М. Е. Салтыков (Н. Щедрин)

       В члены Союза Пенкоснимателей имеет право вступить всякий, кто может безобидным образом излагать смутность испытываемых им ощущений[1].

   Когда на играх Олимпийских,

   На стогнах греческих недавних городов,

   Он пел, питомец муз, он пел среди валов

   Народа, жадного восторгов мусикийских,—

   В нем вера полная в сочувствие жила.

   Свободным и широким метром,

   Как жатва, зыблемая ветром,

   Его гармония текла.

   Толпа вниманием окована была,

   Пока, могучим сотрясеньем

   Вдруг побежденная, плескала без конца

   И струны звучные певца

   Дарила новым вдохновеньем.

   Когда на греческий амвон,

   Когда на римскую трибуну

   Оратор восходил, и славословил он

   Или оплакивал народную фортуну,

   И устремлялися все взоры на него,

   И силой слова своего

   Вития властвовал народным произволом,—

   Он знал, кто он; он ведать мог,

   Какой могучий правит бог

   Его торжественным глаголом.

   Но нашей мысли торжищ нет,

   Но нашей мысли нет форума!..

   Меж нас не ведает поэт,

   Высок полет его иль нет,

   Велика ль творческая дума.

   Сам судия и подсудимый,

   Скажи: твой беспокойный жар —

   Смешной недуг иль высший дар?

   Реши вопрос неразрешимый!

   Среди безжизненного сна,

   Средь гробового хлада света,

   Своею ласкою поэта

   Ты, рифма! радуешь одна.

   Подобно голубю ковчега,

   Одна ему, с родного брега,

   Живую ветвь приносишь ты;

   Одна с божественным порывом

   Миришь его твоим отзывом

   И признаешь его мечты!

<1840>

Андрей Коваль

ПОРНОЛЫЖНЫЙ КУРОРТ КУРШАВЕЛЬ

ПОЧЕМУ БЫ НЕ ОБЪЯВИТЬ ТАКОЙ КОНКУРС?

ЭТО ВСЕМИРНЫЙ

А В ИНДИИ -- МИСС ВЕДАНТА 2008.

А В ИЗРАИЛЕ -- МИСС ТОРА 2008

(ПАРАЛЛЕЛЬНО ПРОХОДЯТ, РАЗУМЕЕТСЯ, КОНКУРСЫ МИССИСОВ...)

А В ИРАНЕ -- МИСС АВЕСТА 2008 (две номинации: СТАРШАЯ И МЛАДШАЯ)

А В КИТАЕ -- МИСС ЛУНЬЮЙ 2008

А В РОССИИ -- МИСС "ВЕЛЕСОВА КНИГА" 2008  (Это впрочем будет альтернативная тусовка: в основном народ повалит на МИСС "ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ" 2008) 

А В ГВИНЕЕ-БИСАУ?

А ПРОСТО В  ГВИНЕЕ?

А  В НОВОЙ ГВИНЕЕ?

А НА МАДАГАСКАРЕ?

а?

А В ГВАТЕМАЛЕ -- МИСС ПОПОЛЬ ВУХ 2008

А В ЯКУТИИ -- МИСС ОЛОНХО 2008 

А В ИСЛАНДИИ -- МИСС "СТАРШАЯ ЭДДА" 2008 (тут предвидится много конфликтов; во-первых, наверняка будет и мисс "МЛАДШАЯ ЭДДА 2008", да ещё на это наложатся соответствующие МИССИСЫ, КОТОРЫЕ все будут рваться в МЛАДШУЮ; кроме того, Норвегия наверняка возбухнёт; да и Швеция; а может, и Дания, не говоря уж об ОРкнейских островах...)

А В ТИБЕТЕ -- МИСС ГАНДЖУР 2008 И МИСС ДАНДЖУР 2008 (опять конфликта не избежать!)

 А В АНТАРКТИДЕ?

А НА ОСТРОВЕ ПАСХИ (там могут быть иные критерии отбора...)

А В АВСТРАЛИИ -- МИСС АЛТЖИРА 2008

А В ЮАР?

А В МЕКСИКЕ? МИСС УИЦИЛОПОЧТЛИ 2008? (Но тут наверняка майя объявят альтернативный конкурс)

 НУ МИСС КОРАН БОЮСЬ ДАЖЕ И ГОВОРИТЬ ГДЕ... ТОЖЕ ВСЕМИРНЫЙ ПОЛУЧИТСЯ...

