Андрей Коваль

      “Как выживший из ума нумизмат или защитник Нумансии, изумлённый собственной стойкостью, как Нумитор, внучатами стяжавший бессмертие, как длиннохвостый Хануман, пляшущий в заревах костра под завывания всяких там, как всё, что всех этих единит — и множит — так нынешний день, конца которому не предвидится, снова и снова, всяк раз на свой дур, тычет и тычет, кычет и хнычет свой надоедливый въедливый причет: Шамбала, Бет-Пак-Дала, Калевала, Потала — или так: тевкры, локры, ноги мокры, Абиджана или Аккры не видать пеонам с чакры — ша!
      Но поди-ка останови, это похлеще будет, чем все и всяческие шлягеры, лагери, Гегели–Нагели, Гоголи–моголи али Моголы. И вечно-то оно так: дай, думаешь, черкну пару строк, ан тут же: черкну или чиркну? — а там уж пошло-поехало, чирикающим черкаччо, за все мыслимые пределы вероятия, понесло, понесло, — логика Наторпа, напортачившего, заартачившегося, зарапортовавшегося так, что вся Порта Оттоманская, то бишь Османская, во времена порто-франко и лингва франка, все францисканцы с Иваном Франко, с диктатором Франко и Сесаром Франком — всё летит в тартарары, Арараты — к ойратам, сплошной тарарам, где уж там... у-уф!
      О, конечно, где-нибудь в Сызрани, спозаранку, на сырой зорьке, волглым воздухом Волги лезущей за шиворот-навыворот, когда лещам да щами тебя улещивают, потчуют почём зря изжелта-желудочными какими-то яствами, такая бестолковщина в голову не полезет, а полезет — так что же ж, её ж ведь и прищучить недолго, погляди вокруг: благодать-то, а? И вправду, благодать, и ни к чему всё это: что же — вся рота не в ногу, что ли?
      И всё же, и всё же — отвлекаясь от долженствования, женсоветов и прочего — каково блаженство камлания! заклания слов! Эвоэ! Расчленение Пуруши, в уши — беруши, заушающим этаким хряском — многосуставную гущу звучаний терзать. Мухоморов объевшись, кратчайшим путём — в небеса! Турмалины и турманы, акробатки Рабата на рабатках Арбата тарабанят по торбам атрибутами брата. Та-ак, говорил Заратустра. Такъ-такъ”.


 

      «Впечатление, которое получаешь при пристальном изучении сюжета: точно сидишь у зеркала воды; и – видишь: с непередаваемой четкостью отражены в воде облака, небеса, берег; все утрировано; ненатуральна четкость очертаний; вдруг – какие-то мутные пятна и тени, к отражению не относящиеся, бороздят контур его; в месте облака видишь: облако пересекающую стайку подводных рыбок (рыбки – в небе?); очерк природы выглядит фантазийным; или наоборот: фантазийный сюжет опрокинут в бытовом объясненьи; и фантастика – только вывернутое наружу подоплекой обстание. Переочерченность сюжетных контуров теперь – клякса: где леса, облака, небеса? Бисерная муть! Что случилось? Одна из «рыбок», вынырнув, плеснула хвостом; что считал за сюжет, -- стерто поднятой зыбью».  

(Андрей Белый, «Мастерство Гоголя», с. 43).

      Ох, какой класс! Ох, как точно и ёмко! Но это не только "сюжета" касается. Таков Гоголь весь в МД, весь целиком, и в сюжетосложении, и в образной системе... Всё плывёт... двоится, троится, рябит... То лето в городе NN, то "в медведях" господа выходят... То "естественная" ветка, то "искусственная"... То "Бобелина", то "Колокотрони"... 

      Как-то раз стоял на кухне, записывая сон, и поневоле наблюдал в окно за человеком в коричневой куртке, пробиравшимся по газону вдоль торца противоположного дома. В руках у него была телекамера с довольно длинным объективом. Я думал: зачем она ему? Что он тут будет снимать? Вспомнились слова какого-то ведущего по телевизору: мол, телекамера — вещь дорогая. Между тем человек добрался до начала асфальта, осторожно перешагнул оградку и стал наклоняться к земле: вроде бы ставить камеру на асфальт. Это ещё зачем? И вдруг камера превратилась во французского бульдога, который, встав на асфальт, встряхнулся и мелко потрусил дальше. Объектив был его торчащими вперёд передними лапами. 

Вынужденное отступление. 3.

«Ложь у меня выступала ярче, нежели у кого другого»

Н. В. Гоголь 

         О странном сочетании ничтожного, в общем-то, человека «Никоши» с художественным гением невероятной силы, как бы с совершенно иной личностью, а точнее сверхличностью, лучше всех высказался Андрей Белый, не устававший этому сочетанию дивиться. Так что повторяться бессмысленно: советую перечесть великолепные страницы «Мастерства Гоголя», пестрящие замечаниями такого рода.

         Мы же здесь говорили о вранье. «Никоше»-человеку «бытовое» враньё было свойственно ровно в той же степени, что и всем обычным смертным. Вспомним хотя бы, как он подвязывал щёку платком, чтобы под предлогом зубной боли не ходить читать лекции, на чтение которых сам же и напросился. Или вот в «Исповеди» «Никоша» пишет о своей первой поездке за границу, состоявшейся в конце июля 1829 г.: «Три дни только я пробыл в чужих краях...»[1]. Между тем известно, что за границей он пробыл в тот раз около двух месяцев и вернулся в Петербург 22 сентября 1829 г.[2]

         Но это всё вещи вполне банальные, ничего не говорящие нам о создателе Поэмы. Ибо его враньё – принципиально иное; оно такого рода, что невольно задумаешься: да враньё ли это?

