Цитата сообщения galkapogonina Учимся читать и слышать Свободный стих Геннадия Алексеева



http://oknopoetry.narod.ru/no1/essays.html
Галина Черникова

Свободный стих Геннадия Алексеева:
Петербургский поэт (1932 - 1987), "патриарх петербургского верлибра".

Oсобенности поэтики

Геннадий Алексеев (1932 – 1987) – один из наиболее значимых авторов Петербургской школы верлибра. Подавляющее большинство его текстов – около 80% – написано свободным стихом, преимущественно в чистой форме. Своеобразие поэтической манеры этого автора очевидно каждому, кто знаком с его сборниками «На мосту» (Л., 1976), «Высокие деревья» (Л., 1980), «Пригородный пейзаж» (Л., 1986), «Обычный час» (М., 1986), «Я и город» (Л., 1991), а также с его журнальными публикациями. Без преувеличения, мы можем говорить об огромном влиянии этого автора на формирование питерского верлибра как направления.

Эпичность в сочетании с ироническим началом и использованием развернутых метафор – основная черта поэтики Геннадия Алексеева. Автор ведет постоянную игру с читателем, представляя серьезные ситуации в виде иронических диалогов и зарисовок («Бремя времени», «Урок самоубийства», «Властелин», «В безвоздушном пространстве», «Я жив…»). И наоборот, абсурдные, алогичные сцены часто подаются как реальные и значимые, с точки зрения лирического героя («Вариации на тему о голове», «Глухонемые хулиганы», «Муха», «Прогулка», «Бочка арестантов», «Человек и рыба», «Соблазн»).

Можно сказать, что основной прием, который Алексеев использует в своих текстах, – это нарушение читательского ожидания посредством алогизмов, образной вариативности, а также быстрой смены настроений лирического субъекта. В качестве примера приведем стихотворение «В розовом платье»:

Ты приснилась мне
в розовом платье
но ты могла бы и не сниться мне
в розовом платье
ты могла бы присниться мне
в синих джинсах
и в белом свитере
почему ты не приснилась мне
в таком наряде
отвечай!

ладно
приснись мне в розовом платье
еще разок[1].

Каждая последующая фраза лирического субъекта нейтрализует предыдущую, поскольку логическое развертывание текста постоянно нарушается. Возникает ощущение, что герой и сам не знает, чем кончится его монолог. При этом ключевая фраза («ты приснилась мне») варьируется в зависимости от смены эмоционального состояния лирического «я»: «ты могла бы и не сниться мне» → «ты могла бы присниться мне» → «почему ты не приснилась мне» → «приснись мне в розовом платье». В результате происходит регулярное переключение внимания читателя, своеобразная перекодировка его оценочной позиции.

Финал текста наглядно демонстрирует, что все сказанное лирическим героем ранее, не имеет для него особенного значения. Цель высказывания совсем иная, а весь предыдущий монолог – смысловое «затемнение», постепенно подводящее читателя к неожиданной развязке.

Читая Геннадия Алексеева, сложно предсказать не только итог стихотворения, но и содержание последующих строк: автор в своих текстах сознательно стремится к эффекту неожиданности и парадоксальности. Верлибрическая система стихосложения позволяет в максимальной степени реализовать возможности «деавтоматизирующего механизма» (по выражению Ю.М. Лотмана), применяя их не только на лексико-семантическом, но и на ритмико-синтаксическом уровне художественного текста.

Гибкий ритм алексеевских верлибров позволяет почти полностью отказаться от традиционных знаков препинания; все элементы интонации передаются через авторское членение на строки и строфы. Полный набор знаков препинания в стихотворениях Алексеева можно обнаружить лишь в его раннем творчестве, что обусловлено стандартами цензуры 60-х и 70-х гг. Тексты, вошедшие в первый поэтический сборник «На мосту», полностью соответствовали пунктуационным нормам. Впоследствии же поэт использовал только восклицательный и вопросительный знаки, тире и двоеточие.

Свободный стих Геннадия Алексеева характеризуется широким диапазоном интонации; в рамках одного текста она может колебаться от нейтральной до лирично-проникновенной, от лирично-проникновенной до иронической и экспрессивной. Это свойство играет немаловажную роль в восприятии «длинных» текстов данного автора, так как полностью исключает монотонность и удерживает «напряжение» текста.