ТАК ЧТО ПРИДЁТСЯ ДИВЕРСИФИЦИРОВАТЬСЯ

Не знаю уж как. По сурам? По областям и городам Аравии? По чему? 

Не знаю. 

НО ОТ МИСС КОРАН НИКУДА УЖ НЕ ДЕТЬСЯ

ВПРОЧЕМ, КУДА НИ ГЛЯНЕШЬ, ВЕЗДЕ ПОЙДУТ РАСПРИ

В ТОЙ ЖЕ ИНДИИ СЕВЕРО ЗАПАД ПОЙДЁТ НА МИСС РИГВЕДА 2008

А ТАМИЛЬСКИЙ ЮГ ЛИБО ПРЕДПОЧТЁТ МИСС ВЕДАНТА 2008, ЛИБО ЧТО-НИБУДЬ ПОТОЧНЕЕ... СКАЖЕМ, МИСС ТИРУККУРАЛ 2008

вот

устал уже

НУ УКРАИНА ДУМАЮ ПОНЯТНО

А БЕЛОРУССИЯ?

СИКХИ РАЗУМЕЕТСЯ НА МИСС ГУРУ ГРАНТХ САХИБ 2008. ТУТ БУДЕТ ПОЛНОЕ ЕДИНОДУШИЕ (фффууууу.... слава Тебе Господи....) 

А РУМЫНИЯ? ЛЮБОПЫТНО...

АНТАРКТИДА... ДА.... ВОПРОСЕЦ...

В ИРЛАНДИИ ПРЕДВИЖУ ТАКУЮ РУБИЛОВКУ, ЧТО ЛУЧШЕ И НЕ ГОВОРИТЬ

А В СЕВЕРНОЙ КОРЕЕ? МИСС ЧУЧХЭ 2008?

А В ЮЖНОЙ? БЕЗ ПОНЯТИЯ...

НУ В КОЛУМБИИ ВСЁ ПРОСТО: МИСС 100 ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА (и ведь повалят претендентки... хотя... я бы на их месте не повалил... 100 лет... одиночества... ВСЯ НАДЕЖДА НА МИССИСОВ!)

ХОРОШО КОГДА ВСЁ ПРОСТО

ПРОСТО ФФФ-УУУУУ...

МОЖНО ПОЧИТЬ ОТ ТРУДОВ СВОИХ

(а на Гаваях?)

(а на Балеарских  островах?)

ВСЁ! вСЁ! УЙМИСЬ!

Андрей Коваль

       Вот ещё несколько лепт в копилку «обратной перспективы» на языковом материале.

       Когда Гомеру нужно сказать «прошлое», он называет его t¦ prÕ ™Ònta, буквально «сущее впереди» («Илиада», I. 70).

       В хеттском языке понятие «будущее» передавалось шумерограммой EGIR.UD MI, состоящей из слов EGIR «сзади, задний», UD «день» и MI «ночь».

       А вот независимое от моих выкладок свидетельство исследователя индоевропейского синтаксиса[1].

       И латинское, и греческое слова (греч. pÒrsw, prÒssw, pÒrrw и лат. porro < *porso или *pro-rod), означающие в пространственном отношении «впереди, перед глазами», во временном значении могут иметь смысл, диаметрально противоположный тому, который кажется естественным при нашем современном европейском понимании: они могут значить не только «обращённый в будущее», но и «обращённый в прошлое».

       Это можно наглядно показать на примере одного стиха из «Илиады» (I. 343):

Öj d» ti oÙdÿ noÁsai ¤ma prÒssw kaˆ Ñp…ssw

“cвесть настоящего с будущим он не умея, не видит...”[2]

       Ничто, однако же, не мешает понять этот стих и так:

 “свесть настоящего с прошлым он не умея, не видит...”.

Ср. аналогичные латинские примеры:

«... ex maioribus natu, qui se porro pueros a senibus audisse dicebant (Cic. Sen. 43):

«…от старших по рождению, которые говорили, что — если глядеть назад — старики их называли мальчиками» (Цицерон, «О старости», 43).

       Однако смысл 'прошлое' вытекает не прямо из значения *pro- 'здесь, перед глазами' («то, что есть в наличии, сейчас»[3]), хотя и это значение остаётся в силе. Всё же особый смысл связан с пониманием прошлого как известного, как раз находящегося перед глазами, — что, по-видимому, было свойственно мироощущению древних греков. Косвенным аргументом в пользу этого служат противоположные значения этимологически тождественных слов — лат. progenies «потомки» и греч. prÒgonoi «предки»[4].