         Проведённое выше сравнение с «ляпами» у Дюма и Сенкевича было сделано не случайно. Если подходить к Поэме с такими же критериями «когерентности» и непротиворечивости, с которыми мы подходим к «классическому» роману, тогда выяснится, что по части подобных «ляпов» и несообразностей Гоголь без труда заткнёт за пояс не только вышеупомянутых, но и других своих собратьев по перу. Совершенно справедливо замечание В. Н. Топорова:

«...исследования, особенно Андрея Белого, увеличили количество гоголевских “несоответствий”, ляпсусов, ошибок, неточностей до чрезвычайно высокого уровня, что делает вообще желательным подготовку своего рода “грамматики ошибок” Гоголя. Ни один из больших русских писателей даже отдалённо не напоминает в этом же отношении Гоголя (выделено мною – А. К.). Характерный пример гоголевских ляпсусов: приезд Чичикова в губернский город относится к лету (свидетельств тому много, одно из очевидных — описание сада Плюшкина); но уже на следующий день после посещения Плюшкина “не успел он выйти на улицу, размышляя обо всём этом и в то же время таща на плечах медведя, крытого коричневым сукном, как на самом повороте в переулок столкнулся тоже с господином в медведях, крытых коричневым сукном, и в тёплом картузе с ушами”»[3].

         Да ладно бы ещё подобные «ляпы», которые при поверхностном взгляде можно счесть ничего не стоящими мелочами. Однако в иных случаях Гоголя так «заносит», что остаётся только диву даваться, как это вообще возможно. Вот яркий пример. В главе IX Чичиков, возвратившись с бала, размышляет, сидя в креслах:

«Чтоб вас черт побрал всех, кто выдумал эти балы! — говорил он в сердцах. — Ну, чему сдуру обрадовались? В губернии неурожаи, дороговизна, так вот они за балы! Эк штука: разрядились в бабьи тряпки! Невидаль, что иная навертела на себя тысячу рублей! А ведь на счет же крестьянских оброков…».

         Ничего себе! Это кто такой радетель за народ, за благосостояние губернии? Такой страстный обличитель дворянской беспутной роскоши? Павел Иванович Чичиков? Вот это новость! «Чуть возьмусь за бутерброд – сразу мысль: а как народ?» Но мы-то привыкли к совсем иным его мыслям о «народе»:

— Мошенник, — отвечал Собакевич. — Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом.

— Вправду! — подхватил с участием Чичиков. — И вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?

— Как мухи мрут.

— Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?

— В пяти верстах.

— В пяти верстах! — воскликнул Чичиков и даже почувствовал небольшое сердечное биение.

         Вот это по-чичиковски. А ведь подобных мест немало можно начесть.

         Но и далее в монологе «После бала» Чичиков не перестаёт нас удивлять:

Нет, право... после всякого бала точно как будто какой грех сделал <sic! – А. К.>; и вспоминать даже о нем не хочется. В голове просто ничего, как после разговора с светским человеком: всего он наговорит, всего слегка коснется, все скажет, что понадергал из книжек, пестро, красно, а в голове хоть бы что-нибудь из того вынес, и видишь потом, как даже разговор с простым купцом, знающим одно свое дело, но знающим его твердо и опытно, лучше всех этих побрякушек <sic! – А. К.>. Ну что из него выжмешь, из этого бала? Ну если бы, положим, какой-нибудь писатель вздумал описывать всю эту сцену так, как она есть? Ну и в книге, и там была бы она так же бестолкова, как в натуре. Что она такое: нравственная ли, безнравственная ли? <sic! – А. К.> просто черт знает что такое! Плюнешь, да и книгу потом закроешь».

         Действительно, «чёрт знает что такое». Чичиков, которому претит грех! Чичиков сторонник «твёрдого и опытного» знания! Чичиков читатель нравственных книг! Ей-Богу, складывается такое впечатление, что Гоголь действительно не знает своего героя. Или – не хочет знать?

         У В. М. Шукшина был один рассказик, где простой работяга, сын коего «проходит» в школе «Мёртвые души», вдруг озадачивается вопросом: вот в финале Поэмы несётся «бойкая неугомонная тройка». Ладно. Ну а кто в тройке-той? А? Чичиков! Это соображение простого работягу совершенно подкашивает. Школьный учитель литературы ничего ему «объяснить» не может. Кажется, на этом рассказик и заканчивается.

         Так вот: шукшинский «простой работяга» был совершенно прав, встав в тупик перед неразрешимой проблемой высокохудожественного гоголевского «вранья». Собственно говоря, проблему эту осознавал и сам Гоголь, хотя выражался он куда как более складно, чем «работяга»:

«Я предчувствовал, что все лирические отступления в поэме будут приняты в превратном смысле. Они так неясны, так мало вяжутся с предметами, проходящими перед глазами читателя, так невпопад складу и замашке всего сочинения <NB! – А. К.>, что ввели в заблуждение как противников, так и защитников. […] И поделом мне! Ни в коем случае не следовало выдавать сочинения, которое хотя и выкроено было недурно, но сшито кое-как белыми нитками, подобно платью, приносимому портным только для примерки…»

         («Четыре письма к разным лицам по поводу ”Мёртвых душ”»).

                                                              Вынужденное отступление. 2. 

         Конечно, Гоголь – далеко не единственный пример писателя-«ошибальщика». Поскольку же сравнение есть средство познания, возьмём книгу самую что ни на есть хрестоматийную и затасканную: «Трёх мушкетёров» Дюма-père, и попытаемся извлечь некоторый урок из её сравнения с МД.   

         Вспомним: записка кардинала Ришельё, выданная им Миледи и служащая одной из важных орудий интриги, в романе цитируется трижды.

Первый раз – в гл. LXV, где ею завладевает Атос (имя которого вообще-то нужно было бы перевести иначе: АФОН, но это уж совсем особый разговор); там она датирована 3 декабря 1627 г.[1]

Второй раз она воспроизводится в следующей, XLVII гл., где Атос показывает её друзьям; на сей раз она датирована уже 5 декабря 1627 г.[2] 

Наконец, в третий и последний раз она появляется в завершающей, LXVII гл.; там она не только датирована 5 августа 1628 г., но и снабжена уточнением: «В поле перед Ла Рошелью»[3], чего раньше не было!

