ездили мы в Чехов.. |
|
|
А.Камю "Чума" |
|
августовские заметки |
|
|
Италия |
|
|
Без заголовка |
Порой действительно не хватает слов, чтобы выразить всю любовь и благодарность людям вокруг. И вместо этого я смотрю на штору, на то, как лучи солнца пытаются пробиться через нее, через эту сантиметровую тьму, и жду. Может мимо пройдет кто-то и я крикну ему или ей «спасибооо тебе за всё!». Или вдруг подставится под мои губы чей-то лоб и я его поцелую. Или зазвонит телефон и я скажу « люблю тебя очень -очень!».
Спасибо. Спасибо. Спасибо за всё.
|
|
Без заголовка |
Потеря реальности. На полном серьезе сомнение в самом главном: собственном имени, местонахождении, смысле жизни и вкусе еды, не ощутимом более. Верните мне все как было, пожалуйста. А то как-то уже больно внутри становится.
|
|
Без заголовка |
В последнее время смотрю огромное число фильмов. Не знаю, что я надеюсь там подчерпнуть, что найти. Но порой, когда я встречаю реплики, в точности выражающие мое состояние души, казалось бы, невыразимое в словах, я безумно радуюсь. Это все равно, что на необитаемом острове вдруг найти Пятницу. Вдруг найти такого же, как и ты.
Вот и сегодня меня занесло на «Меланхолию» Триера. В этом фильме главная героиня, выходящая замуж и которая по всем законам жизни должна быть счастлива, ужасно не счастлива. Она говорит, что будто бы идет через пряжу, которая цепляет ее руки и ноги. Пряжа..не знаю, этот образ засел в моей голове отчего-то. Серая пряжа. Точнее не описать.
Мне ужасно стыдно за себя и за свое глупое, ничем необоснованное бесконечное уныние. Больше всего мне стыдно за то, что я начинаю в это вмешивать своих близких. Ну почему когда у человека есть всё в этой жизни, он считает своим долгом начать сокрушаться? Что, спрашивается, ему нужно? Нет , не так даже…не в столь глобальных масштабах.. что, черт возьми, мне нужно?
|
|
Дурочка. |
Сны дают нам возможность прожить жизнь другого человека. Я люблю думать, что сны- это реальность, просто не та, к которой привык мой разум.
_______________________________________________________________________________________________________
Легкомысленная дурочка – это лучшее словосочетание, которое может охарактеризовать нашу героиню.
Копна светлых волос, огромные наивные глаза, детские щечки и, конечно же, непременный атрибут любой легкомысленной дурочки, – беспричинный заливистый смех, сопровождающий её, как колокольчик сопровождает корову на лугу.
Жизнь для нее сладка, упоительна. Это постоянная весна, бесконечная игра, сумасшедшая иллюзия.
Удивительно, как она может быть замужем. Да еще и за таким солидным человеком, разъезжающим на такой начищенной черной машине, руки которого созданы только чтобы носить кейс в руке да держать чашку кофе по утрам, но никак не сжимать нежно эти беспокойные пальчики или гладить эти взъерошенные ветром волосы.
Сегодня они идут в театр, название которого она никак не может запомнить. Впрочем, даже если бы ей это и удалось, она тут же попыталась его забыть, как страшный сон. Озвучим же имя этого страшного сна – театр "Родом из блокады». В этот вечер всё в образе её благоверного так и кричит «эй, смотрите, я интеллигент и иду в театр», её же летнее платье не кричит, а тоненьким голосом напевает «шибум-шибум – ла-ла-ла-ла».
Отчего оно поет? Возможно, из-за такой чудесной погоды, солнечной и ветреной. А возможно и оттого, что на заднем сиденье этой шикарной машины лежит небольшой рюкзак, в который наша героиня положила на скорую руку всё самое необходимое: еще одно поющее платье, зубную пасту с щеткой и конверт с билетом до Минска.
Тем временем человек справа от нее, в кричащем костюме, злится. Кажется, это от того, что машину негде припарковать. «Я сейчас! Спрошу у него, как проехать на парковку». Хлопает дверью и наконец-то костюмный крик затихает. Ровно три секунды она наслаждается тишиной, закрыв глаза, затем хватает рюкзак, вылезает из машины и уходит. Её путь лежит по питерским улочкам, темным и унылым даже в летние вечера. Кругом очень тихо и слышен только ее тоненький заливистый смех. Да нет же, она не сумасшедшая. Просто лица людей такие смешные. А она такая свободная. А эта улочка такая медовая, что хочется непременно рисовать её.
Нищенка просит у нее денег. В рюкзаке нет ни рубля. Жалко, она дала бы ей сейчас сотни, тысячи рублей.
Она останавливается перед старым заброшенным домом и внимательно разглядывает его. Эта конструкция даже чем-то похожа на нашу беглянку: те же наивные глаза, детские щеки и поющий наряд. Она залезает внутрь и садится на какое-то подобие стремянки. Долго, очень долго девушка смотрит в никуда, и вот уже кажется, что она всегда тут сидела и просидит тут еще вечность. Но вдруг её надрывный голос режет тишину напополам:
-Любовь – это провааааал!
И дом тут же соглашется с ней:
-ваааал! –аааал-аал..
Она закрывает руками лицо и плачет.
Потом она берет свой рюкзак и бежит обратно. Свой рюкзак она отдает нищенке, а к театру "Родом из блокады» она добирается, когда спектакль уже окончен.
- Где же ты была? – скажет муж, снимая неудобный пиджак.
И в ответ она зальется своим глупым смехом.
|
Без заголовка |
Наверно, это ненормально, когда так вот кидает из одного состояние в другое: от детской восторженной эйфории до унылой осенней хандры.
И поддаваясь очередному такому унынию, ты вводишь в поисковике «любовь прошла», читаешь 9 признаков увядания чувств и понимаешь – про тебя. Все 9 пунктов.
А что-то внутри, что-то такое детское и восторженное, сопротивляется, не верит, закрывает глупый браузер и велит заварить себе чаю, и непременно положить на тарелочку огромный кусок торта.
