посвящается Lifeless
- Ты веришь в жизнь после смерти?
- Что? А это-то тут причем? Вот уж неожиданно ты и всякие там ады, раи…
- Причем здесь они? Я не про Небеса и Подземное царство, а просто вот в такую простую гипотетическую жизнь после смерти. То есть туда, куда люди попадают после смерти. Все. Вне зависимости от социального положения, круга общения до-после, а вот так, все вместе.
- Что ты хочешь сказать?
- Представь себе…
- Зачем?
- За шкафом, блин! Нет, ты просто представь: …
- Уже, можно я дальше не буду?
- … ты идешь по этому где-то и тебе на встречу он…
- Почему снова он? Можно это будет не он?
- Пусть будет тогда она.
- Она? Ты о…
- О ней. И о тебе. И так, навстречу тебе она. Людей много, все общаются, здороваются. Уже сообщалось, что там все, друзья, враги, бывшие…
- Опять это мерзкое слово «бывшие».
- Вокруг толпа, вы все же встречаетесь, она тебе машет, вы подходите к друг другу. Что она тебе скажет?
- Как обычно: «Привет, как дела? Что нового?»
- Тебя не удивляет, что она спрашивает «Что нового»?
- Больше удивляет «Как дела?». Все же умерли.
- Тогда она говорит так «Привет, я тебя всю жизнь не видела! Как она у тебя прошла?» А ты ответишь: …
- «Прошла». Развернусь и уйду.
- Почему?? Вы не виделись шестьдесят или семьдесят лет! Неужели не интересно?
- Не хочу, чтобы меня это интересовало после смерти. Во время жизни, думаю, и так было слышно.
- Как ты так можешь… Это же близкий тебе человек. Когда-то ему доверялись все тайны, все-все, что происходило в жизни.
- Ну да, можно подумать…
- Да, и он не молчал, ты все знаешь, и тебе не все равно!
- Она.
- Она. Но тебе же более все равно не стало!
- Так что мне сказать после встречи?
- Расскажи сколько было мыслей, разговоров…
- Это было шестьдесят лет назад. Наверно, это уже не будет веса.
- А ты попробуй! Мне, сейчас!
- ОК.
«Знаешь, я по тебе безумно скучаю. Моя жизнь с твоим уходом из нее не остановилась, просто повернула в другое русло...»

По пустой улице шел один единственный человек. Была ночь, но еще не глубокая – фонари еще горели.
Встала на подоконник и открыла окно.
- Люблю, - выкрикнула и поспешно закрыла окно, чтобы он, стоя по среди улицы озирался и не знал.
[...]
Так и было: Он стоял по среди улицы, а в голове раздавался ее звонкий голос, произнесший одно единственное слово. Но ее не было.

весна 2011

В колонках играет - Би-2 - Ее глаза
В моем доме уже две недели разбиты все окна.
Мой дом продувает всеми ветрами. У меня создается впечатление, что строила его не в густой тени рощ, а на побережье океана. На пустынном берегу, усыпанном острыми мелкими и крупными камнями, где волны так бьются о прибрежные скалы, что я чувствую холодные соленые брызги.
Из моего окна уже две недели я не видно ни восхода, ни заката, небо над моим домом серое и... оно просто серое. Без единого проблеска солнца, без единой тени ночи и света звезд.
В моем доме уже две недели разбиты зеркала. Кажды раз находя более менее целый я его разбиваю.
Я буду бить стекла и окна до последнего.
До последнего, пока себе не сознаюсь, что крепкий дом обветшал. Сквозь его крышу видно серое небо, а сквозь его стены каменистый берег. Пока ударяясь - не почувствую запах известки, пока ударяя- не начну снимать куски страшных обоев. Пока тело целое. Пока внешне дом стоит.

Я схожу с ума. Вчера, сегодня, завтра. И так будет от бесконечности и до бесконечности.
Ты не даешь мне курить, а я не даю тебе пить. Но оказываясь за много километров друг от друга мы дразним друг друга – я напиваюсь, а ты куришь. Мы смотрим один фильм, мы спим в одной постели – находимся далеко друг от друга. Ты на другом конце города от меня, занят всем чем угодно – ты рядом.
Безумие. Серо-синий мир, красные и зеленые росчерки на нем. Повседневность и ты.
Моя невосприимчивость к тебе доводит тебя. И выводит меня из себя.
С тобой тяжело дышать – дышать можно только тобой.
Разрозненные, незаконченные, легко тяжелые мысли. Из-за тебя. И ты.
Ты так живешь, а я схожу с ума.
И мне это нравиться.

В колонках играет - Lumen - Мечта
"- Человек не может жить без мечты! - через некоторое время не выдержала я и подняла голову к серовато-белому потолку с одиноко свисавшей на замотанном синей изолентой проводе лампочкой. - Верни мечту! - я продолжала просить длинную трещину, прошедшую через весь потолок и голубовато-зеленую стену и ушедшую в угол комнаты, где две стены сходились с полом. - Так нельзя! - это уже обращено к отворенной облупленной деревянной двери в дверном проеме с выбитыми косяками. - Верни! - бессилие охватило все тело разом... - Нельзя! - я оказалась на грязном линолеуме, имевший когда-то охристый цвет с причудливым узором-молниями, по щекам потекли слезы, а голос дрожал, упрашивая лампочку. - Верни! - Было пять часов вечера. Я сидела на полу, разглядывала пустую маленькую комнату, по щекам текли слезы, из груди порой вырывались всхлипы, похожие на бронхитный кашель. - Вернись... - Было девять часов вечера, когда меня нашли в полуразрушеном доме на окраине города. Меня била лихорадка. Через месяц я уже ничего не помнила."

 

Пространный смысл Пилота тонет в басах Nirvan'ы, находя собственный смысл в Lumen, перетекает в сказочную Арию и медленно переходить в психоделию Агаты Кристи, которая, в свою очередь, медленно появляется в романтике Земфиры и более грубой реальности Наутилуса и Кино, заканчиваясь спокойной музыкой Hooverphonic и, напоследок, музыка Яна Терсена. И весь этот безумный коктейль кружится в терпком сигаретном дыме, утреннем крепко-противном кофе и салатом с горьковатыми оливками, завершаясь куском шоколадного торта с лесным орехом.

Темно-синий экран, на котором поднимается солнце похожее на белый всполох посреди синей мглы над какой-то планетой, мелодичное бульканье, сообщающее об отключении системы и разворот спиной к ненависто-любимой клавиатуре. Раз-два-раз-два… Часы сегодня не сходят с ума, похоже, они вообще порой забывают о том, что нужно двигаться вперед, а потом бешеными темпами нагоняют упущенное, а ты понимаешь, что нужно было все делать, когда стрелки прилипли к циферблату и, казалось, что все успеешь. Ничего не хочется делать. Лень. Так лень бывает в 10 часов утра в выходной день, когда кажется, что впереди еще целый день, а на работу или учебу нужно явится через целые сутки. Минуты нравственного обвисания. Минута-две-пять… Эти минуты могут сложится в час, а часы в день, дни в месяцы, а месяцы в года… Скучная и однообразная жизнь. В мультиках рисуют людей в пыльных халатах, сидящих в креслах-качалках и вся-вся комната вокруг затянута паутиной… Для них жизнь прошла…

«Сколько еще будет боли сколько?

Горько каждый день так странно горько,

Но только роли не изменишь и только

Сколько будет еще боли сколько…

 Зачем кричать,  когда никто не слышит.

 О чем мы говорим...

 Мне кажется, что мы давно не живы

 Зажглись и потихоньку догорим»

Одна песня почти незаметно сменила другую… Две песни, одна жизнь, три человека, десятки минут боли, сотни разрушенных преград и пустота. Тупик.

Кресло медленно отъехало в сторону, в руках будто сама собой появилась одежда и сразу же оказалась на теле. Мягкими бесшумными шагами ступая по тонкой корке льда, сковавшего на ночь первые лужи, в небе летят птицы, на деревьях они же поют приветственную песню весне. Весна. Дикий кашель скручивает изнутри и вырывается наружу коротким лающим будто смехом. Нужно бежать… С каждым шагом движения все резче, четче, будто кто-то гонится. Через некоторое время приходит понимание, что стоишь на остановке и чисто на автомате садишься на уходящий автобус.