         Но, раз соврамши, соврёшь неизбежно и два… И как раз Дюма-père убедительно этот тезис подтверждает.

         В главе XLVIII («Дело семейное») Арамис пишет важное послание, адресуя его следующим образом:

         «Мадемуазель Мари Мишон, белошвейке в Туре»[4].  

         А через несколько страниц, на протяжении которых добрый Планше успел сгонять туда-обратно, воспроизводится ответное послание, подписанное так: 

         «Аглая Мишон»[5].

         (Очень любопытно и показательно, что в русском переводе эта обмолвка благоговейно устранена: письмо адресовано просто «Девице Мишон, белошвейке в Туре»[6]. Дело ясное: переводим не то что написано, а то что нужно! Классик не ошибается. Во всяком случае, не должен ошибаться).  

         (А вот современный французский комментатор, Jacques Goimard, имеющий дело с «тем что написано», а не с тем, «что нужно», отмечает сдержанно, но при этом въедливо и беспощадно, что Дюма перепутал здесь имена двух своих прежних «метресок», “maîtresses”: Мари и Аглаи[7]).

         Навскидку вспоминается ещё один подобный пример, вполне сопоставимый со случаем Дюма-père: Генрик Сенкевич, «Огнём и мечом».

         В самом начале романа Ян Скшетуский, «герой-любовник», выступает в звании поручика Иеремии Вишневецкого:

         «Итак все подходили к Скшетускому с квартами, говоря: “Пей же, пане-брате! Выпей и со мною! Да здравствуют вишневичане! Такой молодой, а уже в поручиках <выделено мною – А. К.> у князя”»[8].  

         Затем протекает целый водоворот разнообразных событий, и вот, уже во втором томе, читателю сообщается о новом назначении:

         «…слуга лишь вручил письмо и, ни слова не говоря, вышел, а Скшетуский, прочитав послание, подал его другу.

         – Читай, – сказал он.

         Володыёвский глянул и воскликнул:

         – Назначение в поручики! <выделено мною – А. К.>

         И, обхвативши Скшетуского за шею, расцеловал в обе щеки. Поручик в гусарских хоругвях считался почти высшим военным чином <выделено мною – А. К.>. <…> Скшетуский становился одним из первых офицеров князя воеводы русского»[9].

***

         Здесь предвидятся два возможных «отвода» со стороны проницательных читателей.

         «Отвод» первый: сравнение Дюма-père и Сенкевича с Гоголем некорректно, ибо те писали по главе в газету, чуть не ежедневно, а Гоголь … поступал несколько иначе. Так что им сложнее было помнить все эти мелочи.

         «Отвод» второй: у них просто «промашки», а Гоголь, как я утверждаю, врал сознательно.

         Что ж, не будем забегать вперёд.

                                                          Вынужденное отступление. 1. 

          Нелегко всё же писать о Гоголе: заражаешься невольно его пороками. И прежде всего – враньём. Неловко самого себя за руку ловить, несподручно, какая-то получается унтер-офицерская вдова, но лучше пусть это сделаю я сам, нежели проницательные мои читатели! Так что придётся, скрипя сердцем, признать: сказав, что Гоголь врёт «без запинки» -- я сам соврал.

         Поелику врёт Гоголь как раз с запинками. С сучкáми и задоринками. Да ещё с какими. Придётся им всё же посвятить хотя бы одно отступление, где в общих чертах изложено будет то, к чему не раз ещё придётся возвратиться впоследствии.

         Как и положено записному вралю, Гоголь сам в своей лживости охотно признаётся. Уже на первых страницах Поэмы, в начале главы первой, после незабываемой нимфы «с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал»,  он напрямую заявляет: “…наверное не могу сказать, кто их [косынки, а не груди – А. К.] делает, Бог их знает, я никогда не носил таких косынок”[1]. То есть здесь типичный для нежинско-римского долгоносого брехуна двойной ход: с одной стороны, внешне выражено притязание на честность (дескать, «знал бы – сказал бы как на духу»), с другой же – налицо вполне чистосердечное признание в том, что Гоголь-автор не располагает той привилегией всеведения относительно своих героев, которой обладали авторы «классического» европейского романа.

         Но если автор может чего-то не знать, он может не знать и самого главного!

         Неудивительно поэтому, что к самому Гоголю можно, mutatis mutandis, обратить его же собственное выражение, носящее печать «какого-то особенного добродушия и короткости»: «ТЫ ЗАВРАЛСЯ, МАМОЧКА, НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ»![2]  

         Не будем немилосердно вываливать на проницательного читателя весь список гоголевских «ляпов». Для поддержания темы отметим пока лишь один. В первом описании кабинета Собакевича (глава пятая) из числа «греческих героев», висящих на стене,  упоминаются: Маврокордато, Миаули, Канари, Бобелина (и невесть как затесавшийся среди них Багратион)[3]. Но чуть ниже Собакевич возводит глаза, обращаясь к портретам Багратиона и Колокотрони[4]. Колокотрони-тот откуда взялся?

         О портретах героев греческого Сопротивления речь ещё пойдёт (в разговоре о собственно Собакевиче). Пока же отметим эту маленькую «нестыковку», которая, как мы попытаемся показать ниже, отнюдь не такая уж «маленькая», а уж тем более не «единичная». И вовсе не столь безобидная, как могло бы показаться на первый взгляд.

4. ГЕРОИ

         Говорить самоочевидные вещи — дело неблагодарное, но подчас неизбежное. Герои поэмы — персонажи отрицательные или нет? Прочь все сомнения: разумеется, отрицательные; во всяком случае, в преобладающей степени. Ладно; а почему они отрицательны?

