В московской галерее "Проун" открылась выставка "Семейный кутеж", где произведения Нико Пиросмани соседствуют с работами футуристов, которые впервые открыли для зрителей тифлисского гения-самоучку.

Легенда о Пиросмани настолько прочно поселилась в сознании широкой аудитории, что трудно себе представить, до какой степени случайными были некоторые ее обстоятельства. Если бы не гостили в Тифлисе трое юных авангардистов - Михаил Ле-Дантю и братья Илья и Кирилл Зданевичи - весной 1912 года, если бы не питали они острый интерес к примитивному искусству, то, скорее всего, так и остался бы "кинто Николай" известен очень узкому кругу своих заказчиков и собутыльников. Чтобы оценить этот талант, надо было быть человеком весьма передовых и непредвзятых суждений. Выходец из кахетинского села перепробовал немало разных занятий, прежде чем окончательно заделаться художником. Побывал и учеником в типографии, и кондуктором на железной дороге, и даже мелким лавочником. Так что декорировать питейные заведения Николай Пиросманашвили начал в солидном возрасте, уже за тридцать. В глазах родных и знакомых это занятие выглядело легкомысленным и неприбыльным. А уж мечтать о какой-то там славе было и вовсе глупо: что за слава может ждать грошового вывесочника? Но благодаря Илье Зданевичу четыре произведения тифлисского самоучки оказались на скандальной выставке "Мишень" в Москве. Футуристы демонстрировали фольклорные корни своего творческого метода - и работы Пиросмани оказались весьма кстати. Но многие современники над ним откровенно издевались: мол, со свиным-то рылом да в калашный ряд. Доходило до того, что художника стали дети дразнить на улицах. Он ужасно переживал, сделался нелюдимым. И до самой своей смерти в 1918 году считал, что судьба над ним просто посмеялась.

На выставке в "Проуне", где собраны два десятка работ Пиросмани из частных коллекций, можно убедиться: нет, все было не случайно. За внешней неумелостью и наивностью крылся безусловный талант. В манере этого автора присутствует тайна, недоступная многим профессионалам. Вроде бы типовая схема, по которой писались различные "кутежи", под кистью Пиросмани приобретала необъяснимую привлекательность. У нарисованных им коров, медведей и жирафов глаза получались совершенно человеческими. Обильный черный цвет (чаще всего это цвет клеенки, на которой он работал) придавал картинам особую выразительность. В них есть дух подлинности, они фиксируют реальные движения души, а не интерпретируют чужие находки.

Находить точную пропорцию между каноном и собственной волей всегда непросто. Пиросмани умел это делать интуитивно. И этим он будет интересен всегда - вне зависимости от романтических преданий вокруг его имени. Скорее всего не было ни любви к заезжей француженке Маргарите, ни проданного домика, ни миллиона алых роз. Говорят, эту легенду придумал Константин Паустовский уже после смерти художника.