Набережная. Как так получилось, что полгорода осталось позади и сейчас, здесь на набережной, холодный ветер теребит волосы, пробирается под куртку и упорно твердит, что нужно идти вперед. Мимо проходят люди. Разные люди. Вот идет женщина с огромными пакетами…да, точно, рядом же гипермаркет…она доходит то старенького давно не мытого «Пижо», ставит пакеты на заднее сидение и, опасливо оглядываясь, выводит машину на проезжую часть, чтобы в следующее мгновение резко нажать на педаль газа и уехать отсюда с продуваемой всеми ветрами улицы. Строгая дамочка в берете деловито отталкивает плечом, подвернувшегося по дороге молодого человека, который явно не понимает где он. Парень, хмуро на нее оглядывается и просит закурить, замечая, что в пачке осталось всего несколько сигарет. Через минуту он уже переходит дорогу, чтобы подняться наверх в город и уехать. Мимо трусцой проносится грузный старичок в огромных наушниках и громко сопит, обегая мешающего его пробежке человека… Да, за спиной мост, впереди набережная, справа река, слева дорога. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом… Надписи на парапете фломастером и баллончиком, замазанные местной ремонтной бригадой и стертые дождями и множеством рук. Навстречу двигается парочка, судя по ощущениям, влюбленных. Да, вон у девушки в руках роза…не заморозили бы цветок, жалко ведь, и так срезан…все мысли просто куда-то сбежали из головы. В пачке кончились сигареты, а ларек будет через два или три дома, но для этого нужно перейти дорогу. Идет очень хмурый человек, упорно что-то ища в карманах, шаг к нему, на мгновение глаза встречаются и оба уже знают, что оба хотят курить и оба не видят никого у кого можно было бы попросить одну сигарету. По привычке в руку скользнула красная китайская зажигалка. Девять рублей не так давно потрачены на красный кусок хрупкой пластмассы с небольшим количеством горючего. Спички отсырели в кармане еще неделю назад, когда шел мокрый снег, а куртка была на распашку, но все равно, они все еще лежали там.

Не так уж много людей в выходной день в 12 часов утра, нет, дня, на улице, тем более на набережной. В поле зрения попалась лютеранская церковь, за ней выглядывал христианский собор, и показывала свой купол мусульманская мечеть. «Церковный уголок» - в шутку называли дети, приходившие сюда летом пленерить. Кстати, художка осталась позади где-то с полчаса назад. Наверх, в город, к звенящему трамваю, к многоголосой толпе, к тошнотворным запахам горячего мяса, терпких духов, вдыхая загазованный воздух, пробегая мимо желтой кирпичной стены Ленинского рынка, входя в толпу толстых теток, еле передвигающихся старушек и детей, которые норовят сбить с ног, пытаясь пролезть между людей к лотку со сладостями.

Деньги на пластмассовом «блюдце» исчезают в черной дыре киоска, а вместо них появляется пачка Winston’а. И все это в абсолютной тишине. Хотя такая тишина вряд ли может называться абсолютной, ведь из репродуктора каркающий мужской голос приглашал за покупками, визгливый голос продавщицы с соседнего ряда сообщал, что она не могла обмануть или обсчитаться, грубый бас призывал граждан к порядку и где-то с надрывом плакал ребенок. Нет, наверх, к трамваю, по кольцевой, и к Масленикова… В клуб надо бы заехать… Нет, сегодня обойдутся.

Мерный стук колес усыпляет, но нет, нельзя засыпать, а то так можно и уехать вообще в другой конец города. За несколько часов потеплело, или в трамвае было очень тепло, или здесь не чувствовался ветер. Не суть важно. Трамвай со звоном остановился, с грохотом открыл двери, выпуская наружу пассажиров и, еще раз звякнув, покатился дальше по рельсам. Хм… Все таки не та остановка. «Та» была ровно на одну раньше. До клуба всего пара минут ходьбы. К черту. Машина истошно вопит, скрипят шины об асфальт, но перед глазами уже дорога и вот дом. Водитель черного новенького дома-на-колесах грубо материться в открытое окно и медленно закипает. Потом, понимая, что на него нет никакой реакции, сплевывает, и, резко надавив на «газ», уезжает по своим делам.

Дом-два-три… Красные кирпичные дома, театр-трамплин и опять остановка.

Автобус. Длинный белый «Мерседес», с надписью на стекле «за рулем стажер» и сонным кондуктором, которая даже с неохотой берет у пассажиров деньги и отрывает им билеты. Больше всего эту женщину средних лет в ярко-розовом свитере и темно-синей засаленной желетке раздражают старушки-пенсионерки, подползающее со своими пенсионными, ведь нужно взять какую-то штуку, которая больше напоминает пульт и отбить номер этого пенсионного… В конце, на колесе, обнаружилось место, на котором не было мягкой сидушки, поэтому люди не особо стремились его занять.

«Остановка «Дворец нефтяников», следующая остановка…» Как дворец? В последний момент, практически на ходу…и автобус тут же уезжает. 69. Опять ошибка. Опять не 96. Да и откуда бы 96 мог взяться на Театральной площади, когда он никогда там не проходил?

Раз ступенька, два ступенька… кажется, был такой детский стишок… но от него осталось только «раз ступенька, два ступенька». Тяжелая дверь не сразу соглашается пропустить вовнутрь, но все таки не оказывается не очень-то против. Какая-то девушка прошла мимо кивнула, за ней две или три мелкие девочки с обижено поджатыми губами в огромных шапках, завязанных под подбородком и тонких разноцветных курточках, что выглядело еще более нелепо. Коридор, ступеньки, дверь, коридор, дверь… или как-то так. Последовательности не было. «Раз-два-три и четыре! Раз-два-три и четыре! Тянем-тянем! Семь-восемь! Раз-два…слушайте музыку! Пять-шесть-семь и восемь!» Дверь поддается легко, перед глазами удивленное лицо Насти, которое в следующую секунду улыбается и машет рукой, прося уйти и не мешать занятию. Вот откуда эти мелкие девочки на входе были… Почти два часа дня. Пора выбираться из этого хитроумного сплетения коридоров. Нет, на самом деле в них невозможно запутаться, если только не идти в состоянии «придти уже куда-нибудь». Перед глазами какая-то стена, а в ней дверь, как и множество дверей до нее. Сквозь спокойную музыку Hooverphonic пробиваются басы и голоса… Нет, пожалуй, сюда сегодня заглядывать не надо.

Ноги сами вынесли в верхнюю галерею дворца, где в очередной раз была какая-то ярмарка. Пора. Дверь опять с неохотой поддалась, за что получила «дружеский» пинок. Захотелось зайти в «Метро». Повод нашелся сразу: опять камертон то ли потерян, то ли забыт у кого-то. Третий камертон чуть больше, чем за полгода. Такими темпами можно бросать курить, чтобы спокойной продолжать терять камертоны.

Опять дорогу не по светофору, не по переходу, опять злые от этого рожи водителей и сочувствующее взгляды проходящих мимо девочек.

Подъезд, дверь, звонок. Тишина. Бессильно опущенная голова и боль в ноге. Да, мягче нужно обращаться с дверью. Вот ползти уже никуда не хочется. Где она? Неужели не придет?

Половина третьего. Опять весь день в никуда. Тело все таки встает и медленно спускается с пятого этажа на улицу. Душно. Весна. Прохладный ветер задувает в распахнутую куртку, норовя пробраться до костей. Уже все равно.

Телефон, разрываясь басами рассказывает что-то, что уже не вспомнить. Холодный монолитный блок у уха, а в блоке задыхающийся от бега радостный голос:

- Амстердам или Париж?

«Отбой». Потом. Все позже. Все не вовремя.

96. На этот раз ошибки не вышло.

«- Опять хочу в Париж.

- А что уже были?

- Нет, у же хотел»

Старый анекдот, который как нельзя лучше передает состояние. «Сн.блк», «sms-сообщ.», «Париж» появляется на дисплее. «Отправить». Резкий гудок – сообщение доставлено. Хоть кому-то хорошо… И еще целый микрорайон пройти пешком, чтобы дойти до дома…

Четыре часа. Добрый вечер, соседи. Музыка на полную громкость. Нечего стучать по батареям, сверлить стены и строить шкафы в девять утра в выходной день. Я знаю, что вам завтра вставать в шесть утра. Терпите, как я терплю.