         Предлагаемое объяснение чрезвычайно просто и в какой-то мере именно самоочевидно. В любой серьёзной мистической традиции человек, достигший высокой ступени духовного развития, навлекает на себя отвращение, презрение, хулу, гонения, побои и даже мученическую смерть. Это азы из азов.

         В суфизме такие люди называются маламата; в христианстве вспомним любого великого подвижника, являющего бездну смирения. Вспомним юродивых (это вполне сознательный путь).

         В буддизме (тантрическом, дзэн) целая череда пьяниц, распутников, безобразных, убогих и т. п.

         Всё сказанное выше в полной мере относится ко всем основным героям Поэмы. Со “второстепенными” дело несколько сложнее.

         Задержимся для начала на основных.

         Конечно, они отрицательны; но лишь снаружи. Не надо чересчур верить автору: он завзятый прохиндей. Как заведёт своё: “И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек!” А читатель уже хлопает ушами и, прицокивая языком от сочувствия, истово верит.

         Нельзя, нельзя верить Гоголю! Всё врёт, да ведь как: без запинки!

3. Бричка Чичикова.

         Это великая колесница дхармы, махаяна (санскр.), theg-pa chen-po (тиб.). Кроме того, она представляет собою своего хозяина, тождественна с ним, то есть с его Путём (поскольку больше ничего в Чичикове и нет). Не случайно Ноздрёв предлагает Чичикову обменяться с ним бричками (см. ниже).

         Ср. в первой фразе поэмы характеристику брички Чичикова: “довольно красивая рессорная небольшая бричка”. Порядок слов таков, что эпитет “рессорная”, с одной стороны, мягко проскальзывает (как на рессорах), с другой же — неизбежно обращает на себя внимание. “Рессора” < франц. ressort (de voiture) ‘пружина, рессора’ < ressortir ‘выходить наружу’. В финале поэмы колесница Чичикова и выходит за пределы трёх измерений.

         Бричка: похоже, и это словцо Гоголь вытащил с Украины (в Поэме — одно из первых употреблений в русской литературе вообще). Ср. укр. бричка, белор. брычка < польск. bryczka < итал. biroccio < ср.-лат. birotium < лат. bi-rota ‘двуколка’. Итак, этимологически самое главное в бричке — колесо.

         Так вот, колесо брички — колесо Дхармы, дхармачакра. Чичиков же оказывается чакравартином, «вращающим колесо» (санскр. именование монарха: сначала «вообще», а потом и специфически буддийского). Ср. диалог двоих мужиков: “Доедет ли это колесо до Казани? А до Питера?” (распространение Учения).

         И конечно, не случайно именно в эпизоде с «дубинноголовой» Коробочкой Чичиков вываливается из своей брички.

         Ср. откровенное противопоставление брички Чичикова -- "экипажу" Коробочки, представляющему собою, по сути дела, "экстерриториальное представительство" её земляного "толстозадого" быта в городе NN: конец гл. 8 [МД, сс. 194-195]:

      "...в отдаленных улицах и закоулках города дребезжал весьма странный экипаж, наводивший недоумение насчет своего названия. Он не был похож ни на тарантас, ни на коляску, ни на бричку, <важно -- А. К.!>  а был скорее похож на толстощекий выпуклый арбуз, поставленный на колеса. Щеки этого арбуза, то есть дверцы, носившие следы желтой краски, затворялись очень плохо по причине плохого состояния ручек и замков, кое-как связанных веревками. Арбуз был наполнен ситцевыми подушками в виде кисетов, валиков и просто подушек, напичкан мешками с хлебами, калачами, кокурками, скородумками и кренделями из заварного теста". 

И далее:

       "Из брички <важно -- А. К.!> вылезла девка, с платком на голове, в телогрейке..." 

       К этому противопоставлению двух экипажей мы ещё возвратимся при обсуждении фигуры Коробочки.

2. Общая композиция.

         Поэма — словесная мандала. Она начинается в городе NN и в нём же заканчивается, после чего следует прорыв к новому уровню озарения. — Описывается (в обоих смыслах) круг, который в финале получает ещё одно измерение, превращается в сферу.

         Обидно читать у Белого, столь зоркого в других вопросах, о прямолинейности композиции МД.

         Конечно, город не случайно называется NN. Любому читателю это название прежде всего укажет на анонимность, без-ымянность. Но мало того: NN — это двойное отрицание на любом языке. Лат. nec.. nec.., neti-neti упанишад, английское no ... no, да, наконец, русское “нет-нет”. Апофатизм, чреватый катафатизмом, ибо двойное отрицание, как известно, есть утверждение.

КУБАТУРА СФЕРЫ

«Мёртвые души» как трактат о наивысшем и подлинном просветлении

...едва ли кто и когда-нибудь разберётся

в чудовищной лаборатории «Похождений Чичикова».

И. Анненский[1]

         Что Гоголь фокусник, колдун, насмешник, престидижитатор, штукарь, — враль, одним словом, — в этом, кажется, сходятся все. Но вот что он скрывает, и зачем ему врать?

       Это почувствовали и современники. Почувствовали, но не поняли.

         «Многим, если почти не всякому, должна показаться странною его поэма; явление её так важно, так глубоко и вместе так ново-неожиданно, что она не может быть доступною с первого раза»[2].

1. Заглавие.

         Хлёсткий оксюморон; мало того: перед нами настоящий коан. Конечно, он рождён чиновничьим жаргоном — и что же? В том-то и сила его, в так называемой «естественности». Однако именно в нём «христианский» дискурс (пишу «христианский» в кавычках, поскольку христианского в нём, разумеется — кот наплакал) взрывается изнутри под напором анāтма-вāды, т. е. буддийского учения о несуществовании āтмана, вечного и неизменного ядра человеческой личности, с грехом пополам  сопоставимого с нашей душой. Поэтому «Мёртвые души» — поэма не только внехристианская, но и прямо антихристианская

         Не случайно страшную сумятицу и неразбериху вызывают в городе NN хлопоты Чичикова.