В намеченном контексте несколько иными оттенками начинают отливать широко известные слова П. А. Флоренского из "Иконостаса", которые всё же позволю себе здесь воспроизвести:

       "Если, например, в сновидении, облетевшем все учебники психологии, спящий пережил чуть ли не год или более французской революции, присутствовал при самом ее зарождении и, кажется, участвовал в ней, а затем, после долгих и сложных приключений, с преследованиями и погонями, террора, казни Короля и т. д. был наконец, вместе с жирондистами, схвачен, брошен в тюрьму, допрашиваем, предстоял революционному трибуналу, был им осужден и приговорен к смертной казни, затем привезен на телеге к месту казни, возведен на эшафот, голова его была уложена на плаху и холодное острие гильотины уже ударило его по шее, причем он в ужасе проснулся, — то неужели придет на мысль усмотреть в последнем событии — прикосновении ножа гильотины к шее — нечто отдельное от всех прочих событий? и неужели все развитие действия — от самой весны революции и включительно до возведения видевшего этот сон на эшафот — не устремляется сплошным потоком событий именно к этому завершительному холодному прикосновению к шее, — к тому, что мы назвали событием х? — Конечно, такое предположение совершенно невероятно. А между тем видевший все описываемое проснулся от того, что спинка железной кровати, откинувшись, с силой ударила его по обнаженной шее. Если у нас не возникает сомнений во внутренней связности и цельности сновидения от начала революции (а) до прикосновения ножа (х), то тем менее может быть сомнений, что ощущение во сне холодного ножа (х) и удар холодным железом кровати по шее, когда голова лежала на подушке (Ω), есть одно и то же явление, но воспринятое двумя различными сознаниями. И, повторяю, тут не было бы ничего особенного, если бы удар железом (Ω) разбудил спящего и вместе с тем во время, вообще недолгого, просыпания облекся в символический образ хотя бы того же самого удара гильотинным ножом, а этот образ, амплифицируясь ассоциациями, хотя бы на ту же тему французской революции, развернулся в более или менее длинное сновидение. Но все дело в том, что сновидение это, как и бесчисленные прочие того же рода, протекает как раз наоборот против того, как мы могли бы ждать, помышляя о кантовском времени. Мы говорим: внешняя причина (Ω) сновидения, которое составляет одно целое, есть удар железом по шее, и этот удар символизируется непосредственно в образе прикоснувшегося гильотинного ножа (х). Следовательно, духовная причина всего сновидения есть это событие х. Следовательно, в дневном сознании, по схеме дневной причинности, оно и по времени должно предшествовать событию а, духовно происходящему из события х. Иначе говоря, событие х во времени видимого мира должно быть завязкою сновидческой драмы, а событие а — ее развязкою. Тут же, во времени мира невидимого, происходит навыворот, и причина x появляется не прежде своего следствия а, и вообще не прежде всего ряда следствий своих b, c, d,..., r, s, t, а после всех них, завершая весь ряд и определяя его не как причина действующая, а как причина конечная — τέλος.

       Таким образом, в сновидении время бежит, и ускоренно бежит, навстречу настоящему, против движения времени бодрственного сознания. Оно вывернуто через себя, и, значит, вместе с ним вывернуты и все его конкретные образы. А это значит, что мы перешли в область мнимого пространства. Тогда то же самое явление, которое воспринимается отсюда — из области действительного пространства — как действительное, оттуда — из области мнимого пространства — само зрится мнимым, т. е., прежде всего, протекающим в телеологическом времени, как цель, как предмет стремлений. И напротив, то, что есть цель при созерцании отсюда и, по нашей недооценке целей, представляется нам хотя и заветным, но лишенным энергии, — идеалом, — оттуда же, при другом сознании, постигается как живая энергия, формующая действительность, как творческая форма жизни. Таково вообще внутреннее время органической жизни, направляемое в своем течении от следствий к причинам-целям. Но это время обычно тускло доходит до сознания".

Ту же непривычную для нас "обратную перспективу" обнаруживаем и в произведениях древнерусской письменности.  