Видеть его – испытывать нежность и одновременно усталость от нежности.
Говорить с ним – испытывать радость от близости и раздражение от пропасти между друг другом.
Держать его за руку – счастье от ощущения, что тебя любят, и вместе с тем это стыд за то, что ты - то его руку сжимаешь неискренне.
А гуляя с ним по Большому Никитскому, ты еще больше заворачиваешься в свой кокон черствости и пытаешься не замечать надпись огромными буквами на плакате «счастливая семья - это прожитые вместе годы любви», которая как на зло назойливо маячит то тут то там.
И тем не менее, для себя я знаю, что это всего лишь этап наших отношений. Я его переживу, и всё будет как прежде. Потому что любовь не проходит. И потому что восторженный ребенок внутри меня всегда нравился мне больше.
|
|
пинок |
Вот так сидишь, киснешь , вязнешь в кисельных своих днях , а потом со всего размаху как даешь себе пинка …и опа! Живешь, летишь, смеешься, кричишь от счастья. Ну если честно, в этот раз пинок принадлежал вовсе не мне.
Всё видимо началось с того, что меня взяли за шкирку и выкинули ночью на стартовую площадку у Динамо друзья: велоночь – это грандиозно, нельзя такое пропускать, даже если и надо проехать 23 км, а ты катаешься на велосипеде всего-то пару месяцев. Вызов брошен. Я гордо стою у своего велосипеда уже в предвкушении очередных синяков на ногах и прилюдного позора. Одно успокаивает : мы поедем в самом конце, а это значит, что возможно никто кроме меня самой не пострадает по моей вине. Конечно же, я впечатывалась в каждый второй бордюр, а те, кто отставал от людей, тут же потенциально становились моей жертвой. Тем не менее я ощущала себя человеком-легендой, спортсменкой-комсомолкой, счастливой ленойкудряшовой. А когда мы таки решили развернуться и поехать домой, совесть ни капли не была против, наоборот осознание героизма своего поступка было в тот момент на высоте. Однако как только мы развернули наши велосипеды в обратную сторону, вдруг, самым непонятным образом, вся толпа людей ( а это кстати больше 5 тысяч человек) вдруг тоже развернулась…ииии…мы вдруг стали первыми))) Возможно, сама судьба говорила нам остаться и продолжать этот тягостный путь, возглавив эту безумную толпу активистов..кто знает…Ведь мы всё равно свалили. Я бы даже сказала, гордо свалили.
Вообще, об очень многом хочется написать здесь. Но почему –то мысли сразу же разбегаются и прячутся, как только я пытаюсь их напечатать. Но про самое главное событие за это время я всё же скажу: я записалась в музыкальный колледж. Я давно заметила, что музыка будит душу. А мне просто необходимо снова ощущать мир сквозь призму нот и ритмов.
Сегодня я ухожу спать , влюбленная в этот мир , в эту подушку и , уже заранее, в завтрашний день.
|
|
Форд-баярд |
Старение – это прохождение времени сквозь тебя. Оно оставляет следы на коже, на руках, в глазах, в памяти. Это ведь не страшно. Всего лишь следы. С ними можно жить и быть счастливой.
И всё же не хочется расставаться с молодым безумием, которое вокруг меня сейчас, хочется наоборот его культивировать в себе всеми возможными способами. И, как говорится в одной небезызвестной рекламе, хочется не дать себе засохнуть.
Вся эта неделя у меня прошла под саундрек из передачи Форд – Баярд.
- Паспарту, сколько у нас ключей?
И вот икры напряжены и дыхание начинает сбиваться – мы бежим. Мы бежим, чтобы успеть на поезд в Киев и затем, спустя два дня то же повторяется, но уже с поездом в Москву. Мы бежим в метро, чтобы успеть до его закрытия, потому что только будучи такими молодыми и безумными можно оказаться в час ночи на Арбате, без машины и с роллами за щекой. Бег – это практически полет. Какие-то невидимые крылья расправляются позади тебя.
А еще сегодня впервые за мою жизнь мне в автобусе дали счастливый билетик. И пускай мы сегодня зря вставали в 5 утра ради экскурсии в Оптину Пустынь, которая, по загадочным обстоятельством, не состоялась. Пускай сегодня лужи не давали покоя моим обнаженным пальцам ног. Пускай вегетарианский гамбургер оказался не таким вкусным, как я ожидала. Сегодня я жила. И это не заслуга билетика, который, если уж быть откровенной, принес мне сплошные невезения. Жизнь всё же не в ленивом везении и бездействии, а в постоянном принятии решений, в живой мысли, в глубоких чувствах. Не бояться и, главное, не лениться принимать решения, бежать, пропуская через себя ветер и время - вот такие очередные банальные выводы, сделанные мною за этот день.
|
|
Без заголовка |
Когда наконец-то удается вылезти из своей унылой берлоги, свет поначалу слепит в глаза, ты щуришься и в первые секунды хочешь залезть обратно. Но если вдруг каким-то скромным усилием воли тебе всё же удастся себя убедить двигаться дальше, то ты начинаешь чувствовать жизнь и со всем ужасом осознавать, насколько там, в той самой норе, была не жизнь. Под палящими лучами, в гору, с обветренными губами – главное идти. Еще большее наслаждение от совершенной красоты вокруг получаешь, когда от тебя требуются усилия для его достижения.
Поездка в Киев встряхнула меня.
Год назад я закрыла глаза и до сих пор не могу их открыть, хоть и очень этого хочу. Но даже сквозь веки я чувствую свет куполов храмов, улыбки друзей и голубое небо над головой. Господи, спасибо тебе за то, что ты всё это даешь мне. И прости меня, что не хватает ума всё это брать, всем этим дорожить. Я научусь, обязательно научусь.
А пока мои мысли хотят вытанцовывать па под стук колес поезда, мои ноги хотят идти и идти по брусчатке, хотят, чтобы их обняла и не отпускала та самая приятная усталость, которая исчезает только когда вытягиваешься на кровати без сил шевелиться, говорить, думать. И больше всего я хочу стать сильной духом. Там где сильный дух – там всё.
|
|
Без заголовка |
По-моему моё жизнелюбие немного прихрамывает вот уже почти неделю.