от 14.03.2010

Здесь пахнет сладким печеньем, горьким пивом, свежей стружкой и холодным ржавеющим металлом. Грубая старая кожаная обивка под щекой и яркий голубой свет в глаза, от которого постоянно приходиться закрывать глаза. Такое привычное, почти родное место, здесь, среди разбросанных по полу чертежей и карандашей, среди неровно стоящих выпачканных краской планшетов, стоящих в углу под грубой тканью, и мелкого бумажного мусора между ними. И приятная, до боли знакомая музыка. Ненависть к этой музыки от причиняемой боли смешивается с восторгом от удовольствия... Тяжелый вздох. Он поворачивает голову в сторону дивану, лица не видно, только темное чуть размытое пятно на фоне голубого света окна. Контражур. Кажется, так это называют художники. Глаз не вдно, но прекрасно чувствуется, что он внимательно вглядывается в лицо «собеседника». А тишина все висит. Только сейчас стало понятно, что это тишина, что в ней больше не раздаются аккорды привычных песен. Давящая, тяжелая тишина, которую хочется нарушить…в этой тишине существует только взволнованное дыхание двоих. Он ждет. С трудом меняя позу из полулежа в сидячее положение, тело недовольно посылает болевые импульсы в мозг, но мозг глух к этим призывам тела. Он одурманен. В больном подсознании вспыхивает боль, но на лице ничего не отражается – эмоции крепко спрятаны. Так легче. Чем меньше эмоций видят окружающее, тем меньше знают. Даже Он не стал исключением. Ноги опускаются на старый вытертый ковер, постеленный ровно около дивана. Распрямляясь, мышцы безрадостно сообщают, что тело приведено в вертикально состояние и с удовольствием бы отпустили тело в свободный полет. Но почему-то держаться. Шаг, еще один… Похоже, за час с лишним тело совсем забыла что такое движение. Невольный поворот головы в сторону окна. Глаза с болью, отдающейся в сердце, видят как Он сидит. Сидит и не понимает действий гостьи. Его гитара стоит тут же рядом… Но ноги упорно двигаются в другую сторону, но внезапно останавливаются у одного из чертежей. Тело на удивление легко складываются в заданных местах: поясе и коленях, и сквозь пальцы уже текут тонкие и толстые листы бумаги с чертежами. Наконец, после нескольких, казалось бесконечных, секунд поиска найдет тот единственный чертеж.
- Как ты это начертил? – Чуть дрогнувший хрипловатый приглушенный голос рассек тишину старым ржавым ножом, и нож застрял где-то, запутавшись в складках шороха отодвигаемого кресла и тихо стукнувшей о табурету гитары. Не нужно было видеть, чтобы знать, что Он подошел и присел рядом, глядя через плечо на чертеж.
- Зачем тебе это? Это не ваше задание, – мягкий обволакивающий голос с теплой чуть жестковатой сначала интонацией. Тяжелая, но теплая дружеская рука обнимает за плечи.
- Мне нужно знать, - тихая хриплая фраза-выдох пролетела через всю комнату и зазвенела под потолком, осев на пожелтевший картонный абажур. И выпрямилась. Встала, как будто не заметив этого касания. Его рука соскользнула вниз по спине, но она, выгнувшись, избежала лишнего касания.
Почему каждое его прикосновение сеяли в душе такую разную и непонятную смуту? Они уже не были друзьями, но и не были любовниками. По сути, им было все равно на чувства друг друга. Да и на друг друга плевать. Общее у них были только рисунки, чертежи и музыка. Но внезапно что-то изменилось в комнате. Легкий поворот головы и перед глазами Он, сидящий на полу, прислонившись спиной к дивану, и из-под полуприкрытых век наблюдавший за движущейся по комнате девушкой. Может, это сон? Запнулась о деревянный планшет, похоже, это мифическое железное дерево, все таки, не мифическое – из него делают наши казенные планшеты. Боль стала доказательством, что все происходящее не сон. Глупая улыбка появилась на лице, и короткий смешок вырвался из стиснутой груди. Откинув грубую ткань, провела легко по планшетам и наугад вытащила один из них. Это оказалась темная работа, на которой было непонятно что нарисовано.
- Наверно, я совсем ничего не понимаю в искусстве.
Похоже, очень долго разглядывала работу, что даже не заметила, как он встал и подошел со спины. Планшет невероятно быстро исчез из рук, которые безвольно опустились на серую ткань. Его руки обвили далеко не модельную талию гостьи, которая попыталась незаметно выскользнуть.
- Останься… - шепот донесся из ниоткуда и остался в волосах.
Здесь пахнет сладким печеньем, горьким пивом, свежей стружкой и холодным ржавеющим металлом…

от 24.11.09

Помнишь, ту вьюгу год назад? Эта была удивительная вьюга. Удивительная хотя бы потому, что я первый раз в жизни видела вьюгу осенью. А еще это был Хэллоуин. В других странах это прохладная осенняя ночь, а у нас в Сибири это уже начало зимы. Это было странно. Это до сих пор странно: зеленая трава, покрытая тонким слоем снега так, что среди белого снега отчетливо видна сочная темно-зеленая трава. И желтые листья. Почему-то всегда говорим, что листья желтые, а ведь они таких разных цветов! Помнишь, я была осенью, много раз была осенью. И каждый раз разной: печальной, радостной, запыхавшейся, заблудившейся, забывшейся…и из моих глаз капали слезы. Помнишь? А я все никак не могу забыть как стояла тогда на лестнице и плакала. Это было последний раз. Больше я себе не позволила. Никогда. Какая я же была глупая. А ты знал. Ты видел. Ты насмехался над мой глупостью? Не знаю. Даже если это было так, то сейчас мне все равно. Во всяком случае я так хочу считать. Я убедила себя.
Знаешь, когда ты не пришел я была чуть опечалена. А потом подумала, что хочу влюбиться в кого-то другого. И это понимание стала самым ярким пониманием освобождения.
Сейчас я иду по осеннему парку. А тебя нет рядом. Мне холодно. Мне холодно от собственной гордости. Гордость меня когда-нибудь погубит. А мне все равно. Хочу, чтобы ты когда-то все это узнал, чтобы я перестала разговаривать с тобой. Или с ней. С Тенью прошлого. Она такое яркое напоминание о тебе. Было бы, наверно, интересно избавиться от собственной тени. Но она одна из тех немногих существ, которая в сложный для меня момент поймет.
Я постоянно хочу домой. Даже находясь дома хочу домой. Глупости. Но когда я чувствую объятья своей собственной более сильной Тени понимаю, что дом рядом. Но он не всегда со мной. Какой редкий вариант чувствовать себя дома.
Ах да, сейчас темно. За год ничего не изменилось в природе. Я не вижу изменений. Только знаю, что после тебя я уже оцениваю природу и все вокруг не на уровне «там-тут», а я начала наслаждаться природой. А она красивая. Представляешь, осенью, в Англии, я увидела необыкновенные пейзажи. Их невозможно описать. Но как хочу! И какая была необыкновенная зима! Снега все не было. А потом… потом деревья, как в стихах поэтов Золотого века, похожи на чудесный причудливый узор, а снег под ногами хрустит… И весна. Как в этом году цвели яблони! Белый водопад стекал с их зеленых листьев и падал, точно снег зимой. А рядом сосны. Аромат яблонь и сосен сплетается в один и застывает в воздухе до осени… Потом для меня была сразу осень. Настоящая, золотая, с огромными шуршащими листьями под ногами и ярко-голубым небом над головой. И вдруг зима.
Прошел год. Я все так же помню о тебе. Как мне хочется поговорить с тобой. И я боюсь. Я боюсь, поэтому говори сейчас все это. Это не важно. Хотела еще что-то… нет, не знаю.
Ах да, спасибо тебе.
Надеюсь, появиться еще один человек, который научит меня так любить жизнь и ненавидеть его.
А ты… ты память. Прошлое. Тень.
Прощай.
Несколько шагов по первому хрусткому снегу. Из рук выпадает дубовый лист. А ведь раньше такие были только кленовые листья… Лист замирает на белом покрывале и ждет ветра, который его отнесет дальше. Свобода – это лучшее, что есть у ветра и худшее, что есть у сердца.

Слава богу, прошло достаточно много времени, чтобы я выложила этот рассказ. Я его написала, а через год произошло почти тоже самое... Глупо или смешно?