         «Мне нужно ... мёртвых душ!» — вот великий гунь-ан (коан) Чичикова, который оказывается не по зубам никому (кроме, быть может, одного Ноздрёва). Особенно далека от его понимания Коробочка.

                                                                                                             Андрей Коваль

Предуведомление проницательному читателю

         Этюд, предлагаемый вниманию проницательного читателя, родился из одного сна, а сны, как известно, отличаются полной безответственностью — как всякой иной, так и, ясное дело, нравственной. К чему далеко ходить за примерами? Взять хотя бы самого автора предлежащего сочинения: будучи хюпар[1] человеком достаточно законопослушным, онар[2] я как-то раз, в обстановке вполне библиотечной, без малейших угрызений совести заколол парашютным ножом (sapienti sat!) восемнадцать человек подряд. Просто-таки переходил от стола к столу (или, точнее, от одного места к другому, поскольку стол был очень длииииннннным) и буквально вырывал у преднамеченных мною жертв какие-то газеты или вырезки из оных. Отъяв, вонзал булат либо в подъяремную вену, либо куда-то к ней поблизости. Кипу изъятых газет или вырезок за макулатуру выдать пытался; но, разумеется, тут же охране попался. После чего и проснулся. В холодном, разумеется, поту.

         Так что прошу не судить строго.

Сон

         Это была, дорогой читатель, одна из тех окраинных станций метро, каких преполнёхонько на любой ветке, в каждом из двух её концов. На одном из двух выходов, незначительно отличающихся друг от друга лишь степенью удалённости от храма Покрова-на-Рву, на ступеньках лестницы, выводящей в серый, промозглый февральский будень, стоял Ваш покорный слуга, уткнувшись в книгу и не замечая окружающего.

         Вдруг раздалась реплика:

         — А Вы, я вижу, приятно выпили?

         Отпираться было бесполезно, поэтому я полуутвердительно помотал головой и вымученно улыбнулся:

         — En peu[3].

         Это было неожиданностью для нас обоих.

         — Что у Вас? Можно взглянуть?

         Такая формулировка живо напомнила мне одну безумную грамматику немецкого языка «для П. Фукса», изданную в Одессе в начале прошлого века[4]. Среди бесчисленных перлов, рассыпанных по этой, в общем-то, небольшой книжечке, был и такой: вопрос «Was haben Sie?» рекомендовалось переводить именно так — «Что у васъ?». Для перевода на немецкiй языкъ там предлагались фразы вроде:

— Что у Васъ? (Was haben Sie?)

— У меня холстяные мѣшки купцовъ.

— А нѣтъ ли у Васъ хорошихъ кораблей англичанъ?

— Нѣтъ, у меня (ich habe) только двухдюймовые гвозди плотниковъ.

Ухмыльнувшись, я протянул ему книгу.

         — Да так, типа переделка «Мёртвых душ». Римэйк.

         — А-а, — пробурчал он, раскрывая книгу на середине и грозно вперясь взглядом в страницу.

         — Там ещё эссе какое-то дурацкое, — съябедничал я. — В конце. Что называется, вполне в духе времени. Чичиков, оказывается, мастер чань, он там коанами изъясняется — и прочая. По сути, что-то вроде апологии. Но раньше, кажется, две только апологии было, да и то одного Плюшкина[5]; а тут вот он — ну, автор то есть — всех решил оправдать, всех героев. В этом, надо полагать, и заключается новизна. Прямо Ориген. Апокатастасис тон холон[6]. И собаки тебе танцуют. Хотя чего уж тут такого особенно нового? Да к тому же оно и не закончено — эссе то есть.

         — Ну, положим, законченными в наше время одни подлецы бывают. Да ещё идиоты.

         Афоризм мне понравился, и я не сумел сдержать одобрительного хмыканья.

                                          ЗАГРЯЖСКИЙ Михаил Петрович (1770–1836)

ЗАПИСКИ (1770–1811)

Публикация В. М. Боковой: Лица. Биографический альманах. 2. — М., Спб., Феникс: Atheneum. 1993, сс. 81–175

       «Сфера записок М. П. Загряжского — повседневная жизнь с её мелкими и мельчайшими событиями, и притом жизнь человека, не обременённого излишним образованием, чуждого каким бы то ни было умственным интересам, совершенно аполитичного — обычного, рядового человека, каких тысячи. И в этом их ценность и уникальность".

        В данном случае Загряжский рассказывает историю своей женитьбы ("думал, по расчёту, оказалось, по любви").

***

       В 1797 г. М. П. Загряжский, получив отставку, приехал в Москву и принялся подыскивать себе невесту. «Тут сестра граф[иня Зотова] советует мне жениться и требует, чтобы я ехал посмотреть К. Ф. Тютчеву[1], за которой дают 500 душ и 50 т[ысяч] ру[блей] деньгами. Я знал её сестрицу Вар[вару] Фад[деевну][2] (за Д. Д. Давыдовым) с таким же приданым, но тот жизни не рад был и развёлся формальным образом, получа четвёртую часть [приданого] по повелению государя, доказав точно её безумство. Выполняя просьбу сестры, поехал, но не помню куда, к кому и как приехал, только впечатлелось, что вхожу в гостиную, нахожу хозяина с хозяйкой, просят садиться и говорим постороннюю материю. Входит К[атерина] Ф[адеевна], потупя голову, поклонилась, стала и смотрит исподлобья, так сурово, что я, немного поговоря, поехал.

       Сестра встречает и тотчас спрашивает: “Видел ли?” — “Видел, но она пуще своей сестрицы. Хотя б за нею было вдвое — ни за что не женюсь”. — Сестра попеняла мне, но видя моё нежелание, так оставила, а я, разъезжая по гостям, уже и забыл.