Иногда Алексеев строит свои тексты на основе параллелизма, но даже в этих стихотворениях, подразумевающих жесткую композиционную структуру, мы можем заметить, как далек авторский текст от того, чего ожидает от него читатель. Внешне логическая схема развертывания текста дает «сбой» именно тогда, когда читатель полностью усвоил ход мышления лирического субъекта. Например, в стихотворении «Дождь на дворцовой площади» актуализируется мотив дождя и отношения «асфальта», «туристов», «милиционера» к этому природному явлению. Восприятие дождя здесь можно обозначить как дискомфорт, от которого асфальт становится «скользким», туристы «не вылезают из автобуса», милиционер «прячется под арку». И только в последней строфе появляется «Александровская колонна»:

( … )
Когда дождь,
она никуда не прячется.
Ей приятно
постоять на Дворцовой площади
под дождем[2].

Иронический эффект текстов Геннадия Алексеева часто основан на обыгрывании фразеологизмов, литературных и бытовых штампов («Находка», «Вариация на тему об ушах», «Трепещущая душа», «И еще один Гамлет»).

В стихотворении «Вариация на тему об ушах» происходит своеобразная реализация фразеологизма «развесить уши»: «Прихожу и вижу: / просто ужас какой-то – / все сидят развесив уши». В сознании читателя появляется «картинка», иллюстрирующая буквальное значение фразеологизма. В последующих строфах реализуются другие устойчивые словосочетания, связанные с лексемой «уши»: «хлопать ушами», «уши прижавши». В финале стихотворения появляется синтетический образ «ушастых». Так, путём разложения фразеологизмов, Алексеев создает самостоятельные образы, органично входящие в его поэтическую систему.

Другой подход к нейтрализации штампов наблюдается в стихотворении «Демон». Образ «демона» из поэмы Лермонтова переносится в художественный мир алексеевского верлибра и наделяется совершенно не «демоническими» чертами. «Демон» Алексеева – «глазастый», «лохматый», «мокрый от дождя». Эти эпитеты, с одной стороны, соответствуют традиционному романтическому представлению, с другой – «очеловечивают» демоническую сущность героя. Устрашающий облик видоизменяют в чудаковатый и трогательный.

Диалог, возникающий между лирическим субъектом и Демоном, ещё больше разрушает устойчивый образ:

(…)
– Михаил Юрьевич Лермонтов
здесь живет? –
спросил он.
– Нет, – сказал я, –
вы ошиблись квартирой.
– Простите! – сказал он
и ушел,
волоча по ступеням
свои гигантские,
черные,
мокрые от дождя
крылья.

На лестнице
запахло звездами[3].

По сути, с лермонтовским Демоном ассоциируются только «гигантские крылья». Интеллигентный, печальный и немного забавный персонаж Геннадия Алексеева – полностью самобытен, но интертекстуальная перекличка соединяет два параллельных образа в одно целое. Происходит обновление устойчивых стереотипов, связанных с романтической литературой ХIХ века, нарушение читательского ожидания заключается здесь в расхождении семантических полей и смешении разных временных пластов.

Приём диалога довольно распространен в поэзии Алексеева, что усиливает эпическое начало его текстов и позволяет ярче очертить характер героев. Благодаря интонационным возможностям свободного стиха речь участников диалога звучит абсолютно естественно и ничем не отличается от разговорной. Этот композиционный прием прослеживается в стихотворениях «Восторженный», «Всю жизнь», «Милая», «Я с этим не согласен…», «Диалог», «Сушки», «Притча о гениальности» и др.

Нарушение читательского ожидания у Геннадия Алексеева может проявляться и в смене разных оценочных позиций лирического героя. Так, например, в стихотворении «Купол Исаакия» сначала показана идиллически-красивая картинка (банальная пейзажная зарисовка), которая затем превращается в трагическое олицетворение:

И вдруг я понял,
что этот огромный позолоченный купол
ужасно одинок
и это
непоправимо[4].

Лирический герой поэзии Алексеева целен и, одновременно, многогранен. Он – тонко чувствующий романтик и нестандартно мыслящий иронист. Сочетание ребяческой непосредственности и зрелости ума, созерцательности и активности, насмешки и трагизма всегда присутствует в мироощущении лирического «я» поэта Геннадия Алексеева.

Художественный мир Алексеева всегда заполнен событиями, в нем нет места пустоте. Любая подробность может стать грандиозным явлением, случайная реплика – превратиться в сюжетную линию. Можно согласиться с Б. Романовым, который пишет, что «грустная сказочность, иронический трагизм этого мира романтичны»[5]. В то же время автор всегда уходит от романтических или каких-либо других штампов: его свободный стих максимально «свободен» по своему внутреннему содержанию, носит подчёркнуто игровой характер, исключающий патетику и догматизм.