- Привет, - раздался где-то на уровне ее макушки приятный голос, который казался уже таким далеким и недосягаемым уже два с лишним года. Это было привычное им обоим объятие, которое она когда-то так боялась потерять…
- Я тебя давно не видела, - тихо проговорила она, повернув голову в другую сторону от его уха. Она знала – он услышит. Так всегда.
- Я тебя тоже, - сказал и поцеловал в волосы. Потянулись томительные секунды молчания. Они не говорили, лишь дышали вместе. Где-то, непостижимо далеко, за его спиной стояла его девушка, а зеркально ей за ее спиной ее друзья. Мимо проходили люди, но казалось, что они пролетают мимо, даже не заметив пару. На самом деле все продлилось не больше минуты. Его девушка ничего не успела сообразить, а ее друзья почтительно смотрели в другую сторону.
- Я думал, что ты меня ждешь, - первым нарушил молчание он.
- Так оно и было. Я ждала. Я продолжала ждать… Вот только ты меня перестал ждать, - все так же тихо говорила она.
- Я видел тебя недавно. Ты была с другим.
- Я много где и с кем была. Ты знаешь же, что это нормально…
- Для тебя. Я этого не любил, - наступило опять молчание. - У нас осталось с тобой еще два с половиной года…
- У нас уже ничего не осталось… Ты стал сам по себе, а я сама по себе.
- Ты обещала все это бросить…
- Ты обещал ждать…
Объятья стали крепче. Так обнимаются люди, когда знают, что больше не увидятся. Ей хотелось плакать, но плечи вздрогнули и опустились. Все. Встреч больше не будет. Они это знали четко. Он отпустил руки, она мягко выскользнула и они пошли… Каждый в свою сторону.
Его догнала его девушка и мягко повисла на руке, которая несколько секунд назад обнимала такое знакомое тело, он тепло улыбнулся ей и, высвободив руку, пошел дальше. Растерянная девушка продолжала стоять посреди улицы, не зная что делать. Она посмотрела удивленно на него и с криком «Подожди!» побежала за ним. Он шел не оглядываясь. Сегодня он закончит эту страницу своей жизни.
Она же пошла дальше, не оглядываясь. Ее друзья шли за ней. Она только что распрощалась с прошлым. Противный комок подкатил к горлу, на глазах начали выступать слезы. Сделав над собой усилие, она распрямилась, подавила комок, и ветер, пополам с пылью, смахнул слезы.
Закончилась пленка. И, может быть завтра, сама прочтет это на пыльном асфальте.
***

Еще совсем немного - и загорятся звезды, и выплывет месяц и поплывет,
покачиваясь, над тихими осенними полями. Потом месяц заглянет в лес, постоит
немного, зацепившись за верхушку самой высокой елки, и тут его увидят Ежик с
Медвежонком.
- Гляди, - скажет Ежик.
- Угу, - скажет Медвежонок. А месяц подымется еще выше и зальет своим
холодным, тусклым светом всю землю.
Так было каждый вечер в эту ясную холодную осень. И каждый вечер Ежик с
Медвежонком собирались то у Ежика, то у Медвежонка и о чем-нибудь говорили.
Вот и сегодня Ежик сказал Медвежонку:
- Как все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Медвежонок кивнул.
- Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с
кем.
- А ты где?
- А меня нет.
- Так не бывает, - сказал Медвежонок.
- Я тоже так думаю, - сказал Ежик. - Но вдруг вот - меня совсем нет. Ты
один.
Ну что ты будешь делать?
- Пойду к тебе.
- Куда?
- Как - куда? Домой. Приду и скажу: "Ну что ж ты не пришел, Ежик?" А ты
скажешь...
- Вот глупый! Что же я скажу, если меня нет?
- Если нет дома, значит, ты пошел ко мне. Прибегу домой. А-а, ты здесь!
И начну...
- Что?
- Ругать!
- За что?
- Как за что? За то, что не сделал, как договорились.
- А как договорились?
- Откуда я знаю? Но ты должен быть или у меня, или у себя дома.
- Но меня же совсем нет. Понимаешь?
- Так вот же ты сидишь!
- Это я сейчас сижу, а если меня не будет совсем, где я буду?
- Или у меня, или у себя.
- Это, если я есть.
- Ну, да, - сказал Медвежонок.
- А если меня совсем нет?
- Тогда ты сидишь на реке и смотришь на месяц.
- И на реке нет.
- Тогда ты пошел куда-нибудь и еще не вернулся. Я побегу, обшарю весь
лес и тебя найду!
- Ты все уже обшарил, - сказал Ежик. - И не нашел.
- Побегу в соседний лес!
- И там нет.
- Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!
- Нет меня. Нигде нет.
- Тогда, тогда... Тогда я выбегу в поле, - сказал Медвежонок. - И
закричу: "Е-е-е-жи-и-и-к!",
и ты услышишь и закричишь: "Медвежоно-о-о-к!.." Вот.
- Нет, - сказал Ежик. - Меня ни капельки нет. Понимаешь?
- Что ты ко мне пристал? - рассердился Медвежонок. - Если тебя нет, то
и меня нет. Понял?
- Нет, ты - есть; а вот меня - нет. Медвежонок замолчал и нахмурился.
- Ну, Медвежонок!.. Медвежонок не ответил.
Он глядел, как месяц, поднявшись высоко над лесом, льет на них с Ежиком
свой холодный свет.