       Чрез несколько дней вижу во сне, будто иду я мимо дома Тютчевой; она стоит в окне и зовёт меня, чтоб зашёл. Принимает меня в зале, среди которой поставлен образ богоматери, которая пишется стоящею на месяце, и будто за мною входит шесть человек, вооружённых по-черкесски с кинжалами и шашками. Она говорит, что женитесь на мне. “Я решилась вас заставить или предать вечности. Эти люди исполнят моё желание”. — С сим словом трое выхватили кинжалы, а трое вынули шашки. Вижу неизбежную смерть. Она кричит: “Присягайте, что женитесь!”. — Я будто подхожу к образу и говорю: “Мать пресвятая богородица, избавь меня от сей безумной”, — и целую образ. Она подошла ко мне, поцеловала и говорит: “Завтра не кончим”. Проснувшись, сказываю сестре мой сон. Она велит мне, где увижу такой образ, чтоб отслужил молебен, но я нигде не видал».

(цит. по: Лица. Биографический альманах. 2. — М., Спб., Феникс: Atheneum. 1993, с. 144).

                                                                                      Андрей Коваль

       По небу равномерно шли сиреневые, с матовой прóжелтью, облака. В далёкой Лхасе ветер трепал разноцветные флажки, тянущиеся по канатам от подножия горы к отвесным стенам Белого и Красного дворцов. Рот растянулся в отчаянном зевке, продлившемся до купоросного позеленения тьмы, стоящей перед глазами — тьмы, в которой время от времени шаришь в поисках феерических, никак не приходящих видений. Купорос — опорос — ежедневный опрос. Суягная овца. Надо же — суягная! Вспомнилась желтизна вчерашней люцерны, витой тюк соломы, за которым, возле черноводной бочажины, могла бы сидеть дородная русалка, отжимающая зелёные волосы. Купоросно- зелёные. Русалок вообще-то не существует. Губы невольно растянулись в улыбке.

       Да, разговор о красках неба приобретает в этом богоспасаемом городке апокалиптические интонации. Многочисленные и разнообразные трубы испускают кирпичные, бежевые, нежно-розоватые, сизые, свинцовые [мерзости], голубовато-серые, серовато-голубые, изумрудные дымы... Когда полнеба окутано этаким великолепием, трудно удержаться от священного трепета. Mysterium tremendum.

       Рука вынырнула из-под одеяла, потянулась ко близстоящему стулу. Мартирос — вот имя для художника! Рядом с ним Стивен Дедал предстаёт надуманным. Вымученность и мученичество. Истина и правда. Tremendum et fascinans. Импровизированная пепельница, стоявшая на горке исписанных листов, полетела на пол. Вытянутый наугад листок смялся под инстинктивно напрягшимися пальцами. Раздалось тихое шипение:

— Ч-ч-чёрт!

                                                                                  Андрей Коваль

       Разбухший пакет из-под сливок, размах вороньих крыл. Обломок арбуза на крыше сарая, эрдельтерьер, похожий сверху на паучка. Опаловый цветок на кончике сигареты, обронив резные лепестки, превращается в хрупкий сиреневый фаллос.

       Хм, свидетель. M£rtuj по-гречески — и свидетель, и мученик. Слово мученического свидетельства — marturÒlogoj, мартиролог.

       Жертва вечерняя.

       Однако мученичество и вымученность — вещи розные. Так смотри-ка лучше в окно, на пунцовые кирпичи, на фабричный двор и — слева — на избёнку с покосившимся венцом; на гиганта в будёновке, подъявшего щит и меч; на клубы приторного дыма и мокрый зимний туман; на редкий сосняк и перламутровую палитру морского заката; на пустынные сопки, где там и сям разбросаны колоссальные лиственницы, а заросли зимнего дуба ярко ржавеют на ослепительном февральском солнце; на пыльную дорогу к станции; на бесконечную равнину, усеянную круглыми каплями озёр; на стеклянную крышу библиотеки, по которой хлестал молодой ливень; на костерок, сложенный в основном из сухих трав; на крошечный заснеженный островок, окроплённый драгоценными слезами прощания — словом,

На эту бездну смрадной темноты,

Где носятся, как дым, твои черты.

Андрей Коваль

     "История в своём начале связана с космологией; более того, история — преемница космологии (её вариант) в определённую эпоху" (Топоров 1973, с. 147). К такому выводу автор приходит, пытаясь дать ответ на вопрос: "что соответствует истории ... в эпохи, когда история не существовала (или будет отсутствовать), поскольку не существовало объекта исторического описания" (с. 110). 

        Т. н. «исторические» сочинения таких обществ, как Древний Египет, Двуречье, Индия или Китай, на деле таковыми не являются, а состоят в основном из «доисторических» элементов, т.е. относящихся к периоду, который можно назвать «космологическим». Эти сочинения — поле битвы между «космологи­чес­ким» и «историческим» принципами (отсюда, напр., чувство «утраты устоев» у библейских пророков и пафос «возвращения к истокам» в «Дао-дэ-цзин»). Неудивительно поэтому, что раннеисто­ри­чес­кие тексты, появляющие­ся около I-го тыс. до н.э., когда широкий круг народов и государств вступил в историческую фазу, сохраняют многие черты своих предшественников —  «космологи­ческих» описаний. Пример тому — повествование в виде ответов на некую серию вопросов типа: Откуду руская земля стала есть? (аналогии у др.-греч. историков, в ирл. сагах, др.-кит. текстах).

       Эта особенность, разделяемая многими традициями, восходит к космогони­чес­кому диалогу типа др.-инд. brahmodya; она отразилась и в др.-греч. слове historia, отсылающем к «разведыванию», «разузнава­нию», «расспраши­ванию» и восходящем к ИЕ *ueid- 'ведать' и 'видеть'.

