Недавно я наткнулся на превосходное доказательство тщетности стремления людей вжиться в шкуру другого. Как бы мы ни старались, другой человек останется для нас не понятнее, чем песни Мамонова. В общем, в комментариях находится статья двух слепых писателей, заряд позитива, жвачка для мозгов и несколько тысяч символов.
Взгляды Слепых
Незрячие публицисты Джим Книпфел и Райан Найтон обсуждают свою нелегкую жизнь, протекающую в условиях всеобщего непонимания и нестандартизированной планировки общественных туалетов.
I
Джим Книпфел: Я думаю, нам нужно с самого начала договориться, что мы не обсуждаем наши сверхъестественные способности.
Райан Найтон: Ага, наш сверхслух…
Джим Книпфел: Сверхобоняние и все такое прочее. Если бы люди знали о наших истинных возможностях, нас бы закрыли — сразу и надолго.
Райан Найтон: Точно! Ведь считется, что именно это и есть в нас самое интересное, так ведь? Мне иногда кажется, что многие люди, читавшие мои воспоминания, как–то пропустили всю панковскую часть. Они такие: "Ну а ты б меня услышал, если бы я сидел в комнате со звукоизоляцией на другом конце дома?" Вообще — то нет, я слишком много времени провел ночных клубах…
Не помню, рассказывал ли я тебе эту историю, но я как–то раз летел через Хитроу, а я обычно в аэропортах делаю так: захожу через центральный вход и становлюсь посреди зала, весь из себя такой растерянный, пока кто–нибудь не подойдет.
Джим Книпфел: Ага, я делаю то же самое.
Райан Найтон: А еще у меня есть запасной план. Если никто не подходит, я начинаю на что–нибудь таращиться — на чьи–нибудь колени, на какой–нибудь знак, не важно, на что. В аэропортах же нельзя никуда смотреть подолгу, потому что люди от этого начинают нервничать, так? Как–то раз, после этого меня утащили в зону, где люди ждут инвалидные кресла. Вроде должно быть относительно безопасное место, так? И вдруг какой–то ребенок, который стоял рядом, проливает какую–то дрянь — мне тогда показалось, что это литр кока–колы, не меньше. Какая–то мамаша завопила: "О боже, простите!" Моя малышка, она пила молочко, а оно полезло обратно!" Оказалось, что это не тот ребенок, которого я себе представлял, да и жидкость тоже не та, прямо скажем. И тут мне в нос ударил запах. Мамаша пыталась всучить мне какие–то влажные салфетки. И что прикажите с ними делать? Мне нужно было обработать довольно существенную поверхность.Какую ее часть считать привелегированной? И вот тут–то по громкой связи объявили эвакуацию терминала.
Джим Книпфел: Ничего себе…
Райан Найтон: Да, мне показалось, что это несколько чрезмерная реакция на происшедшее. Кстати, как ты относишься ко всей этой теме с инвалидными креслами в аэропортах? Разрешаешь себя увозить?
Джим Книпфел: Нк вообще–то раньше — нет. Я такой говорил: "Нет–нет, что вы, не волнуйтесь, я вполне способен ориентироваться в пространстве. Со мной все в порядке". Но Они всякий раз настаивают. Через какое–то время начинаешь думать: "Ну и ладно, возьму я ваше кресло". Но потом тебя привозят к металлоискателям, заставляют вставать, снимать ботинки. ВОт это самый неприятный моментЮ, я себя начинаю чувствовать какой–то фальшивкой. Встаю, снимаю обувь — а потом спокойно так сажусь обратно в кресло, и меня увозят.
Райан Найтон: Лично я предпочитаю гольф–кары, а от инвалидныхкресел теперь отказываюсь. Как–то раз один парень очень настаивал, чтобы я выбрал одно из двух, и ни за что не хотел вести меня под локоть. Один мой приятель потом заметил, что скорее всего парень просто не хотел идти под руку с мужчиной через весь аэропорт.
Джим Книпфел: Без всяких сомнений. У меня есть друзья, с которыми мы добольно близко общаемся ужу лет двадцать, — когда они ведут меня по ресторану, у них дрожат руки. Так и оджмывает сказать: "Да уймись ты, никто не станет думать, что мы голубые".
Райан Найтон: У меня есть слеаой друг в Ванкувере. Мы с ним как–то раз пошли в бар, я пошел в уборную, а когда вернулся — пошел он. Его останавливает какая–то женщина и говорит: "Извините, а вы в курсе, что вас тут двое таких". Он говорит: "Да, это мой друг. У нас одна трость на двоих — вот мы и ходим по очереди".
Джим Книпфел: Мне это напоминает эпизод из твоей книги "Глаза в кучку", в котором вы рассуждаете об общественных сортирах. Для меня самая большая сложность в том, что они все очень разные. Обычно, когда я захожу в новый для себя сортир, мне приходится выполнить очень замысловатый комплекс движений — что–то среднее между тай–чи и министерством глупых походок (скетч из 14й серии "Летающего цирка Монти Пайтона", в котором чиновник распределяет гранты на развитие замысловатых способов ходьбы. — Esquire) — просто чтобы понять, где находятся писсуары, раковины и все остальное. Это настоящий кошмар. Даже представить страшно, под сколько раковин я помочился.
Райан Найтон: Ага, у меня число писсуаров, мимо которых я промахнулся, навернякак, приближается к числу писсуаров, вкоторые я попал. Самое чудовищное — этот момент, особенно в сортирах, где вместо писсуаров по стене идет длинный желоб…
Джим Книпфел: О боже, да, да!
Райан Найтон: Самая настоящая лотерея. В какой–то момент ты решаешь забить на все, руководствоваться исключительно той интерпретацией комнаты, которая сложилась у тебя в голове. А потом кто–нибудь заходит в сортир, и ты замираешь, пытаясь понять, ждет тебя суровое возмездие или нет. Мне очень нравится этот ледянящий душу выбор, когда я отдаюсь инстинктам и говорю себе: "Ладно, мне кажется, что это т вправду желом, и я намерен вести себя соответственно".
Джим Книпфел: А потом наступает чудовищный момент, когда ты протягиваешь руку и понимаешь, что стоишь перед раковиной.
Райан Найтон: Они вообще–то сами виноваты, что сделали писсуар с раковиной такими похожими. Мне кто–то говорил, что здесь, в Нью–Йорке, есть сортир, где вместо этого просто стена.
Джим Книпфел: А по ней вода течет? Да, есть вроде такой в какой–то выебонистой гостинице.
Райан Найтон: Я бы с ума сошел, если бы туда попал. Честное слово, я бы нарочно нассал на другую стену.
Читать далее...