(с) Сергей Козлов

Посвящается моим подругам Ксении, Ольге и Валентине

Лучи садящегося солнца ярко осветили небольшую, но уютную комнату на самом верхнем этаже новой многоэтажки, стоящей на окраине деревни, которую упорно называют городом. Та комната обита деревянными панелями, на истертом деревянном полу лежит теплый бордовый ковер, а на окнах весит старый, но все еще красивый белый тюль. Напротив входа стоит небольшое трюмо, на котором в беспорядке лежат разнообразные баночки и тюбики, рядом с трюмо маленький пуфик, обитый потертым темно-вишневым плюшем. По правой стене стоит полутора местная высокая кровать, около которой расположена низкая тумбочка. На тумбочке в беспорядке лежат лекарства и стоят стаканы с разноцветной жидкостью. Около окна, чуть отведя в сторону тюлевую занавеску, стоит высокая женщина. Она тяжело дышит, периодически начиная тяжело кашлять. Дверь открылась, и в комнату вошел седовласый мужчина. Он прошел к женщине и обнял ее за плечи:
- Зачем ты встала? Ляг – отдохни, - едва слышно проговорил он.
- Отдохну на том свете, - ответила женщина и закашлялась, и, опершись на руку мужа, все же вернулась в постель. Он пододвинул к кровати пуфик и взял ее за руку. Солнце садилось, озаряя ярким светом сидящую фигуру на фоне окна.
- Где девочка? – с трудом разомкнув веки, через некоторое время спросила она.
- В коридоре. Ждет разрешения войти.
- Я хочу ее видеть, - выдохнула женщина и отвернула лицо к стене, показывая, что не хочет разговаривать с мужем сейчас.
Мужчина встал, отпустил руку жены и тихо вышел из комнаты. Он вернулся очень быстро, ведя за плечо перед собой одиннадцатилетнюю девочку – их дочь. Девочка высвободилась из-под тяжелой руки отца и сделала пару шагов к кровати.
- Мама! – позвала девочка, и слезы вновь побежали из ее глаз.
Женщина повернула голову и, прокашлявшись, сказала:
- Подойди… - она приподняла руку в сторону дочери. Девочка взяла маму за руку и прижалась к ее руке мокрой от слез щекой. – Уйди! – тихо, но властно сказала женщина, смотря на мужа. Он кивнул и немедля вышел.
- Не плач, солнышко! Не плач, доченька! Ты же ничего не изменишь. Только мне станет хуже уходить.
- Нет! Нет! Нет, мамочка! – девочка уперлась лицом ей в ноги, закутанные в одеяло. – Этого не будет! – шептала девочка. А мама, плача сама, гладила голову дочери.
Дверь открылась. На пороге стоял отец.
- К тебе, - просто сказал он и, не дожидаясь разрешения жены, сделал широкий шаг в комнату и за ним вошли двое. Мужчина и женщина. Мужчина был средних лет, в черной, с серебристой искрой, рясе. Это все что было возможно сказать о нем, так как войдя в комнату он сразу оказался в тени, пропуская за собой женщину. Она же оказалась пожилой дамой, с четко очерченными чертами лица и приятными голубыми глазами. Ее темно-синие закрытое платье отражало блики от последних лучей заходящего солнца, а на углах золотой заколки в седых волосах, плотно затянутых в пучок на затылке, играли резкие блики от светильников в коридоре.
- Пора отдавать долги, - войдя, сообщил мужчина, сурово смотря туда, где должно было находиться лицо умирающей. – Ты умираешь, а ребенок твой нигде. Ты обещала.
Девочка подняла голову, и, вместо того, чтоб уйти, сильнее вцепилась в руку матери.
- Я еще жива, - прохрипела она и растянула сухие губы в улыбке.
- Это не надолго, - беспристрастно сказал вошедший, - когда солнце сядет – ты умрешь.
- Нет! – вскрикнула девочка и всхлипнула.
- Да, – ответил мужчина и глазами нашел маленькую фигурку, сидевшую у кровати. – Да, девочка! – он неприятно улыбнулся.
- Отец Серафим, - вступила в разговор седовласая женщина, - ее зовут Сэм. И разве вы не видите, что семья подавлена случившимся?
Она посмотрела на умирающую женщину, на прижавшуюся к ней девочку и остановила взгляд на мужчине, чьи широкие ладони лежали на плечах у девочки.
- Мать Ксаандра, вы не правы. Долг платежом красен, как говориться, - он в очередной раз неприятно улыбнулся, - а у нас не принято перекладывать свой долг на плечи других людей…
- Я прекрасно знаю законы нашего народа, - сдержано ответила мать Ксаандра и обратилась к умирающей: - Что вы скажите, милая?
- Отдавай долг, - холодно, без улыбки настаивал отец Серафим.
- Никогда… - закашлялась женщина и чуть приподняла голову, чтобы видеть незваного гостя, - слышите, никогда моя дочь не… - она продолжала кашлять, и вылетали только отдельные слова, - не… не будет...! будет… - женщина в последний раз сильно закашлялась и ее голова упала на подушку. Рука, гладившая маленькую Сэмми по голове, бессильно опустилась девочке на голову и соскользнула по гладко заплетенным волосам.
Догорел последний луч заходящего солнца. Комната погрузилась во мрак. Лишь одинокая полоска света из коридора просачивалась сквозь щель в двери. Тишина наступила мгновенно. Казалось все остановилось. Даже часы перестали тикать. Первой голос подала Сэм:
- Нет! Нет! – закричала она и в голос разревелась. Часы пошли. Все начали дышать. Кроме одной, лежавшей на постели.
- Умница! – хмуро усмехнулся отец Серафим. – Дотянула! Теперь девочка должна сама решать, - он развернулся к вошедшей вместе с ним женщине, - что может решить маленький ребенок!?
Мать Ксаандра загадочно улыбнулась:
- Гораздо больше, чем вы думаете.
- Как вы можете? – подняла голову и прошипела девочка. – Да как вы можете говорить тут? При маме? Она умерла из-за вас! – Сэмми соскочила с пуфика, подскочила к пожилой женщине и посмотрела ей в глаза. – Из-за вас ушло спасительное солнце!.. – внезапно девочка поняла, что помощи ей тут негде искать. Отец стоял и смотрел только на лицо своей мертвой жены, не обращая внимания на происходящее. А эти чужие люди… Сэмми попятилась к кровати, встала спиной к телу матери и с испугом смотрела на окружающих.
- А вы говорите, что она может что-то решить! – усмехнулся отец Серафим, - она даже вас обвиняет, ее защитницу! Что же с ней будет?
- Дочка, - хрипло позвал отец, - пойдем отсюда. Тебе здесь делать нечего.
Он подошел, взял девочку за руку и вместе с ней вышел из комнаты мертвой. (14.09.2008)
Вслед за ними вышли и недавно вошедшие люди. Женщина негромко говорила:
- Она не меня обвиняет. Она обвиняет нас. И вас, дрожайший отец Серафим, в первую очередь, – она остановилась, повернулась лицом к собеседнику и холодно на него посмотрела.
- Прошу заметить, милая мать Ксаандра, - в тон ей ответил мужчина, - что она обращалась к вам, а не ко мне.
- Вы так никогда ничего и не поняли, отец-настоятель Рокфренского монастыря, – мать Ксаандра тяжело вздохнула и, отвернувшись, направилась по длинному коридору в след за мужчиной с девочкой. – Она вас боится, – закончила она и свернула в комнату, за дверью которой скрылись шедшие впереди.
Отец Серафим остановился, глядя, как уходит за дверь соперница, и поднял голову к лампе. Его бледное лицо, порядком заросшее грубой светлой щетиной, отразило все муки. Все, кроме совести. Ему было не жалко только что умершую женщину и ее маленькую дочь. Он достал очки с фиолетовыми стеклами очки, нацепил их на нос и, поймав свое отражение в зеркале на соседней двери, криво усмехнулся, поправил единственную длинную упавшую прядь светлых волос и вошел в комнату, где сидели все те же лица.
Маленькая комнатка, но просторнее, чем спальня была заставлена мебелью, как будто из разных эпох: по голым деревянным стенам тянулись полки, иногда перемежаясь с черными буфетами и гарнитуром белого дерева. Посреди комнаты стоял стол, покрытый истертым зеленым сукном, а вокруг стола стоял низкий диван, против него высокая, на точеных ножках, кушетка, а спинкой к единственному маленькому окну стояло широкое кресло, где спокойно могли поместиться двое. Девочка с прямой спиной сидела в углу низкого дивана, чей цвет давно перестал читаться и отдаленно напоминал, что когда-то был горчичного цвета, поближе к окну. Отец ее сидел в другом углу, скрестив пальцы и смотря куда-то в угол. Мать Ксаандра сидела в кресле и неотрывно следила за дверью, глядя поверх прямоугольных очков в едва видимой тонкой золотистой оправе.
Из-за того, что дверь скрипнула внезапно, мужчина резко дернулся, расцепил пальцы и включил настольную лампу под бледно-зеленым абажуром с бахромой по краю. Зеленые блики отразились на фиолетовых непрозрачных стеклах, что придало виду отца Стефана угрожающий и беспощадный вид.
- Ну? – он оглядел собравшихся и, не найдя свободного места, кроме высокой кушетки, сел на нее, чуть подтянув на коленях брюки.
Наступило долгое молчание, которое прервал робкий детский вопрос-обращение:
- Отец?
Мужчина резко встал и резко ответил своей дочери:
- Решай сама! Мать твоя все всегда решала сама!
- Отец? – девочка непонимающе смотрела на отца. А тот развернулся и ушел. В коридоре еще несколько мгновений были слышны его шаги, а потом и они смолкли. – Папа! – срывая голос, закричала девочка и громко всхлипнула, а потом расплакалась, глубоко и шумно вдыхая затхлый воздух давно непроветриваемой комнаты.
А взрослые молчали. Никто не нарушил молчание, пока Сэм, уткнувшись лицом в подлокотник дивана, рыдала.
«Помощи ждать не откуда» - эта мысль резко и четко появилось в ее сознании. Успокаиваясь, она еще раз осмотрела пришедших в последние минуты жизни ее матери.
- Значит, - чуть дрогнувшим голосом начала она, - я должна выбрать с кем пойти, – люди синхронно кивнули, - с вами, - она кивнула мужчине, - или с вами, - она кивнула женщине и оба человека в ответ ей кивнули. – От моего решения уже не зависит не чья жизнь… – в слух размышляла она. – Тогда, - девочка резко, но с заметным усилием встала с дивана, - я иду с вами. – Она сделала шаг к женщине и упрямо посмотрела в насмешливо блистающие фиолетовые стекла очков отца Серафима.
- Зря, – только и сказал он, вставая. – Мать Ксаандра, я вас жду в машине.
Женщина склонила голову в знак благодарности и, дождавшись пока отец Серафим покинет комнату, встала.
- Пойдем, – она взяла Сэм за плечо и безошибочно пошла вместе с ней в комнату девочки.
В комнате было темно. Сквозь плотно задернутые тяжелые шторы не проникал свет фонарей с улицы, а единственная лампа в комнате, на столе, стояла выключенной. Мать Ксаандра резко и безошибочно нашла на столе выключатель, посадила девочку на кровать и достала из шкафа огромную сумку, с которой отец часто ездил.
- Это ты носишь? Это тебе нужно? Зачем это здесь… Это не понадобиться… - спрашивала или утверждала женщина, поглядывая на кивающую Сэмми. В сумку летели не сложенные вещи, книжки, тетрадки, головоломки, карандаши… Наконец, сумка оказалась заполнена на половину.
- Пойдем, – повторила в очередной раз настоятельница и взяла в одну руку сумку, а другой потянулась к девочке.
- Нет! – воскликнула девочка и, ловко увернувшись от морщинистой руки, подбежала к кровати. Из-под подушки она извлекла небольшого ежика – мягкую игрушку, подаренную матерью.
- Милая… - воздохнула женщина и потянула раскрытую руку ладонью вверх девочке. Девочка схватилась за теплую сухую руку и не отпускала ее до самой машины.
У машины стояли отец девочки и отец Серафим. Они не разговаривали. Они смотрели, как из подъезда выходят женщина с девочкой. Отец Серафим молча открыл багажник, отец девочка молча забрал сумку с вещами Сэм из рук матери-настоятельницы и поставил ее в багажник. Отец-настоятель Рокфренского монастыря уже сидел за рулем, мать Ксаандра садилась на соседнее сидение, а девочка стояла у открытой задней двери, прижимая к себе ежика. Холодный ветер дул ей в лицо, осушая постоянно наворачивающиеся на глаза слезы.
- Ты даже мне ничего не скажешь, отец? даже не обнимешь? – тихо спросила она у мужчины.
- Осторожно, - тихо сказал он, подошел и крепко обнял дочь.
- Я вернусь папа. Я скоро. Не волнуйся! – это девочка уже кричала, высовываясь из окна машины. Когда, отец перестал быть отличимым от дороги, девочка устроилась по-удобнее на заднем сидении и крепко обняла игрушечного зверька. «Я вернусь. Я обязательно вернусь. Я пойму смысл, как просила моя мама»…
***