“Древние” обозначались словами “первые”, “предшествующие” и т. п., а более поздние — словами “последние”, “отстающие” и т. п. “Летописцы говорили о «передних» князьях — о князьях далёкого прошлого”, — отмечает Д. С. Лихачёв. “Прошлое было где-то впереди, в начале событий, ряд которых не соотносился с воспринимающим его субъектом. «Задние» события были событиями настоящего или будущего. «Заднее» — это наследство, остающееся от умершего, это то «последнее», что связывало его с нами. «Передняя слава» — это слава отдалённого прошлого, «первых» времён, «задняя же слава» — это слава последних деяний”

[Лихачёв Д. С. Поэтика древнерусской литературы. Изд. 3-е. М., 1979, сс. 254-255, 215].

Андрей Коваль

Итак, для архаического сознания настоящее, как и прошлое, находится впереди, перед глазами, причём оно обладает большей онтологической ценностью, чем будущее. Собственно говоря, настоящее -- в прошлом, то есть далеко впереди. Вот ещё несколько тому примеров.

Пространственные представления развиваются у человека раньше временных, и в древних культурах они проявляют тенденцию доминировать над временными представлениями[1]. Это подтверждается данными языка: на аккадском языке “будущее” обозначается словом ахрату, корень которого имеет значение “быть позади”, а позднее, в Ветхом Завете, слово ришон означает не только “первый” во временной цепи, но также и “предыдущий, предшествующий” в пространственно-временном аспекте, а ахарон есть “задний, западный” в пространственном аспекте и “поздний, последний, будущий” во временнóм[2].

Древние китайцы также ориентировались на прошлое. Иероглиф цянь, например, “одновременно обозначал находящееся впереди и принадлежащее прошлому”[3].

Средневековые арабские учёные называли древнего поэта “аввал” — “первый”, “мутакаддим” — “идущий впереди”, “предшествующий”, а “нового” поэта — “авхир” — “последний”, “мутааххир” — “задерживающийся”, “опаздывающий”, “отстающий”, “поздний” и т. п.[4]

Андрей Коваль

Попробуем разобраться в этом потихоньку, по частям. Начнём с хронологической составляющей. "Настоящее" для нас -- данный миг, делящий всё на "прошлое" и "будущее". При этом "прошлое" позади, "будущее" впереди -- не так ли?

Но так было отнюдь не всегда.

Психологически вавилоняне, как и шумеры, были ориентированы во времени на прошлое. Если для современного человека “смотреть в будущее” означает “смотреть вперёд”, то шумер или вавилонянин, глядя вперёд, видел прошлое”[1]. Такое восприятие направления времени было на древнем Ближнем Востоке всеобщим. Это подтверждается, например, древнеегипетскими материалами: заботясь о возрождении царства фараонов в будущем, гераклеопольский правитель в своём поручении сыну (XXII в. до н. э.) советует последнему следовать “отцам твоим, предкам твоим”; а в “Пророчестве Нефертити” счастливое будущее страны после смутного времени изображается по возможности полным возвращением к прошлому:

Придёт царь-южанин... Он примет белую корону и возложит красную корону. Он соединит двойную корону. Он умиротворит Гора и Сетха, тем, что они любят....[2]

Андрей Коваль

       И в философском языке, и в языке философии, и в философии языка, и в языческой философии термин «настоящее» отсутствует столь же странным, сколь и примечательным образом. Напрасно мы стали бы листать философские энциклопедии в поисках этого «понятия».

       Между тем в русском «настоящем» в один гордиев узел завязаны пространство, время и человек с его ценностями.

       Вот его значения в древнерусском языке:

1) Нынешний. Яко и в настоящий день сподобил ты еси (Служ. Варл.)

2) Временный, мирской, земной: Овъ презрети сущая (велитъ), овъ же пригвождену быти настоящиихъ (Изб. 1073 г., 30)

3) Praesens (грамм. терм.)

4) Предстоящий, предлежащий: Словеса настоящая (Мин. Пут. XI в., 4)

5) Следующий: в настоящую ночь пакы спящу ему (Жит. Никол. Воин.)

6) Настигающий, угрожающий: Всех настоящих на ны зол за грехи наша (Псков I л., 6877 г.)

7) «В настоящий полдень изыдох от клетця моея» (in ipso meridianis solis aestu) (Пат. Син. XI в., 91). “В настоящий полдень”: т. е. в самый полдень.