Поэзия Геннадия Алексеева вариативна: автор может предлагать читателю самые разные варианты возможного развития событий. При этом лирический герой не уверен ни в одном из них, как, например, в стихотворении «Кто же мы такие?»:

еще лишь одноклеточные
или уже моллюски?
еще лишь моллюски
или уже рыбы?
еще лишь рыбы
или уже земноводные
еще лишь земноводные
или уже млекопитающие?
(…)[6].

Образная вариативность также является приемом авторской игры с читательским восприятием. Ни одна из многочисленных версий не подтверждается, а в финале предлагается совершенно новая, которую и выбирает лирический субъект.

Многообразие вариантов приводит к частому использованию повторов и параллелизмов и, соответственно, к увеличению объема текста. Художественный мир стихотворения расширяется, так как в нем отражается не только действительный ход событий, но и все возможные (хотя и не реализованные в финале) сюжетные линии. Иногда, как в верлибре «Эта книга», пять предложенных вариантов сюжета остаются в равной степени возможными для лирического «я», и в рамках текста ни один не является доминантным. Не случайно в заглавии многих алексеевских стихотворений присутствует слово «вариация» («Вариация на тему о неизвестности», «Вариация на тему о радости», «Вариация на тему о человеке», «Вариация на тему о чудовищах», «Две вариации», «Вариация на тему о печали» и др.).

Таким образом, поэт пытается дать как можно более полную картину бытия, в котором нет абсолютной истины и мир существует в соответствии с мышлением каждого конкретного человека.

Тематика поэтического творчества Геннадия Алексеева предельно разнообразна: от разговоров о Вселенной («Вариация на тему о Вселенной») до описания мороженого («Красавице, поедающей мороженое»). При этом процесс поедания мороженого подается подробнее, чем высказывание о космосе.

Поэтика алексеевского верлибра насыщена мифологемами. Библейские и античные образы переплетаются с современностью, иронически обыгрываются, выступают в непривычной роли. Как заметил Б. Романов, «его миф тяготеет к лукавой притче»[7]. Действительно, во многих верлибрах наблюдается синтез притчи, иронического рассказа, а также интертекстуальных отсылок к античности и библейским мотивам («Райские врата», «Стою на перепутье…», «В судный день», «Стихи об ангелах и чертях», «Сизиф», «Катулл и Лесбия», «Вилла Цицерона» и т.д.).

Интертекстуальное начало, ярко выраженное у авторов питерской школы, иногда становится каркасом всего текста. Одним из таких примеров в поэзии Алексеева является стихотворение «Юбилейное», построенное на перечислении имен избранниц поэтов разных эпох.

Поэтический стиль Геннадия Алексеева отличается ясностью и тонким чувством словесного материала. Благодаря пластике свободного стиха поэт приходит к максимальному интонационному и ритмическому самовыражению; каждый текст является иллюстрацией его авторской индивидуальности. Б. Романов пишет о «петербургском чувстве стиля», «питерском интеллигентском просторечии», «ясной лирической мысли» Алексеева. Все эти стилистические особенности входят в алексеевскую поэтику, основанную на «свободной» системе стихосложения.

Геннадий Алексеев, по сути, положил начало Петербургской школе верлибра. Его поэзия оказала влияние на творчество многих питерских авторов. Ю.Б. Орлицкий говорит о «реальном присутствии в петербургском поэтическом пространстве «школы Алексеева», что не подразумевает (…) подражательности, но предполагает последовательное использование суммы приемов, наиболее детально и целенаправленно разработанных основателем современного питерского верлибра»[8]. В настоящее время творчество таких питерских поэтов, как Валерий Земских, Арсен Мирзаев, Дмитрий Григорьев, Виктор Кучерявкин, Борис Констриктор, принято рассматривать сквозь призму алексеевских текстов. Во многом благодаря Алексееву питерский верлибр являет собой сложную вязь образов, интертекстуальных перекличек, ассоциативных рядов и сюжетных линий. Непринужденное изящество, «литературность» стиля, свободное обращение с тропами, богатая интертекстуальность, насыщенность текста мифологемами и топографическими образами Петербурга – вот основные черты поэтики свободного стиха Геннадия Алексеева и авторов школы петербургского верлибра.
------------------------------------------------------------------
Геннадий Алексеев

Звездный урожай.