Данная история написана на основе... хм... реальных событий. Надеюсь, буду те, кто поймут, что это.
Там, где выделено, это попытка писать вместе... не получилось...
Это писалось очень долго. И никакой гарантии, что все же закончено...
Посвящается моей подруге Ирине


Жила, да и, наверное, живет и сейчас девочка. Девочке было очень тяжело – у нее были проблемы с ногами, и она не могла радоваться жизни, как все дети. Как-то лечащий врач сказал, что ей нет смысла только сидеть и лежать в четырех пустых стенах, и можно идти гулять и играть вместе со всеми детьми. Первый раз, выйдя во двор, она не испугалась и, еще не зная правил поведения среди новых знакомых, уже начала общаться, играть и вести себя настолько естественно, что ее сразу приняли. Тут же появилось понимание, пусть наигранное, но ведь она и сама играла. Со временем появился среди новых знакомых свой круг общения, а те, с кем она не общалась, просто знали девочку и не гнали. Так прошел год. Люди вокруг менялись, кто-то уезжал, кто-то взрослел, кто-то просто уходил… И вот, пришел черед уходить и ей. Во дворе еще оставались люди, с которыми хотелось общаться. Они обменяли адресами и регулярно после этого писали. Но эти переписки уже через год зачахли. Хотелось девочке продолжить писать, но…
Это поездка оказалась очень приятным времяпрепровождением, когда она общалась с другими друзьями и знакомыми, но, вернувшись осенью, девочка все же решила спуститься во двор и посмотреть как все. Все изменилось. Нет, двор остался прежний: те же турникеты, те же разваливающиеся скамейки, та же разломная горка, у которой по-жизни не хватает настила и ступенек… Но дети… все дети были ей не знакомые… взгляд ее выхватил из общей массы несколько знакомых лиц, но сильно изменившихся. Они узнали ее, но слабо, как морок … Стало больно. Девочка убежала из двора, где было столько понимающих ее людей, и решила не возвращаться.
Шло время. Точнее, прошло полгода. Девочка изменилась, но ноги продолжали все еще сильно болеть. Вернувшись, после очередной поездки она не выдержала и решила пойти во двор, поискать друзей. Двор стал другим. Турникеты сияли новым цветным покрытием, горку, которую зимой в очередной раз раздолбали починили и теперь у горки появился все таки настил и ступеньки – теперь дети могли вдоволь кататься зимой на горке… да и лавочки стояли новенькие… Девочка не верила, что пришла в этот до боли знакомый двор. Люди, люди, люди… и не одного знакомого лица! Нет. Есть. Нашлись две знакомые девочки. Они сразу ее узнали, и она тихо решила посидеть с ними. Но это было очень не долго, все же есть и другие дела… И вот, на следующий день она вновь пришла, но в этот раз не было там знакомых, а лишь три незнакомые личности, да и то одна из них быстро ушла, не задержавшись не в чей памяти. Они помогли ей справиться с душевной неразберихой, и она стала постоянно приходить. Теперь, ее все знали. Теперь появились даже друзья, которых она безуспешно искала два года. Девочка была благодарна им.
Но вот, пришло время опять уезжать. К этому времени ноги начали опять сильно болеть. Врач советовал поменьше ходить, но она все же ходила и играла с ними. Вернувшись, она поняла, что ходить почти не может, но все же пыталась. Девочка начала все реже и реже ходить во двор, а на вопросы друзей отвечала, что занята. Осенью, когда она все же решилась пойти, было холодно, и этот поход с самого начала не сулил ничего хорошего. Ее ждали не самые приятные новости: ее друзья поссорились между собой. Не из-за нее, но поссорились. И все же, девочка чувствовала себя виноватой. Расстроившись, она сказала о том, что она вообще по-идее не должна ходить, но ходит. Да она еще и выглядела, ко всему прочему, старше, чем была и, разозлившись, еще и сказала свой возраст. Долго не могла она ходить после этого момента. Сил не хватало даже подняться с постели. И вот, наступил тот день, когда врач сообщил о том, что девочку нужно сажать на коляску, но все же позволять ей иногда ходить. Так и было сделано.
Девочка старалась меньше «ходить», точнее ездить, гулять, чтобы никто не знал об этом. Но все же хотелось. У нее все еще оставались там друзья. Правда, было не очень понятно, что среди детей делает он, старше всех на очень много. И все же она ходила. Однажды, придя, именно придя, а не въехав, во двор, она поняла, что ее уже здесь не ждут. Она развернулась и ушла. Ушла, чтобы все равно вернуться, но сидеть незаметно в уголке.
Так девочка и сделала. Вечерами она постоянно сидела во дворе в своей коляске, а друзья все еще подходили, разговаривали с ней… И внезапно все кончилось. В один из вечеров к ней пришла только ее подруга. Хотя, через некоторое время, на ее приветствия все же ответили и другие друзья, они даже подошли.
Девочка не выдержала. Насколько это возможно спокойным голосом она спросила у друга:
«Ты меня жалеешь?»…
- А разве тебя нужно жалеть? – спросил ее друг. – Разве тебе нужна именно жалость?
- Нет. – негромко ответила она. – Но наше общение только на это и похоже.
- А мне казалось оно похоже на дружбу… - сказал он задумчиво.
Она подняла на него вопросительный взгляд.
- Я на это постоянно надеюсь, но… - недоговорив она опустила голову и тяжело вздохнула.
***
Ответа на вопрос она так никогда не получила. Все окружавшие ее говорили, что они друзья и они ее очень любят и ценят… Но так никто никогда и не показал к ней свое отношение. Через время девочка избавилась и от коляски. Она теперь ходила.
Ходила в запущенный старый двор, в котором провела столько чудесных и приятных дней… Одна. Никого из друзей во круг нет… А там, за домом, живут эти же люди. Живут другой жизнью, в которой нет места друзьям, появившимся во дворе. И у девочки тоже была та жизнь, вот только уходить из этой всё не хочется…
Одна она ходит по холодном мокрому двору с ободранными турнекетами и поломанными скамейками. Весь двор, казалось, выражает внутреннее состояние девочки: все поломано, все исчезает, все тихо и одиноко… Кажется, ничего нет теперь здесь… Что-то есть, но это всё там, за домом… а тут…
***
Прошло время. Девочка решила забыть обо всем. Все они были знакомые, но не более. Редкие приходы в старый двор стали действовать на нее все хуже и хуже… В один из ярких солнечных дней она сидела у подъезда и старательно ни о чем не думала… Легкий испуг, сменившийся удивлением… Это был уже другой человек, не тот достаточно старый друг. С этим она когда-то зналась, но общения с ним особого не было. А тут пришел. Как прошлое, желавшее плавно стать будущим. Девочка давно перечеркнула прошлое… А он…
И закрутилось… Каждый день встречи, признания в любви… Их обоих не интересовала реальная жизнь, вне двора, друг друга. А потом, как ножом по горлу, состояние девочки ухудшалось, сердце черствело… и вот они уже друг другу никто…
«Впереди экзамены и новая жизнь», - тихо сказала она, в последний раз выйдя во двор, в котором вновь все стало тихо оживать…

По мотиву одноименного теста, хотя совпадений с ним не много...