Боюсь, что люди в белых халатах добьют беднягу до конца, так что оно и ползать даже не сможет.
В такие моменты как никогда нуждаешься в проявлениях любви. И чтобы по голове побольше гладили да в макушку целовали
|
|
Скиталец и покой |
Искать бесполезно мне встречи с тобой
Из рук вырывают ветра все попытки мои.
Я кроткий скиталец ,найти мне покой
Возможно одним лишь путем – идти и идти.
Я с детства рожден беспокойным таким
Мне тягостно было смотреть на людей
Я плакал, кричал, я хотел быть один.
Встречали везде меня взглядом судей.
Я душу спасти в скитаньях желаю,
Лишив любви близких, её закалить.
Себя столько лет я дорогой спасаю,
Чтобы просто понять, как же хочется жить.
Стирая подошвы в пустыне безлюдной
мне б от одиночества так одичать,
Чтоб мог о покое и жизни уютной
я наконец-то снова мечтать.
"Странник светлого града", Н. Рерих.
|
Без заголовка |
Сегодня прочитала в стотысячный раз, что любовь обязательно однажды проходит. Она сменяется другими вещами: привязанностью, обязанностью, безысходностью, порой ненавистью , покорностью и еще многими-многими такими вот печальными «-стью». Не знаю, как там бывает у всех, но я этого не допущу. Больше всего на свете я боюсь потерять это чувство. Если вдруг однажды я решу, что вот оно и наступило - то самое мгновение, о котором пишут бессердечные психологи,-, решу, что разлюбила, , что пора снять розовые очки и начать трезво мыслить, то я буду ошибаться. Нельзя разлюбить, можно лишь позабыть, как любишь. И возродить любовь, если есть чему возрождаться, всегда можно. Я не хочу забывать то, что испытываю сейчас, как сильно я люблю, как постоянно хочу быть с ним рядом, какой он добрый и хороший. Как он неожиданно берет мою руку и целует её. Как он, только распрощавшись со мною после трехчасовой болтовни по телефону, вновь перезванивает мне и говорит, что любит. Как каждый раз, когда что-то идет не так ( проблемы из-за прогулов в универе, недовольство самой собой, просто дурацкое настроение) я утешаю себя мыслью, что у меня есть Андрей, что я люблю и любима, и это самое важное. Недавно кстати мы ездили в Тулу, и погода была солнечной, а небо голубым. Андрей учил меня варить сосиски ( да-да…), заставлял пить чай, смотрел со мной «прожекторперисхилтон» и очень много обнимал. А еще мы ездили в Ясную Поляну. Очень красивые места, я рада, что нам довелось там побывать вместе. Вдвоем везде хорошо. За эти 2 с лишним года Андрей для меня стал еще более родным человеком, хотя, казалось бы, роднее не придумаешь. В общем, где-то полтора года назад я писала уже похожую заметку в дневнике. За это время мало что изменилось, разве что любовь стала крепче, а вера в ее бесконечность -сильнее.
|
|
Без заголовка |
эти деревья зовутся тополем!
вот такое важное открытие на ночь глядя.
|
|
хорошо- ту би континью |
И всё же хотелось бы узнать, как называются такие деревья, насаженные вдоль дорог и на ветках которых висят, а потом от ветра падают под ноги, зеленые «гусеницы». Дело в том, что после ночного дождя эти деревья очень вкусно пахнут. Я это заметила сегодня утром ,когда вышла из дома. В моей памяти уже начинал стираться этот запах, но он внезапно ожил для меня сегодня, принеся с собой море детских воспоминаний, промелькнувших в моей голове буквально за секунду и растворившихся в этом же запахе вместе со всеми моими тревогами и печалями. Таких деревьев очень много было во дворах Воскресенска. От того и щемит где-то внутри от этого запаха.
Прошлое всегда будет со мной, в таких вот «гусенечных» деревьях, полароидных фотографиях, «Зеленой карете» Елены Камбуровой и в пышных плюшках.
Недавно приснился сон. Действие происходит в разрушенном будущем, где от домов, людей и цивилизаций остался только песок и руины и, не знаю каким чудом, я. Некая фирма (видимо, тоже чудесным образом, оставшаяся в живых) занимается восстановлением прошлого. А так как я единственный человек из предыдущего поколения, в памяти которого еще более-менее уцелели московские кремли, фасады домов и детские площадки, то эта фирма наняла меня для разработки проектов. Но, оказывается, что в молодости я, будучи художницей, имела целую папку проектов городов, нарисованных собственной рукой. И теперь нужно всего лишь провести раскопки ,найти папку и начинать строить. Спустя некоторое время папка – кожаная окаменевшая толстенная книга – найдена. Таким образом, во сне я строю в будущем настоящее по проектам прошлого.
А на улице скоро будет гроза и дождь. Должна сказать, что я на все сто процентов разделяю любовь Тютчева к майскому грому. Он призван разбудить всё то, что за зиму успело заснуть у меня в душе. Помимо дождя эта же задача посильна вечерним посиделкам в машине вместе с Андреем и нетбуком на коленках. Ноги затекают, жутко неудобно, но зато всегда можно подергать за пальцы любого человека и послушать его сказку про девочку, джинна и волшебный бездонный холодильник. Кстати говоря, мы снова собираемся в Питер на эти выходные - весьма спонтанное решение, как раз из разряда тех, которые я люблю. В мае там душераздирающе прекрасно, а на улицах столько странных людей, что, право, даже теряешься и не знаешь, кого лучше сфотографировать.