       (Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. Т. II, часть 1. М., “Книга”, 1989)

Андрей Коваль

30. 11. 08 приснилась фраза:  

МЕЖДУ МНОЙ И БОГОМ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЛИСТ ЛАНДЫША

Андрей Коваль

Посвящается Ганю Ганеву

УФ! Алогической зимою

Из Бузулука с Бугульмою --

В Бугуруслан и Белебей,

Где и патриций, и плебей

Равно ликуют, в небе нощи

Узрев не то святые мощи,

Не то пучок чудных лучей,

Что по наводке стукачей

На мирные ложатся кровы,

Где скринии, стары иль новы,

Хранят в себе дукатов звон,

Иль векселей и чеков сон...

Наздраве, кризис мирозданья!

Да здравствует война миров!

Лишь вышел бы отттуда Ганю

И вдохновенен, и здоров!

Кирдык всей банковской системе!

Капитализм уже не в теме!

Щас будет новый мирострой,

Где всяк герой портки-с-дырой.

О чём бишь я? Вот-вот: о чём же?

Да ни о чём.

                    Лучей пучок

Узрят и господа, и бомжи,

Взводя и чок, и получок.

А там...

             Ялдабаоф рассудит,

Кому куда и как и что.

А нам что будет, что не будет –

И то, и нечто, и ничто.

Андрей Коваль

       Знаменитый "Чингисов камень", то есть единственная каменная стела, в надписи на которой присутствует слово "Чингис", обнаружен в Нерчинском округе Забайкалья и хранится сейчас в Государственном Эрмитаже Санкт-Петербурга. В 1818 г. выдающийся исследователь Сибири Г.И. Спасский впервые сообщил о Чингисовом камне в "Сибирском вестнике".

        Ламы и толмачи Забайкалья легко читали на камне имя Чингисхана, поэтому стела и стала известна под этим названием. В 1829 г. памятник был отправлен из Нерчинска в Петербург, где был передан в Азиатский музей Академии Наук. В 1936 г. камень поступил в Эрмитаж.

       "Чингисов камень" был найден недалеко от городища, входившего во владения Есунхэ. В честь окончания победоносного похода против Хорезма Чингисхан устроил пир и военные состязания. Надпись на камне уйгуро-монгольским письмом гласит (по тексту Эрмитажа):

"Когда после завоевания сартаульского (исламского) народа Чингисхан собрал нойонов всего монгольского улуса в местности Буха-Суджихай, Есунхэ выстрелил (из лука) на 335 саженей". (335 саженей составляют приблизительно 400 метров)

             По другой версии перевода (в редакции Д. Банзарова):

"Когда Чингисхан, после нашествия на народ сартагул (хивинцев), возвратился, и люди всех монгольских поколений собрались в Буга-Сучигае, то Исунке получил в удел триста тридцать пять воинов хонгодорских". 
 

Андрей Коваль

       На протяжении многих столетий текст древнекитайских книг неоднократно переписывался, а потом и перепечатывался. В этом одна из причин того, что дошедшие до наших дней письменные памятники по истории Китая, как правило, требуют специального текстологического исследования для выявления многочисленных описок, опечаток, искажений, пропусков и позднейших вставок (интерполяций). ... Использование письменных источников возможно лишь при условии предварительного решения ряда сложных проблем их «внутренней критики».

       [ХИДВ 1980, ч. 2, сс. 156-157].

       Неудивительно поэтому, что такие канонические сочинения, как “Луньюй” ("Беседы и суждения" Кун-Фу Цзы), тщательно ограждались от такого рода “порчи”. Текст «Луньюя» был канонизирован в ханьский период (III в. до н.э. — III в. н.э.); при династии Тан (618-907 гг.) он был выбит на каменных стелах. С тех пор не только нельзя было добавить хоть один иероглиф, но даже невозможно было поменять их местами.

       [Переломов, с. 173].

Андрей Коваль

       Вдвоём с А. Ю. у на квартире у Г. Первый этаж старинного (XIX в.?) дома; дверь в квартиру, как это бывает в Одессе и других южных городах, ведёт прямо из дворика, выложенного серой плиткой. Да, точно: обстановка скорее южная.

       В дверях встречают хозяева. Г. выглядит вполне опустившимся: мутный взгляд, белая щетина, несвежая голубая клетчатая рубашка, мятые брюки. Жена его — не реальная И. Ю., но какая-то другая, очень доброжелательная и подтянутая пожилая женщина.