        «Космологические» (или «космогонические») тексты (напр., RV X.129; др.-егип. миф творения; «Прорицание вёльвы» и «Речи Вафтрудни­ра»; библ. «Книга бытия»; вед. brahmodya; иранск. Vd, Ztspram; рус. «Голубиная книга» и проч.) отражают основные характеристики «космологического» общества. Общая схема «космогонического» повествова­ния  такова: а) описание дотварного Хаоса; б) цепь сотворяемых элементов. Повествование строится как серия ответов на вопросы, вводится операция порождения, наблюдается последовательное нисхождение от «космологи­ческо­го» к «историческо­му». При переходе к «истории» последнее звено космологического ряда увязывается с первым в ряду (ква­зи)историческом. На стыке этих рядов выступает «культурный герой». Обязатель­ный элемент таких повествования — схемы родства (генеалогии). Появляется оппозиция миф/легенда (в последней действуют человеческие существа). Концепция «циклического» времени теряет свою непререкаемость: составляются последовательные хронологи­ческие списки — в Древнем Китае, Египте, у др.-греч. логографов. Др.-инд. квазиисторические Пураны также сохраняют генеалогии (со словом p–rana /букв. 'прежний', 'древний'/ интересно сопоставить рус. старина, термин русских сказителей). Певцы генеалогий назывались pura(na)/vam­sa-vid (ср. этимологию др.-греч. _stor_a). Объём генеалогической памяти, как правило, не превышает семи поколений, но генеалогисты прибегают к сложным системам шифров и сокращений, чтобы «добраться» до первопредка.

       В «исторических» описаниях время и пространство превращаются в рамки, внутри которых разворачива­ется исторический процесс, что было возможно только как следствие десакрализа­ции этих понятий. Складывает­ся четырёхчленная схема протекания любого (в том числе и историческо­го) процесса: рождение-рост-деградация-смерть. Эта схема, восходящая к ИЕ древности, использовалась как в философских (элеаты, мадхъямики), так и в исторических (Сыма Цянь, Геродот, Полибий) текстах. Отмечаются и другие черты, роднящие историю с натурфилософией: это обращение к понятию причин­ности и связь с концепцией взаимообмена первоэлементов (стихий), особенно явственно выступающая у др.-кит. историков. Наиболее решительно выход из круга космологических идей в пространство истории совершается в иудаизме и христианстве (а также в маздеизме и манихействе), где возобладала концепция прогрессивно-развивающего­ся времени, которое в христианстве не только сакрализуется, но и — в перспективе — преодолевается.

       Cправедливо отмечается неумение «западной» истории подойти к «восточным» традициям (Двуречье, Индия и т.д.), которые характеризуются как «(в)неисторические». При этом оказывается, что, напр., испанский эпос «историчнее» французского, др.-исл. героические саги «историч­нее» саг фантастических, а все они вместе «историчнее», чем Mbh или Пураны. Под «историчностью» же понимается соответствие истории как науке о res gestae (человеческих деяниях), которой, впрочем, надлежит измениться, усвоив достижения современ­ной семиотики, методы языкознания, Леви-Строссово разделение на «кумулятив­ную» и «стационарную» истории и т.п., чтобы преодолеть трудности указанного рода. Что ж: можно сказать, что за последнее время история существенно изменилась, но эти изменения, возникшие внутри «западной» традиции во многом благодаря семиотичес­ким методам, едва ли могут быть успешно применены ко «(в)неисториче­ским» обществам. Возможно, истории придётся примириться с тем, что огромный ряд фактов и явлений никогда не будет ей «по зубам». Весьма показательны в этом отношении незатихающие дебаты вокруг датировки нирваны Будды, долгое время считавшейся первой надёжной датой в истории Древней Индии. Недавние исследования H. Bechert’а показали всю зыбкость принятых прежде датировок и привели к появлению привычного для индологов «разброса» в 300-400 лет. Может быть, обращение к стихии «(в)неисторического», объемлющей историю, "как океан объемлет шар земной", необходимо истории, чтобы осознать свои пределы, свой конец.  

Андрей Коваль

БЛИТИРИ 1.

       Внезапно человек теряет привычку. Жутко, пусто, неуютно. Человек садится с ногами в кресло, уткнувшись носом в мягкое, смежает веки и сидит, спустив мысли с поводка. Он в тёмном необжитом лабиринте с бесконечными лестницами, пустыми комнатами (как на стройке, на великих и невеликих стройках, где человеку доводилось бывать и даже отчасти работать в юности). Текут непривычные звуко-минуты: гудит какое-то электричество, медленно и равномерно бухает сердце. Случайный голос прохожего под окном — как ядерный взрыв посреди Сахары. Или Соноры. Сонорный звук.

       “Вот именно”, — подумалось ему.

       Как-то раз он забрёл на стройку, во внутренности возводимого Левиафана — в поисках тишины. Путь указывал хохлатый жаворонок, нервно подёргивавший хвостом. Человек помедлил на пороге, вдыхая застоявшуюся влагу, и с опаской побрёл по лабиринтам: без провожатого, без заветного клубочка. Тишина нашлась, хоть и не так скоро. Как и всякая тишина в рамках здешнего, она не была абсолютной и потому ткалась из звуков: капели, каких-то потрескиваний, шорохов, чьих-то едва слышных вздохов. Были, впрочем, ещё звуки. Сонорные. Их природу определить было невозможно.

       Человек лежал там на спине, доверив своё тело заляпанным цементом доскам, на уровне этажа второго-третьего. Жёлтый свет ламп ещё сильнее запутывал паутину воздухопроводов. Изгиб самой толстой трубы, ведущей в глубь зала, был по-драконьи неуклюж.

       Человек полежал. Кряхтя, сполз вниз. Вышел.