Что может сделать жизнь еще прекраснее? Да разве только письмо на почте от преподавателя, в котором говорится, что завтра занятий не будет. Вот так. Полюби жизнь и она полюбит тебя.
|
Без заголовка |
Ему должно быть около 30, он очень худой и невысокого роста, а на его макушке уже намечается лысина. Его правая рука в каком-то сомнении, она поправляет куртку, сжимает и разжимает пальцы, чешет переносицу. Скорее всего, рука бы успокоилась, если бы эта миниатюрная левая ручка слева взялась бы за нее. Сама же хозяйка миниатюрной ручки нервно поправляет пряди волос, которые беспощадно путает сильный вечерний ветер, старается загородить от его разрушительной силы букет цветов, белых , как и ее новое пальто. И вот они останавливаются и разворачиваются друг к другу. Последующие кадры , к сожалению утрачены- моё внимание привлекли большие капли дождя, забарабанившие по стеклу машины. А когда я очнулась, то видела ,как мужчина еще пару секунд смотрел ей в след, а потом развернулся и пошел своей дорогой. Хотя даже не пошел, а полетел. Правая рука уже не сомневалась, она парила вместе с мужчиной. А разрумянившееся лицо его растянулось в улыбке, и он даже будто бы хохотал про себя. Весна.
|
|
хорошо |
Вот уже второй день я занята «dolce far niente» - сладким ничегонеделанием, как это принято у итальянцев. Море часов свободы и отсутствия «надо». И я ныряю в это лазурное море с головой, ощущая приятную прохладу воды и соленый запах счастья. Вот такой он, мой май. Мне нравится закрывать глаза на пару секунд и идти так по асфальту, подставив лицо солнцу и жизни вокруг. И жизнь в таком случаю ко мне всегда благосклонна: я не врезаюсь в столбы, не спотыкаюсь. Она как бы говорят «да-да, наслаждайся мною, бери всё от меня и будет тебе великое счастье». Великого счастья не будет, оно уже здесь. Сегодня вечером я пойду кататься на велосипеде с Андреем, через полчаса ко мне приедет папа и мы всей семьей будем пить чай на кухне, послезавтра ко мне приедет подруга, чтобы разделить моё счастье, а во вторник я поеду на шашлыки.
И вот еще кое-что. Сегодня с утра я встретила Санта-Клауса. Да-да, я не упоминала раньше о нем ничего, но это не значит, что я его не встречала и раньше. Я его встретила еще в первый день нашего переселения на Савеловскую. Он шел впереди меня, бодрой походкой высокого толстого великана, а его белоснежные волосы и борода, именно не седые, а белоснежные, как улыбка у афроамериканца, практически ослепили меня. Естественно, ко всему прочему, он носил круглые маленькие очки. Как и любой Санта-Клаус с новогодней открытки. Еще тогда я поразилась этому странному явлению на Савеловской. С тех пор я достаточно часто встречаю здесь Санту. А сегодня он был просто бесподобен: в джинсовой жилетке, джинсовых шортах, в своих круглых маленьких очках и белоснежной бородой, которая еще больше ослепила меня из-за бликов солнца на ней. Майский Санта. Конечно же, я знаю, что скорее всего это просто человек ну очень похожий на старого добряка, разъезжающего на оленях и с подарками в мешке, но все же я на 5..нет..даже на 10 процентов хочу допустить..ну…а вот может…может быть есть то самое чудо? Ну вот кто же знает, как там всё наверняка устроено…И еще жалко, что я уже не ребенок. Так бы я могла подойти к нему и поинтересоваться, а не Санта ли случайно он. А так , 21-летней мне, не солидно уже.
Да и мысли такие в общем-то тоже весьма не солидны. Но они есть. И они, эти самые несолидные непричесанные мысли, греют мне душу.
|
|
Саша Соколов. "Школа для дураков" |
О Саше Соколове.
Мать Александра Соколова родом из Сибири. Отец из Пензы, служил заместителем военного атташе в советском посольстве Канады. В 1947 семья Соколовых переехала в Москву. Будущий писатель учился в школе № 596, в 1962 году поступил в Военный институт иностранных языков, откуда ушёл в 1965.
В этом же году 12 февраля стал участником литературного объединения СМОГ, организованного в библиотеке им. Фурманова. Под псевдонимом Велигош опубликовал стихи в самиздатском журнале смогистов «Авангард». В 1967 году поступил на факультет журналистики МГУ, на третьем курсе перешёл на заочное отделение.
С 1969 по 1971 работал корреспондентом в газете «Литературная Россия». Литераторов лично почти не знал, никаких связей у него не было.
Соколов предпринимает несколько попыток сбежать из Союза. Его задерживают при попытке пересечь советско-иранскую границу и сажают в тюрьму — длительного срока удается избежать только благодаря родительским связям.
Вскоре после рождения дочери Александры в 1974 году его первый брак распался. Вторую жену, австрийку Иоханну Штайндль, он встретил в ту пору, когда она преподавала немецкий язык в Московском университете. Она провезла контрабандой текст «Школы для дураков» на Запад. Лишь после того, как Штайндль в 1975 году начала голодовку в Вене, Соколов получил разрешение покинуть Советский Союз. В конце 1976 года, вскоре после выхода его первого романа в американском издательстве «Ардис», писатель перебрался из Вены в США. «Школа для дураков» получила лестный отзыв Владимира Набокова в письме к Карлу Профферу: «обаятельная, трагическая и трогательнейшая книга». В марте 1977 года Иоханна Штайндль родила Соколову сына, который впоследствии стал журналистом. Кроме того, у него есть вторая дочь по имени Мария Гольдфарб, появившаяся на свет в 1986 в Нью-Йорке, она стала художницей. Позже Саша Соколов сочетался браком ещё несколько раз, а теперь женат на американке Марлин Ройл, тренере по гребле.
Соколов долгие годы жил в Америке, временами выезжая в Европу. После публикации «Между собакой и волком» (1980) и «Палисандрии» (1985), он перестает печататься и начинает писать в стол, благодаря чему вскоре получает репутацию «русского Сэлинджера». По слухам, рукопись четвёртого романа погибла в сгоревшем дотла доме в Греции, где он писался.
В Россию эпизодически приезжал в 1989 и 1996 годах. В 1990 году стал сопредседателем всесоюзной ассоциации писателей в поддержку перестройки «Апрель».