       Заходим в квартиру. Планировка её сумбурна: сразу за входом что-то вроде клетушки для дворника или привратника, где возле стены со старым пыльным ковром стоит ветхий диванчик. Дверь из неё ведёт в двухэтажную залу — впрочем, не слишком большую, но всё же с лестницей и галереей на втором этаже. Кажется, ни единой книги нигде не видать.

       Стоя ведём какой-то незначащий разговор, коего не запомнил. Общая интонация сцены не то чтобы идиллическая, но, во всяком случае, в высшей степени мирная и дышит, в общем-то, взаимным безразличием. Туда-сюда барражирует их дочка, рыжеволосая красотка лет восемнадцати (таковой «в реалке» у них не было).

       Разговор длится недолго и завершается неожиданно. Г. вдруг выкидывает странный фортель: глядя куда-то вбок, легонько приседает на правой ноге и, откачнувшись вбок, делает широкий мах правой рукой. Этот мах неожиданно ловко завершается тем, что Г. приоткидывает занавеску, скрывающую нишу в стене, и выхватывает с полки бутылку. Не говоря ни слова, демонстрирует её на вытянутой руке всем, to whom it may concern. Жена его подаёт два стакана, и он наливает в каждый до половины мутную жидкость, в которой густо плавает белая мякоть, что-то вроде пульпы. Мы с ним выпиваем. На этом визит, кажется, считается завершённым.

       Итак, собираемся уходить. Но всё внимание неожиданно переключается на второй этаж, где находится юная дочка. «Находится» она там в весьма своеобразном положении: лёжа на кровати, обнажённая, лишь до пояса укрытая одеялом, она привстаёт на одной руке, а другой производит некий жест (манящий?), что-то говорит. Во всей красе предстают её замечательные груди: не слишком большие, но и отнюдь не маленькие, идеально круглые, молочно-белые, очень выразительно очерченные, «стоячие» и тугие. Прикрывать их она вовсе не собирается. К кому из нас двоих обращён её жест — непонятно; скорее всего, опять же к любому, to whom it may concern. Мы некоторое время созерцаем её, потом поворачиваемся и выходим.

       На самом пороге двери, ведущей во двор, почему-то задерживаемся на некоторое время. Появляется Г.: с трудом держась на ногах, он ковыляет к диванчику в «дворницкой», но силы ему изменяют, и он, как подкошенный, неуклюже валится частью на стул, частью на пол. Подбегаю я, подбегает жена, мы пытаемся его как-то приподнять, подхватить, но это нелегко, ибо он виснет совершенно мёртвым грузом. После пыхтений мне, наконец, удаётся взвалить его на плечо и отнести в «гостиную», где мы до того были. Там ещё раз мелькает красотка дочка, по-прежнему обнажённая, продемонстрировав, как ведут себя её груди при различных движениях вертикально выпрямленного тела. Ведут безупречно.

       Потом что-то вроде раута в особняке неподалёку. Много незнакомого народа, жужжание разговоров, мелькание лиц... А. Ю. по-прежнему был рядом, и, когда мы собрались уходить, ручкой на прощание нам помахала жена Г., стоящая в центре залы с таким видом, что стало ясно: хозяйка тут она.

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ НАЛИМОВ

(1910–1997)

       О жизни в колымских лагерях:

       «Сновидения играли особую роль. К ним я готовился, в них всматривался, их пытался понять. Они были неразрывно связаны с текущей жизнью. Многие сны предсказывали. Так, скажем, в лесу надо было, не опаздывая, прийти “домой” в день приезда кассира, иначе останешься без очередной получки. Другие сны извещали об удалённых событиях. Так я узнал сразу же о смерти отца, о гибели на фронте моего друга. В сновидческом состоянии я пытался внушить самому себе возможность увидеть положительные значительные образы: идущие часы или васильки — цветы цвета моих глаз. Но долго-долго такие сны упорно не приходили.

       И всё же я понял, что дневное сознание может задавать вопросы, на которые ответы могут приходить в сновидениях или в минуты пробуждения. Отсюда и пословица: “Утро вечера мудренее”. Смысл этой пословицы особенно отчётливо проявляется в критических жизненных ситуациях».

[Налимов, 1994, сс. 204-205].

Ригведа, X. 129[1]

Перевод Андрея Коваля

1.           Тогда ни не-сущего, ни сущего

              Не было, ни поднебесья, ни неба.