Боль в разбитых губах и свет уличного фонаря в окно. В окно пошло и монотонно бьет дождь. В открытую форточку попадают капли и разбиваются о тюлевую штору, отделяющую окно от комнаты. Задребезжал свет настольной лампы. Новые современные лампочки, дающие белый дневной свет вечером… Кто это придумал? Это так неприятно ударяет по глазам. Желтые быстро перегорающие старые лампочки почему-то до сих пор возвращают в детство, хотя уже несколько лет пользуемся этими «белыми»…
Стук закрытого легким и привычным пинком ящика, шелест страниц альбома, треск вырываемого листа из него, и боль в напряженных мышцах рук… Шуршание глянцевой обложки альбома по натертой когда-то воском поверхности стола, скрип выдвигаемого верхнего ящика – это ручка, прицепленная к тетради царапает внутреннею поверхность стола. Резкий неприятный грохот перебираемых ручек, карандашей, фломастеров, кисточек, лежавших вперемешку по всему ящику… Серебристая оболочка карандаша «HB», наконец, успокаивающе скользнула в руку. В луч света попала рука, закрывающая ящик. Рука с ободранными костяшками и двумя большими синяками на тыльной стороне. Боль… На столе лежит огромный трёхцветный лист клёна. Он сухой. Глупо сейчас искать где-либо такой же. Не найти. Он из Англии, из самого центра Лондона, из Бакенгемского парка… Воспоминание, боль в сердце и горечь во рту.
Дождь барабанит по пластиковому окну, а оно как будто поглощает все звуки… Глухо. Изодранная рука тянется к этому прекрасному листу клёна, лист ложиться на грубоватый чуть пожелтевший от времени лист плотной бумаги, выдранный из альбома пару секунд назад… Серый карандаш скользит по кленовому листу, оставляя за собой угольную тонкую полосу, серебрящуюся лучах белого света лампы… Глаза. Они появились на листе неожиданно. Холодные, с насмешкой, но, тем не менее, добрые, со стремлением помочь… Глаза закрылись, карандаш выпал из руки и лист кленовый был отметен в угол стола. Глаза открылись, перед ними белый лист бумаги. В руке вновь карандаш и вновь по листу скользит серебристая змейка… Минута, две, три, пять… Время бежит с пугающей быстротой, а в нем изодранная в драке рука с карандашом медленно ползет по бумаге, вырисовывая до боли знакомые и когда-то любимые черты лица…
Глаза закрыты, голова опущена. Стук. Стук в голове, как будто тяжелые капли дождя, бившие снаружи по стеклу, бьют внутри головы. Глухо и монотонно. Стук. Внешний стук упавшей капли. Глаза открыты, а перед ними светлая, посеревшая от времени штора. Рисунок перед глазами, а на нем растекаются две капли крови. Еще стук, еще капля на его лице. Теперь не видно ни холодных насмешливых глаз, ни усмешки на его губах. Опять его лица не видно.
Рука к лицу, а на ней еще две капли крови. Сухие разбитые губы растянулись в горькой улыбке, в тот момент, когда глаза заметили на этой самой руке кровь. Скрип кресла, шорох шерстяных подошв носков по линолеуму, щелчок замка двери, ведущей в ванну, шум воды, разбивающейся о фаянс белоснежной раковины… и кровь стекающая с руки по стенке раковины под сильной струей ледяной воды. И вот, мокрой рукой по губам кровь и внезапное осознание, что вчера всё же был сильным тот удар.
Вода выключена, уже мокрое полотенце у кровоточащего носа. Выключен свет во всей квартир, лишь уличный фонарь на стенах бликами играет, отражаясь в зеркалах на стенах и в шкафу с хрусталем. Хлопнула резко и раскатисто дверь ванны за спиной. Пара шагов к зеркалу, а в нем отражаются лишь глаза спокойные на дне которых грусть, сухие губы, растянутые в усмешке и пятно белого полотенца у лица.
Кресло, стол, рисунок, полный стакан белого вина справа… Резкий белый свет настольной лампы вновь ударил в глаза. В голове пусто, руки трясутся, а перед глазами его лицо с несколькими пятнами крови… Рука тянется к бокалу, но, промахивается, и пальцы окунаются в вино. Капли попадают на рисунок, перемешиваются с кровью и черты его лица еще сильнее растекается. А оставшиеся капли стекают по поднятой руке, попадают в саднящие царапины на руке. Опять боль. Боль такая же, как от его прикосновения.
Высохшие губы вновь растянулись в полуулыбке, глаза вновь закрылись, а голова опустилась на холодные руки, пальцы которых тут же оказались в светлых волосах… Вновь глаза открыты, а на бумаге, к крови и вину примешивается соленая вода, непрерывно капающая из глаз.
Усмешка. Еще один лист испорчен. Рукам больно рвать грубую, промокшую бумагу, но они рвут. Обрывки опадают сухими листьями на стол и пол. Изуродованная рука вновь тянется к бокалу. Горькое вино обжигает разбитые губы и режет горло изнутри… Рука дрогнула, бокал летит вниз на темный ковер комнаты. Остатки вина выплеснулись на стол, колени, ковер. Бокал откатился в сторону… Голова вновь покоиться на холодных руках. Тишина. Свет не горит, лишь свет уличного фонаря в окно. В окно монотонно стучит дождь. В открытую форточку попадают капли и разбиваются о тюлевую штору, отделяющую окно от комнаты. Ничего нет.
Осталась лишь боль в разбитых губах и сердце…

от 1.01.2009

Началось все с олимпиады по литературе 20 сентября 2007 года... тогда я даже не знала, что могу вытащить из себя хоть какой-то более или менее связный текст, не связаный со школьным сочинением...Потом продолжилось тем, что все написаное к лету прочитала сестра и потребовала продолжения, потом посмотрела моя тетя (редактор книг)...и поехало...
Я уже это выкладывала. Но приходил Музык и мы чуть чуть дописали))
Я не буду желать читать и наслаждаться, а прошу хотя бы просто почитать.