Стиль и язык писателя.
Писатель Саша Соколов определяет себя как авангардиста "не столько по стилю, сколько по мировоззрению, по способу мышления" и считает, что его "литературное поколение ... имело свою миссию, которая была связана с модернистскими течениями" . Он "верит в авангард" и в то, что "на русской почве он (авангард) может отличиться, как нигде" . Уверенность Соколова основана на существовании в русской культуре сильной авангардной традиции и на совершенно особом отношении этой культуры к речи, интересе собственно к слову, игре словом, на понимании его самоценности. По мнению автора, речь, загнанная в рамки реализма, "несчастна и бездыханна". Убираются рамки, то есть перестает существовать контроль за словом, язык начинает развиваться, появляются новые формы. Соколов не только мечтает "увидеть что-либо новое в плане языка" ("Я по специальности, так сказать, стилист и пекусь в основном об этом".Писатель, на наш взгляд, добивается в своем творчестве значительных сдвигов в плане сохранения самобытности русского языка. Находясь долгие годы в эмиграции в чужой языковой среде, он ищет спасение в языке ("родина превращается в язык).
"Его русский язык гибок и богат на удивление, - пишет Т.Толстая, - он словно бы открыл в нем такие закоулки, оттер от пыли такие оттенки и отливы, которых мы не замечали". Писатель сам указывает на носителя традиции, продолжателем которой он является. Это В.Набоков, интересующий Соколова в первую очередь как стилист: "Набоков работает с языком, как и я вижу свою основную задачу - развитие языка. А язык заключает в себе все, все концы и начала: язык сам по себе насыщен чувствами, идеями".
Писатель говорит, что несколько лет, проведенных им в деревне, среди стариков, не прочитавших в своей жизни ни одной книги, кроме Библии, дали ему больше, чем пять лет университета: "Старики подкованы Новым Заветом, молитвами, Евангелием, которые знают почти наизусть. Духовная традиция не нарушена, живость мысли сохраняется. Литературная традиция заменяется устной: сказы, бывальщины, словотворчество" . Из сказок, бывальщин, скороговорок, словотворчества вырастает проза Саши Соколова, авангардиста по собственному признанию, который, кстати, заметил, что Гоголь, "вышедший из народных преданий был авангардистом своего времени".
"Школа для дураков"- роман русского писателя-эмигранта Саши Соколова (1974), один из самых сложных текстов русского модернизма и в то же время одно из самых теплых, проникновенных произведений ХХ в. В этом смысле "Школа для дураков" напоминает фильм Андрея Тарковского "Зеркало" - та же сложность художественного языка, та же автобиографическая подоплека, те же российские надполитические философские обобщения.
Роман "Школа для дураков", созданный автором в 1975 году и опубликованный в 1976 в США, где писатель находился в эмиграции, стал доступен русскому читателю в конце восьмидесятых. "Это книга об утонченном и странном мальчике, страдающем раздвоением личности..., который не может примириться с окружающей действительностью", - так пишет о романе сам писатель. Соколов создает современный "роман воспитания". Взросление происходит по мере накопления опыта. "Школа" - это и есть процесс приобретения опыта, его переживание и осмысление. Безусловно, важнейший в романе мотив школы. Школа - это не только специальная школа ("школа для дураков"). Это и литературная школа писателя. Это и школа для читателей, прошедших, проходящих, станущих проходить "науку жизни" вместе с Сашей Соколовым. Школа - это и клишированность мышления, воспитания. И с этим связана любовь к перечислениям и обилие кусков текста, представляющих собой как бы отрывки из учебника русского языка. Школа - это и погружение в "чужое слово" и преодоление его стереотипов, штампов, клише, и возможность от них избавиться только одним способом - обыгрывая.
"Школа для дураков" - это метафора мироустройства, с которым не согласны ни герой, ни его автор. Если герой "пытается сбежать на природу, на дачу, в "страну вечных каникул", вырваться не только из школы, но и из самой истории, которая тащит его не туда, куда ему надо, а туда, куда надо всем" , то автор, также тоскующий по свободе, создает текст, сама форма которого свободна: поток сознания. Не случайно о публикации романа на родине в конце 70-х годов речи идти не могло. Не случайно и то, что роман создается Соколовым в ситуации, когда писатель сам пытался бежать "из самой истории", чтобы стать свободным, а значит иметь возможность писать: "Школу для дураков" я написал в России, на Волге. Я работал там егерем в одном лесном хозяйстве... Решил жить за городом, на воле"
«Школа для дураков».
Сюжет "Школы для дураков" почти невозможно пересказать, так как, во-первых, в нем заложена нелинейная концепция времени-памяти (так же как и в "Зеркале" Тарковского) и, во-вторых, потому, что он построен не по сквозному драматическому принципу, а по "номерному". Это музыкальный термин; по номерному принципу строились оратории и оперы в ХVII - ХVIII вв.: арии, дуэты, хоры, речитативы, интермедии, а сквозное действие видится сквозь музыку - музыка важнее. Вот и в "Школе для дураков" - "музыка важнее". Между сюжетом и стилем здесь не проложить и лезвия бритвы (позднее сам Соколов назвал подобный жанр "проэзией").
Музыкальность, между тем, задана уже в самом заглавии: "школами" назывались сборники этюдов для начинающих музыкантов ("для дураков"). Но в русской культуре Иванушка-дурачок, как известно, оказывается умнее всех, поэтому название прочитывается еще как "школа высшего мастерства для прозаиков", какой она и является. Другой смысл названия, вещный - это, конечно, метафора "задуренной большевиками" России.
В центре повествования рассказ мальчика с раздвоенным сознанием, если называть вещи своими именами - шизофреника. Между тем за исключением того факта, что с определенного времени герой считает, что их двое, и порой не отличает иллюзию, собственную мечту от реальности, в остальном это удивительно симпатичный герой редкой духовности и внутренней теплоты и доброты.