Тряхнул я ствол мироздания,
И звезды посыпались к моим ногам - Розовые,
Желтые,
Голубые,
Спелые,
Сочные,
Вкусные,
Но все с острыми колючими лучами.
Пока рассовывал их по карманам,
Все руки исколол.
Завтра ночью
Небо будет беззвездным -
Можете убедиться.
А послезавтра
Созреют новые звезды -
Можете проверить.
Потрясите ствол мироздания,
И все звезды ваши.
Только запаситесь рукавицами,
Мой вам совет.

Морские заботы.

У моря
Свои заботы
Морю надо биться о скалы,
Веками надо биться о скалы,
окатывая их белой пеной,
подтачивая их.
Морю надо качать корабли,
Усердно, подолгу
Качать корабли,
Накреняя их то влево,
То вправо,
Вздымая то нос, то корму.
Море должно шуметь и сердиться,
И брызгаться, и развлекать
Ребятишек,
Выбрасывая на мокрую гальку
Зазевавшихся крабов.
Мне бы, признаться,
морские заботы!
Уж я бы тогда
побился о скалы!
Уж я бы тогда
покачал корабли!
Уж я бы тогда
швырял на гальку
огромных кальмаров
и осьминогов,
а также остатки старинных
галер,
каравелл,
галиотов,
фрегатов
и бригов!
А крабы -
Эка невидаль!

***
Были
Земля и небо,
Были
Человек и птица.
Земля простиралась под небом
И была хороша.
Небо размещалось над землею
И было бездонным.
Человек стоял на земле
И был с ружьем.
А птица летала в небе
И была счастлива.
Человек, прицелясь
Выстрелил в птицу.
Птица камнем
упала на землю.
Земля покрылась
Птичьими перьями.
А небо от выстрела
Раскололось пополам.
Поди теперь докажи, что земля и так была
Замусорена,
Что небо издревле было
С трещиной,
Что человек не был слишком
жесток,
а птица была неосмотрительна!
Попробуем склеить небо
И воскресить птицу.
Попытаемся обезоружить
Человека
И подмести всю землю.
О, если бы это удалось!
Ведь тогда
До окончания веков
В синем бездонном небе
Летала бы белая
Счастливая птица
И на прибранной, чистой земле
Стоял бы человек
без ружья!

1982 г. Журнал "Аврора".

Стихи о том, как плохо быть человеком

Хорошо быть обезьяной,
и попугаем хорошо быть,
и крысой,
и комаром,
и амебой.

Плохо быть человеком:
все понимаешь.
Понимаешь,
что обезьяна - кривляка,
попугай - дурак,
крыса - злюка,
комар - кровопивец,
а амеба - полное ничтожество.

Это удручает.

* * *

Нормальность вопиюще ненормальна!
До минимума надо снизить норму
Нормальности.Идиотизм блестящ,
В нём бездна смысла, бездна удовольствий!
Свихнувшиеся! Ваш черёд пришёл!
Настроим идиотских городов,
Дорог дурацких,
Сумасшедших механизмов,
И будем жить, хихикая в кулак!

(из сборника "Околесица")

* * *

Был ли я крылатым?
Или крылья мне только снились?

А что,
если я и впрямь
потерял их?

А что,
если они и вправду
были длинными и белыми?

А что,
если они снова вырастут?
В последнее время
у меня часто чешутся лопатки.

Но куда лететь?

(Опубликовано в книге стихов "Обычный час" (М.,"Современник", 1986) с.177)

Я решил тебя разлюбить.

Зачем, думаю,
мне любить-то тебя,
далекую -
ты где-то там,
а я тут.
Зачем, думаю,
мне сохнуть по тебе -
ты там с кем-то,
а я тут без тебя.
К чему, думаю,
мне мучиться -
разлюблю-ка я тебя,
и дело с концом.

И я тебя разлюбил.

Целый день
я не любил тебя ни капельки.
Целый день
я ходил мрачный и свободный,
свободный и несчастный,
несчастный и опустошенный,
опустошенный и озлобленный,
на кого - неизвестно.

Целый день
я ходил страшно гордый
тем, что тебя разлюбил,
разлюбил так храбро,
так храбро и решительно,
так решительно и бесповоротно.

Целый день
я ходил и чуть не плакал -
все-таки жалко было,
что я тебя разлюбил,
что ни говори,
а жалко.

Но вечером
я снова влюбился в тебя,
влюбился до беспамятства.
И теперь я люблю тебя
свежей,
острой,
совершенно новой любовью.

Разлюбить тебя больше не пытаюсь -
бесполезно.

/Геннадий Алексеев