Андрей Коваль

        Арабы склонны к оживлённой жестикуляции: отсутствие жестов, сопровождающих речь, семитским народам кажется чем-то противоестественным. При этом язык жестов обнаруживает разительные аналогии с обычным языком.

        Жест может быть сугубо национален (Геродот, описывая древних египтян, заметил, что их жесты противоположны жестам греков). Семантика одного и того же жеста может меняться (как это происходит со словами): так, в древности арабы хлопали в ладоши, чтобы выразить испуг, а теперь этим жестом подзывают слугу.

        Далее, сравнивая жесты различных народов, можно обнаружить “изокинемы”, вполне сопоставимые с изоглоссами. Яркий пример такой “изокинемы” — арабский жест, обозначающий сумасшествие и знакомый каждому из нас: указательный палец прикладывается к виску и слегка поворачивается туда-сюда.

        Любопытно замечание об оскорбительном жесте, производимом в Магрибе средним пальцем. В Древнем Риме средний палец назывался digitus impudicus ‘бесстыдный палец’, что позволяет отнести этот жест к средиземноморскому фонду “кинетической речи”. К этому можно было бы добавить, напр., приводимое у Диогена Лаэрция высказывание Диогена-киника: “Большинство людей отделяет от безумия всего один палец” (т. е. если человек, указывая на что-либо, вместо указательного пальца воспользуется средним, то его сочтут безумным).

        В этом свете особый интерес приобретает замечание о том, что в древней Аравии именно указательный палец использовался для оскорбления. Отсюда всего один шаг до предположения о заимствовании жестов, чему есть пример: это “битьё по рукам” у барышников в царской России — вместе со словом “магарыч” (из араб. maharig: ‘расходы’).

Андрей Коваль

       Где находится наше “Я”?

       Странный вопрос. Сначала полагалось бы договориться о том, что же такое это самое “Я”.

       И всё же на вопрос о том, где находится “Я”, каждый ответит не задумываясь. Представьте себе, что вас обвиняют в чём-то незаслуженно; вы удивлены неожиданным обвинением и выражаете это удивление, ткнув себя в грудь указательным пальцем

       — Кто: я?

       Жесты как бы «проговариваются». Передаваясь неосознанно, они сохраняют более архаические представления о многих вещах, которые мы уже утратили на сознательном уровне.

Андрей Коваль

Ре100ратор Га100н из Ро100ва

Про100нал: «О100лоп! Полше100го!

       100еросовый 100к!

      Непри100йный ро100к!

Ни гу100го 100ла, ни пу100го!»

Андрей Коваль

                                                    Листомордики

(полусон)

       Мне жалко этих призрачных уродцев,

       Меркнýвших на обочине сознанья

       Из ниоткуда ― разом ― в никуда.

       Вот «листомордик», вот тебе «охотник

       Амуравáтар», «Михаил Тухманов»,

       Вот «Черезáдау», «птицеробот» вот…

       Бессмысленный планктон в слововороте,

       Никчёмный, ни на что не годный сор…

       Вот так порой младенец умирает

       Ещё во чреве, или же едва

       Родившись, и уносит безвозвратно

       Загадку неявленья своего.

!"#$%&'()сановникарсих е врееввсего илшь поклёп, инаместники евреев свою Эj,jj,ободряли их следующим оброазоммол. изгнание это распространяется на хна никованских когорт,уже возможноь, лримским поскольку [ неиклевету на римских есамое ещё один выпад против евреев, замышлявшийся былиным по уя =Iт. , @ т. II, с. ,,еврейскаяВозможно, алась на дкептически оситься о том= т. II, с.повествованииоснову ялёго сообщают, направленныепротив ,'’а,,, сенатаот
Серж Нина Брагинская ҐщC‘ Серж Нина Брагинская ҐщCљ Серж Нина Брагинская ҐщCќ Серж Нина Брагинская ҐщCЄ Серж Нина Брагинская ҐщD Серж Нина Брагинская ҐщD Серж Нина Брагинская ҐщD Серж Нина Брагинская ҐщD, Серж Нина Брагинская ҐщD. Серж Нина Брагинская ҐщD0 Серж Нина Брагинская ҐщD2 Серж Нина Брагинская ҐщDЂ Серж Нина Брагинская ҐщD1 $Гвоздицин Александр свет Геннадьевич /Гвоздицин Александр свет Геннадьевич Серж & k8 Серж Нина Брагинская Ґщ@u Серж Нина Брагинская Ґщ@w Серж Нина Брагинская Ґщ@’ Серж NN F ЬН! Серж NN F ЬО" Серж NN F ЭА# Серж NN ¦
Шрифт абзаца по умолчанию разными родовыми героическими песнями: римской и альбанской. данноомемемимследы привлекает вниманиея
Известно, что Катон сообщал о том, что перед обедом сотрапезники по обычаю воспевали “clarorum virorum laudes atque virtutes” (Cic., Tusc. Disp. IV.2.3).схождениО существовании подобных песен, восхвалявших деяния предков, нам известно: так, t- яяяя яяяя !яя яя яя яя яя яя яя “ “
ткже в атом случае, если необходимо допроситьеслине предпочёт
отвечали окогда - § 1. Судебные акты —как те6 что ,тся, то естьысудебного те, что относятся к форме ведения судебного разбирательства, т. е. акты йбыть еныКаждая аааа скрпелеплена знаком, удостоверяющим её аподлинность.свидетесвидетеСВИДЕТЕсвидетеСвидетеСВИДЕТЕСвидетеСВИДЕТЕсвидетеСВИДЕТЕСвидетесвидетеСвидетесвидетеСвидетесвидетеСвидетеСВИДЕТЕсвидете. - i
того лица, которому даётся опекун или попечитель.Ето и такового не имеетсяпоследytнегоего не следует скать,мере ,будет сочтеноОднако в случае я ддррууггооее ддллииццоо ммоожжеетт ввыыссттуупп