Действие "Школы для дураков" перескакивает с дачи, где герой живет "в доме отца своего", прокурора, фигуры крайне непривлекательной, в город, в школу для слабоумных. Герой влюблен в учительницу Вету Аркадьевну. У него есть также любимый наставник Павел (Савл) Петрович Норвегов, учитель географии, влюбленный, в свою очередь, в ученицу спецшколы Розу Ветрову. Впрочем, реальность этих "женских персонажей" достаточно сомнительна, так как Вета Аркадьевна Акатова в сознании героя легко превращается в "ветку акации", а последняя - в железнодорожную ветку, по которой едут поезда и электрички из города на дачу. А Роза Ветрова тоже легко "географизируется" в "розу ветров" - профессиональный символ учителя Норвегова, любимца всех учеников, разоблачителя всякой фальши и неправды, за что его ненавидят другие учителя и директор Перилло.
В центре сюжета-стиля три узла: влюбленность героя в учительницу и связанные с этим внутренние переживания и эпизоды, например явно виртуальное сватовство у отца учительницы, репрессированного и реабилитированного академика Акатова; превращение героя в двоих, после того как он сорвал речную лилию "нимфея альба" (Нимфея становится с тех пор его именем); alter ego Нимфеи выступает как соперник в его любви к Вете Аркадьевне; наконец, история увольнения "по щучьему велению" и странная смерть учителя Норвегова, о которой он сам рассказывает своим ученикам, пришедшим навестить его на даче.
Все остальное в "Школе для дураков" - это, скажем так, безумная любовь автора к русскому языку, любовь страстная и взаимная.
"Школе для дураков" предпосланы три эпиграфа, каждый из которых содержит ключ к сюжетно-стилистическому содержанию романа.
Первый эпиграф из "Деяния Апостолов": "Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних ?".
Сюжетно этот эпиграф связан с фигурой Павла (Савла) Петровича, обличителя школьной неправды и фальши, которого за это уволили "по щучьему". Стилистически эпиграф связан со стихией "плетения словес", стиля, господствующего в русской литературе ХVI в., с характерными нанизываниями однородных словосочетаний, что так характерно для "Школы для дураков". Сравним:
"Опиши челюсть крокодила, язык колибри, колокольню Новодевичьего монастыря, опиши стебель черемухи, излучину Леты, хвост любой поселковой собаки, ночь любви, миражи над горячим асфальтом (...) преврати дождь в град, день - в ночь, хлеб наш насущный дай нам днесь, гласный звук сделай шипящим".
А вот фрагмент знаменитого "Жития Сергия Радонежского" Епифания Премудрого (орфография упрощена):
"Старец чюдный, добродетлми всякыми украшень, тихый, кроткый нрав имея, и смиренный добронравный, приветливый и благоуветливый, утешительный, сладкогласный и целомудренный, благоговейный и нищелюбивый, иже есть отцамь отець и учителем учитель, наказатель вождем, пастыремъ пастырь, постникам хвала, мльчальникам удобрение, иереам красота" (ср. также измененные состояния сознании).
Второй эпиграф представляет собой группу глаголов-исключений, зарифмованных для лучшего запоминания:
гнать, держать, бежать, обидеть,
слышать, видеть и вертеть, и дышать
и ненавидеть, и зависеть и терпеть.
Сюжетно этот эпиграф связан с нелегкой жизнью ученика спецшколы - в нем как бы заанаграммирован весь его мир. В стилистическом плане этот стишок актуализирует мощную стихию детского фольклора - считалок, прибауток, переделанных слов, без понимания важности этой речевой стихии не понять "Школу для дураков". Весь художественный мир романа состоит из осколков речевых актов, жанров, игр (см. теория речевых актов, прагматика, языковая игра), он похож на изображенный в романе поезд, олицетворяющий поруганную и оболганную Россию:
"Наконец поезд выходит из тупика и движется по перегонам России. Он составлен из проверенных комиссиями вагонов, из чистых и бранных слов, кусочков чьих-то сердечных болей, памятных замет, деловых записок, бездельных графических упражнений, из смеха и клятв, из воплей и слез, из крови и мела (...) из добрых побуждений и розовых мечтаний, из хамства, нежности, тупости и холуйства. Поезд идет (...) и вся Россия, выходя на проветренные перроны, смотрит ему в глаза и читает начертанное - мимолетную книгу собственной жизни, книгу бестолковую, бездарную, скучную, созданную руками некомпетентных комиссий и жалких оглупленных людей".
Третий эпиграф: "То же имя, тот же облик" - взят из новеллы Эдгара По "Вильям Вильсон", в которой героя преследовал его двойник, и когда герою наконец удалось убить двойника, оказалось, что он убил самого себя. Здесь также важен не названный, но присутствующий в романе как элемент интертекста рассказ Эдгара По "Правда о случившемся с мистером Вольдемаром", где человек от первого лица свидетельствует о собственной смерти, так же как учитель Норвегов с досадой рассказывает ребятишкам, что он, по всей вероятности, умер "к чертовой матери".
Центральный эпизод "Школы для дураков" - когда мальчик срывает речную лилию и становится раздвоенным. Срывание цветка - известный культурный субститут дефлорации. Смысл этой сцены в том, что герой не должен был нарушать "эйдетическую экологию" своего мира, в котором каждая реализация несет разрушение. В то же время это сумасшествие героя становится аналогом обряда инициации, посвящения в поэты, писатели. Именно после этого Нимфея видит и слышит, подобно пушкинскому пророку, то, чего не видят и не слышат другие люди:
"Я слышал, как на газонах росла нестриженая трава, как во дворах скрипели детские коляски, гремели крышки мусоропроводных баков, как в подъезде лязгали двери лифтовых шахт и в школьном дворе ученики первой смены бежали укрепляющий кросс: ветер доносил биение их сердец (...). Я слышал поцелуи и шепот, и душное дыхание незнакомых мне женщин и мужчин".