              Чтó сновало? Куда? Под чьим укрытьем?

              Чтó за вода была, глубь и пучина?

2.           Не было смерти, не было бессмертья,

              Не было различья меж днём и ночью.

              Тó-Одно дышало себе, не дыша,

              А кроме Того — ничего иного.

3.          Тьма была спрятана тьмою вначале.

              Неразличимые вóды — всё это.

              Но в Ничто завёрнуто было Нечто,

              Одно родилось Оно силой жáра[2].

4.           Вначале нашло на Него желанье,

              Это стало первым семенем мысли.

              Сущего узы с не-сущим открыли

              Мудрые, в сердце своём вопрошая.

5.           Протянулась наискось их верёвка.

              А был ли верх-то? Ну, а низ-то был ли?

              Семядавцы — были; громады — были;

              Снизу — довольство, излиянье — сверху[3].

6.           Кто ж ведает-то? Кто поведает здесь?

              Откуда взялось, откуда творенье?

              Боги затем, из того сотворенья...

              Кто ж ведает-то? Откуда возникло?

7.          Это творенье откуда возникло?

              Само по себе? Или всё ж не само?

              Кто сверху взирает, на высшем небе —

              Он, может, знает. А может, не знает.

***

        «Это самый глубокий по своим мыслям космогонический гимн РВ» (Т. Я. Елизаренкова). Действительно, «глубин» в нём предостаточно, причём даже в буквальном смысле: «Чтó за вода была, глубь и пучина?» (áмбхах ким асид гáханам габхирáм). При этом «гимн не только глубок по содержанию, но и совершенен по форме» (Т. Я. Елизаренкова). О высоких поэтических достоинствах этого гимна Татьяна Яковлевна писала и отдельно, причём проявив при этом собственную поэтическую жилку (например, так: «Эта тема звучит нервно и неровно»[4]).

        Исключительная поэтическая сила гимна передалась В. Г. Тихомирову, автору предшествующего по времени русского стихотворного перевода. Именно здесь оказалось наиболее уместным полное отсутствие пунктуации (выдержанное и во всех остальных переводах сборника). Правда, досадным огрехом приходится счесть первый стих пятой строфы: «Светлый повод поперёк натянувши…». Очевидно, здесь имеется в виду вовсе не «повод» (часть конской сбруи), а жертвенный шнур, носимый ведийскими жрецами-брахмáнами. В целом же Тихомировский перевод ― несомненная удача. Но «Тó-Одно» (Тад Экам), мелькнувшее во второй строфе гимна, ещё более загадочное, чем лосевское «сáмое самó»[5], неотступно стремится к новым воплощениям в русскоязычной стихии.

Артур Шопенгауэр

       Ради истины, какова бы она ни была, я отмечаю здесь сон, который приснился мне накануне нового 1831 года, и который я принял за предвещание моей смерти в этом году. В возрасте 6–10 лет моим лучшим другом и сверстником в детских играх был мальчик по имени Готтфрид Иениш, умерший, когда мне было 10 лет, во время пребывания моего во Франции. В последние 30 лет я очень редко вспоминал о нём. Но в упомянутую ночь мне приснилось, что нахожусь в какой-то незнакомой местности, в поле, где стояла толпа мужчин, и среди них выделялся один высокий, стройный господин, которого представили мне как Готтфрида Иениша. Этот сон побудил меня оставить Берлин при появлении холеры в 1831 году. Очень может быть, что сновидение имело значение гипотетической истины или предостережения, т. е. что если бы я остался в Берлине, то, может быть, умер бы от холеры. Вскоре по прибытии во Франкфурт я имел наяву настоящее и вполне отчётливое видение: то были, как мне показалось, мои родители, причём в руках покойного отца была свеча. Я истолковал себе это видение в том смысле, что переживу свою мать, которая тогда была ещё жива.

Новые афоризмы, 194, пер. Р. Кресина; цит. по: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Минск. «Литература», 1998, сс. 1354–1355.

Андрей Коваль

        — Там, откуда вода течёт.

        — ?

        — Откуда течёт вода, что мы пьём?

        — Не знаю.

Безвестный сотрудник газеты «Южная правда», г. Николаев, A. D. 1986  

       «Посмотрите, сколько вокруг зелёных газонов. Даже на центральных улицах их нет, и трава на них засохла».