Посвещается моей сестре Манюне

***
Не случайная ошибка. Начало.
Выйдя из автобуса на Анвэль, девушка отправилась по улицам, ища оружейную лавку. Нужны были сети и ножи. Просто необходима была крыша над головой и работа. Монастырь, конечно, предлагал своих людей в городе, но и их надо было найти. А еще им и деньги платить… Все это мало восхищало Сэм, у которой денег было не особенно много, а надеяться на чью-то поддержку не особенно приходилось.
Солнце садилось, постепенно начиная плавно тонуть в море. Море приобрело красновато-рыжий цвет, и его в себе отразила стеклянная башня, стоявшая на берегу залива. Становилось прохладно, хотя солнце еще продолжало пригревать землю постепенно догоравшими лучами. Город жил. Это был не обычный шум ночного города, когда по главным дорогам катаются веселые молодые люди и снимают девушек-на-одну-ночь, а у баров, таверн и других увеселительных заведений начинаются пьяные драки из-за того, что кто-то на кого-то не так посмотрел… Здесь было, в этом плане, тихо. Люди старались как можно быстрее покинуть темные улицы, а больших и шумных днем улиц жители держались стороной. Те, кто не шли по домам (или попросту не могли идти туда из-за отсутствия оного), прятались постепенно в таверны, где играла тихая музыка и не мешала поговорить или вовсе забыться.
Обойдя весь город, Сэм так и не нашла ни одной лавки. Не имея крыши над головой и особо много денег, девушка зашла в одну из таких таверн ближе к окраине города. Хотелось тишины и покоя, то есть, сесть за дальний столик и наблюдать за окружающими. Мечте не суждено было сбыться, так как зайдя в нее Сэм увидела, что все столики по углам были заняты и пустовали три стола в середине. Сэмми демонстративно села за самый центральный стол, швырнув тяжелую сумку с вещами на деревянный пол, чьи половицы обижено заскрипели, почувствовав на себе такую тяжесть. Девушка заказала себе довольно дешевую мясную похлебку, назвать которую супом нельзя было, даже имея очень сильное воображение и абсолютно не имея рецепторов вкуса. Желудок болезненно сжался, почувствовав в себе эту странную субстанцию, но все же решил, что лучше это, чем ничего. Сэмми доела похлебку и почувствовала себя уже «на равнее с голодной». Толстая женщина, с трудом лавировавшая среди столов, подошла к ней, забрала грязную тарелку и через некоторое время принесла старый, почерневший от времени, чайник и глиняную кружку. Налив чай, женщина забрала чайник и удалилась на кухню, бормоча что-то про бессовестную молодежь, заставляющую старых людей ходить туда-сюда. Девушка сидела над чашкой с горячим чаем и смотрела на людей вокруг, с любопытством поглядывавшим на девчонку, севшую в центре зала. Следующие вошедшие хотели присоединиться к тем, кто сидел за крайними столиками, но передумали и сели поближе к странной девушке, которая, в добавок ко всему, еще и усмехалась, глядя на посетителей.
- Эй, ты! - раздался голос позади, и она обернулась.
- Вы ко мне? – обернувшись, спросила она, глядя на мужика, одетого не опрятно и, наверняка, вызывавшего отвращение у всякого, кто на него все же взглянул. Перед ней стоял мужчина примерно пятидесяти лет в засаленном замшевом пальто, когда-то имевшее красивый темно-серый цвет, в кожаных грязных ботинках кожа на которых давно потрескалась и местами слезла краска, обнажив зеленовато-коричневую основу. Черные волосы мужика паклями свисали на лицо, на котором отчетливо был виден лишь красный распухший нос.
- Да, к тебе, уж не к стене и не к нему! - Он кивнул на сидевшего за соседним столом пьяницу, уже разглядывавшего вошедшего и, взвешивая, что лучше: промолчать или как-нибудь постараться обидеть странного неизвестного ему человеку. На свое счастье он выбрал первый вариант и вернулся к своему пиву и собеседника, отчаянно втиравшего ему как плохо нынче в порту работать. Вошедший незнакомец, неприятно ухмылялся, поглядывая из-под лобья на собравшихся пьянчужек. Подходя, он взглянул на девушку и, не дождавшись кивка, плюхнулся на стул рядом с ней.
- Что вам надо? - возмутилась Сэм от такой наглости.
Он молча закурил вонючую сигарету и поинтересовался:
- Ты кто такая?
- Позвольте! Это я должна у вас спросить! Зачем я вам нужна? - удивилась она.
- Глухая шоль? Это я у тебя спросил! - он выдохнул ей в лицо вонючий дым. Сэм закашлялась, а незнакомец продолжал. – Я видел тебя, как ты шаталась по городу с сумкой. Я много таких повидал. – Он ткнул пальцем в неё. – Все вы вот с такими серебряными "ножичками" и бродите по городу в поисках оружейной лавки…
- Но... - попыталась начать уроженка Серодиила.
Мужик замахал руками, чуть не опалив волосы девушке.
- Молчи, молчи! Хочешь сеть и кинжалы?
Девушке хотелось кричать, бежать… все что угодно, чтоб не оставаться с ним! Заметив замешательство Сэм, он сказал:
- Только не говори, кивни или мотни головой. Поняла?
Девушка кивнула.
- Отлично! - продолжал собеседник. – Тебе нужно оружие?
Она опять кивнула, потом пожала плечами, потом пожала плечами и в итоге выдохнула:
- Что? Что вы несете? – Сэм как подбросило со стула, и она встала.
- Сидеть! – скомандовал он и резким движение потянул ее за край куртки, и Сэмми вынуждена была повиноваться, поскольку он грозил ей порвать куртку. - Значит так, я могу тебя провести в подвальный магазин контрабандного оружия, – сказал он, когда девушка села на место и тяжело смотрела на незнакомца, ведущего себя так грубо с ней. - Но тебе там ничего не продадут.
Подумав, Сэм решила спросить:
- Почему? Я что хуже других?
- Нет. Просто запрещено у нас продавать оружие на руки, тем более женщинам, - он издал короткий смешок. - Я, не кстати, Саги. - Он протянул руку, аккуратно перемотанную поперек черной тряпкой. - А тебя как родители назвали?
Немного растерявшись, Сэмми сообщила:
- Сэм.
Они пожали друг другу руки. Рука Саги была крепкая – таких рук не может быть у человека его лет.
- Ты что боишься? – спросил он, глядя на растерявшуюся девушку.
- А должна? – в голосе ее появилась какая-то уверенность. «Возможно, он не просто так со мной заговорил. Вдруг поможет? Не дай боже, чтобы оказался монастырский… денег-то нет…» - лихорадочно размышляла девушка.
- Почему сразу «боятся»? Я просто спросил, - пожал плечами заговоривший и потушил свою сигару об стол. Сэм без восторга проследила за его движением. Положила локоть на стол и задела чашку с давно остывшим чаем. Девушка сделала глоток противного, уже остывшего, горького чая, и, не сдержавшись, поморщилась.
- Не очень-то вкусно.
- Ага! – Сэм мотнула головой, будто пытаясь избавиться от неприятного привкуса во рту.
- Может, возьмешь хотя бы себе горячего чая? – он взял отставленную девушкой чашку, поднес к опухшему носу, принюхался и состроил жуткую гримасу от которой у Сэм стало еще более неприятно, глядя на этого человека. Саги отставил тяжелую чашку. – И ты это пьешь? – с недоверием посмотрел он на девушку, которая с готовностью кивнула и улыбнулась.
- А у меня есть выбор?
- Выбор всегда есть.
- Не в этом случае, - девушка пододвинула к себе чашку и отвернулась от собеседника. Через некоторое время напряженного молчания он не выдержала:
- Ты говорил, что есть лавка оружия…
Саги молча кивнул, стряхнул пепел с очередной сигары, и обратил мутные глаза к девушке.
- Ну, говорил… Если тебя волнует где это, то относительно проделанного тобой сегодня пути – близко.
- Отлично! Когда двинемся в путь? - сказала, вставая, Сэмми.
- Уж точно не сейчас, - Саги потянул ее за руку, заставляя вновь опуститься на жесткий стул. - Сейчас тебе надо отдохнуть. У тебя был тяжелый день.
Сэм со вздохом посмотрела в опустевшую чашку, а потом на мужчину.
- Я здесь не выдержу всю ночь. Тут воняет и, наверное, - закончила она с иронией, - скоро будет о-о-очень весело, - поглядывая на басившего в углу пьяного.
- Зачем всю ночь?
- У тебя есть предложения получше? - осведомилась охотница.
Он пожал плечами:
- Иди к себе и отдохни.
- Нигде нет свободных мест, а на дорогие гостиницы у меня нет денег. Следить надо было лучше!
Саги задумался. Его лицо изображало крайнюю степь обдумывания проблемы.
- Пойдешь ко мне, - сказал он глухо, но утвердительно.
- Нет, конечно! - не расслышав интонации, возмутилась Сэм.
Он резко поднял на неё глаза, смело посмотрел в лицо.
- Я не предлагаю. Я утверждаю. Пойдем! - он взял Сэмми за руку, встал и потянул к выходу.
- Нет! - Сэм резко вскочила и попыталась выдернуть руку, но хватка у Саги была железная.
- Спокойно. С тобой ничего не случится. Просто недалеко от моих "апартаментов" как раз оружейная лавка.
Сэм немного успокоилась, подхватила сумку с вещами, и они вышли из провонявшей табаком таверны на свежий воздух ночи. Сумка казалась неподъемно тяжелой и Саги, заметив то как Сэмми пытается справиться с сумкой бесцеремонно забрал у нее ее и повесил ее на плечо. Относительно действий саги можно было бы сказать, что сумка для него почти ничего не весит.
Они немного прошлись по главной улице, а потом Саги свернул в какой-то переулок. Сэмми пока относилась к нему с подозрением, но всё же пошла. Вскоре они поравнялись с каким-то домом, и Сэм направилась к главному входу. Резкое «нет» Саги ее остановило, она послушно пошла за ним. Они свернули за угол, и она увидела вход в подвал.
Саги повел рукой, как джентльмен, предлагая Сэмми пройти вперед.
- Прошу! Мои "апартаменты"! - только сейчас Сэм уловила издевку в его голосе.
"Апартаментами" называлась низкая комната с трубами под потолком. Её освещало несколько лампочек. Стены были расписаны в сине-желтыми граффити. Кое-какая мебель стояла по-над стенами: ветхий диван, жесткая узкая койка, в центре, вокруг овального стола, три потрепанных кресла, массивный шкаф в углу, множество полок, на которых стояли всевозможные банки с краской, баллоны и… лежало оружие.
Сэм остановилась на входе, не решаясь войти. Саги уже проник в комнату и, увидев изумленный взгляд девушки, кивнул.
- Ты проходи. Ванная там, - он махнул рукой в сторону шкафа, рядом с которым оказалась дверь.
Сэм с наслаждением приняла душ и переоделась в длинную белую футболку, достававшую ей почти до колен и короткие шорты. Выйдя из ванной, она увидела на столе бутерброды и чай.
- Извини, больше ничего нет, - раздалось у неё за спиной.
Она обернулась и увидела перед собой не старого бомжа, а молодого человека, о чём говорили простые джинсы и темная футболка, ненамного старше её. Лица его Сэм так толком и не разглядела: в комнате было довольно сумрачно.
- Саги? - удивилась она.
- Да, я. Просто мой вид... - парень замялся, но продолжил, - это так, грим.
Саги обошел стол и сел на подлокотник дивана.
- И зачем весь этот маскарад? – подходя к столу и наливая в чашку чай, поинтересовалась она.
- Надо. – отвлеченно ответил хозяин.
- Бывает, - девушка откусила бутерброд и присела на край овального стола. Стол покачнулся и Сэмми решила не испытывать судьбу, села на стоявший рядом стул.
- Не могу поспорить… - согласился охотник. Не было понятно: то ли он просто не закончил говорить, то ли ничего и не хотел сказать. Оба замолчали. Саги, не меняя позы, продолжал сидеть на подлокотнике, а Сэмми ела. Пауза затянулась на некоторое время, за которое Сэм успела проглотить три или четыре бутерброда и допить горький чай. Отставив чашку, девушка широко зевнула, прикрыв рот рукой.
- Иди, ложись спать, - нарушил молчание хозяин комнаты и указал на койку в углу. - Постель чистая. Пока ты мылась, я её перестелил.
- Спасибо. - Сэм уже почти дошла до койки, но резко обернулась. - А ты где?
Саги кивнул на диван, на подлокотнике которого сидел.
- На диване. Спокойной ночи!
Девушка улыбнулась и, пожелав хозяину "апартаментов" приятных снов, легла спать. И тут же провалилась в глубокий сон. Прав был Саги: у нее действительно был трудный день.
***