Ср.:
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
("Пророк" А.С. Пушкина)
С точки зрения здравого смысла в романе так ничего и не происходит, потому что время в нем движется то вперед, то назад, как в серийном универсуме Дж. У. Данна (см. серийное мышление, время). "Почему, - размышляет сам герой, - например, принято думать, будто за первым числом следует второе, а не сразу двадцать восьмое? да и могут ли дни вообще следовать друг за другом, это какая-то поэтическая ерунда - череда дней. Никакой череды нет, дни проходят, когда какому вздумается, а бывает, что несколько сразу" (ср. событие). Это суждение - очень здравое на закате классического модернизма: оно окончательно порывает с фабульным хронологическим мышлением, отменяет хронологию.
"Школа для дураков" - одно из последних произведений модернизма, и как таковое оно глубоко трагично. Но оно также одно из первых произведений постмодернизма и в этой второй своей ипостаси является веселым, игровым и даже с некоторым подобием "хэппи-энда": герой с автором идут по улице и растворяются в толпе прохожих.
Так или иначе, это последнее великое произведение русской литературы ХХ в. в традиционном понимании слова "литература".
Цитаты из книги «Школа для дураков».
- Я увидел маленькую девочку, она вела на веревке собаку – обыкновенную, простую собаку – они шли в сторону станции. Я знал, сейчас девочка идет на пруд, она будет купаться и купать свою простую собаку, а затем минует сколько-то лет, девочка станет взрослой и начнет жить взрослой жизнью: выйдет замуж, будет читать серьезные книги, спешить и опаздывать на работу, покупать мебель, часами говорить по телефону, стирать чулки, готовить есть себе и другим, ходить в гости и пьянеть от вина, завидовать соседям и птицам, следить за метеосводками, вытирать пыль, считать копейки, ждать ребенка, ходить к зубному, отдавать туфли в ремонт, нравиться мужчинам, смотреть в окно на проезжающие автомобили, посещать концерты и музеи, смеяться, когда не смешно, краснеть, когда стыдно, плакать, когда плачется, кричать от боли, стонать от прикосновений любимого, постепенно седеть, красить ресницы и волосы, мыть руки перед обедом, а ноги – перед сном, платить пени, расписываться в получении переводов, листать журналы, встречать на улицах старых знакомых, выступать на собраниях, хоронить родственников, греметь посудой на кухне, пробовать курить, пересказывать сюжеты фильмов, дерзить начальству, жаловаться,что опять мигрень, выезжать за город и собирать грибы, изменять мужу, бегать по магазинам, смотреть салюты, любить Шопена, нести вздор, бояться пополнеть, мечтать о поездке за границу, думать о самоубийстве, ругать неисправные лифты, копить на черный день, петь романсы, ждать ребенка, хранить давние фотографии, продвигаться по службе, визжать от ужаса, осуждающе качать головой, сетовать на бесконечные дожди, сожалеть об утраченном, слушать последние известия по радио, ловить такси, ездить на юг, воспитывать детей, часами простаивать в очередях, непоправимо стареть, одеваться по моде, ругать правительство, жить по инерции, пить корвалол, проклинать мужа, сидеть на диете, уходить и возвращаться, красить губы, не желать ничего больше, навещать родителей, считать, что все кончено, а также – что вельвет (драпбатистшелкситецсафьян) очень практичный, сидеть на бюллетене, лгать подругам и родственникам, забывать обо всем на свете, занимать деньги, жить, как живут все, и вспоминать дачу, пруд и простую собаку.
- ... несущие на одежде своей снежинки, делятся обычно на два типа: хорошо одетые и плохо, но справедливость торжествует — снег делится на всех поровну.
- зачем то мучают примерами говорят будто кто то из нас когда закончит школу пойдет в институт и станет кто то из нас некоторые из нас часть из нас кое кто из нас инженерами а мы не верим ничего подобного не случится ибо вы же сами догадыветесь вы и другие учителя мы никогда не станем никакими инженерами потому что мы все ужасные дураки
-..то были простые, но такие мучительные вопросы, что я не смог ответить ни на один и решил, что у меня приступ той самой наследственной болезни, которой страдала моя бабушка, бывшая бабушка. Не поправляйте, я умышленно употребляю тут слово б ы в ш а я вместо п о к о й н а я, согласитесь, первое звучит лучше, мягче и не так безнадежно.
-Я не знаю, почему так происходит в жизни, что никак не можешь сделать чего то несложного, но важного.
-И слово «обувь» как «любовь» я прочитал на магазине.
-жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы.
-"Весь город в этих духах. И поздно говорить, сгорая. Но можно писать письма. Всякий раз ставя в конце - п р о щ а й. Радость моя, если умру от невзгод, сумасшествия и печали, если до срока, определенного мне судьбой, не нагляжусь на тебя, если не нарадуюсь ветхим мельницам, живущим на изумрудных полынных холмах, если не напьюсь прозрачной воды из вечных рук твоих, если не успею пройти до конца, если не расскажу всего, что хотел рассказать о тебе, о себе, если однажды умру не простясь - прости. Больше всего я хотел бы сказать - сказать перед очень долгой разлукой - о том, что ты, конечно, знаешь давно сама, или только догадываешься об этом. Мы все об этом догадываемся. Я хочу сказать, что когда-то мы уже были знакомы на этой земле, ты, наверное, помнишь. Ибо река называется. И вот мы снова пришли, вернулись, чтобы опять встретиться."
- ..ученик такой-то, расскажите о рододендронах. Тот начинал что-то говорить, говорить, но что бы он ни рассказывал и что бы ни рассказывали о рододендронах другие люди и научные ботанические книги, никто никогда не говорил о рододендронах самого главного - вы слышите меня, Вета Аркадьевна? - самого главного: что они, рододендроны, всякую минуту растущие где-то в альпийских лугах, намного счастливее нас, ибо не знают ни любви, ни ненависти, ни тапочной системы имени Перилло, и даже не умирают. А если и умирают, то ни о чем не жалеют, им не обидно. И дереву, и траве, и собаке - им тоже. Лишь человеку, обремененному эгоистической жалостью к самому себе, умирать и обидно, и горько.
- Преврати дождь в град, день – в ночь, хлеб наш насущный дай нам днесь, гласный звук сделай шипящим, предотврати крушение поезда, машинист которого спит, повтори тринадцатый подвиг Геракла, дай закурить прохожему, объясни юность и старость, спой мне песню, как синица за водой по утру шла, обрати свое лицо на север…
- Мы отлетаем от станции все дальше, растворяясь в мире пригородных вещей, звуков и красок, и с каждым движением все более проникаем в песок, в кору деревьев, становимся оптической ложью, вымыслом, детской забавой, игрой света и тени. Мы преломляемся в голосах птиц и людей, мы обретаем бессмертие несуществующего.
-...длилость утро средних лет, еще не усталое, бодрое, полное надежд и планктонов на будущее.
- Где-то на поляне расположился духовой оркестр. Музыканты уселись на свежих еловых пнях, а ноты положили перед собой, но не на пюпитры, а на траву. Трава высокая и густая и сильная, как озерный камыш, и без труда держит нотные тетради, и музыканты без труда различают все знаки. Ты не знаешь это наверное, возможно, что никакого оркестра на поляне нет, но из-за леса слышится музыка и тебе хорошо. Хочется снять обувь свою, носки, встать на цыпочки и танцевать под эту далекую музыку, глядя в небо, хочется, чтобы она никогда не переставала. Вета, милая, вы танцуете? Конечно, дорогой, я так люблю танцевать. Так позвольте же пригласить вас на тур. С удовольствием, с удовольствием, с удовольствием! Но вот на поляну являются косари. Их инструменты, их двенадцатиручные косы, тоже блестят на солнце, но не золотом, как у музыкантов, а серебром. И косари начинают косить. Первый косарь приближается к трубачу и, наладив косу, -- музыка играет -- резким махом срезает те травяные стебли, на которых лежит нотная тетрадь трубача. Тетрадь падает и закрывается. Трубач захлебывается на полуноте и тихо уходит в чащу, где много родников и поют всевозможные птицы. Второй косарь направляется к валторнисту и делает то же самое -- музыка играет -- что сделал первый: срезает. Тетрадь валторниста падает. Он встает и уходит следом за трубачом. Третий косарь широко шагает к фаготу: и его тетрадь -- музыка играет, но становится тише -- тоже падает. И вот уже трое музыкантов бесшумно, гуськом, идут слушать птиц и пить родниковую воду. Скоро следом -- музыка играет пиано -- идут: корнет, ударные, вторая и третья труба, а также флейтисты, и все они несут инструменты -- каждый несет свой, весь оркестр скрывается в чаще, никто не дотрагивается губами до мундштуков, но музыка все равно играет. Она, звучащая теперь пианиссимо, осталась на поляне, и косари, посрамленные чудом, плачут и утирают мокрые лица рукавами своих красных косовороток. Косари не могут работать -- их руки трясутся, а сердца их подобны унылым болотным жабам, а музыка -- играет. Она живет сама по себе, это -- вальс, который только вчера был кем-нибудь из нашего числа: человек исчез, перешел в звуки, а мы никогда не узнаем об этом.
-Человек не может исчезнуть моментально и полностью, прежде он превращается в нечто отличное от себя по форме и по сути -- например, в вальс, в отдаленный, звучащий чуть слышно вечерний вальс, то есть исчезает частично, а уж потом исчезает полностью.
- Не поддаваться унынию, – задорно кричал он, размахивая руками, – не так ли, жить на полной велосипедной скорости, загорать и купаться, ловить бабочек и стрекоз, самых разноцветных, особенно тех великолепных траурниц и желтушек, каких так много у меня на даче! Что же еще, – спрашивал учитель, похлопывая себя по карманам, чтобы найти спички, папиросы и закурить, – что же еще?
Знайте, други, на свете счастья нет, ничего подобного, ничего похожего, но зато – господи! – есть же в конце концов покой и воля.
Современный географ, как впрочем и монтер, и водопроводчик, и генерал, живет всего однажды. Так живите по ветру, молодежь, побольше комплиментов дамам, больше музыки, улыбок, лодочных прогулок, домов отдыха, рыцарских турниров, дуэлей, шахматных матчей, дыхательных упражнений и прочей чепухи.
- Наши календари слишком условны и цифры, которые там написаны, ничего не означают и ничем не обеспечены, подобно фальшивым деньгам. Почему, например, принято думать, будто за первым января следует второе, а не сразу двадцать восьмое. Да и могут ли вообще дни следовать друг за другом, это какая-то поэтическая ерунда -- череда дней. Никакой череды нет, дни приходят когда какому вздумается, а бывает, что и несколько сразу. А бывает, что день долго не приходит. Тогда живешь в пустоте, ничего не понимаешь и сильно болеешь.
- Это счастье, но ты не знаешь об этом. Пока не знаешь.
- Выйдя на мост, положи ладонь на перила; они холодные, скользские. А звезды - летучие. А звезды. Трамваи - зябкие, желтые, неземные. Электрические поезда внизу будут просить дорогу у медленных товарняков. Сойди же по лестнице на платформу, купи билет до какой-нибудь станции, где пристанционный буфет, холодные деревянные лавки, снег. За столами в буфете - несколько пьяных, пьющих не переставая, читают друг другу стихи. Это будет зима сквозняков и болезней, и этот пристанционный буфет во второй половине декабрьского дня - тоже будет. И в нем будут петь - дико и хрипло. ... О погоде. Вернее, о сумерках. Зимой в сумерках маленькому тебе. Вот они наступают. Жить невозможно, и невозможно отойти от окна. Уроки на завтра не сделаны ни по одному из предметов известных. Сказка. На дворе сумерки, снег цвета голубого пепла или какого-нибудь крыла, какого-нибудь голубя. Уроки не сделаны. Мечтательная пустота сердца, солнечного сплетения. Грусть всего человека. Ты маленький. Но знаешь, уже знаешь. Мама сказала: и это пройдет. Детство пройдет, как оранжевый дребезжащий трамвай через мост, разбрасывая брызги огня, которого не существует
|
