ЧАСТИЧНО

Если бы я была биографом Дали, то в первую очередь попыталась бы разъяснить, почему он всю жизнь так боялся кузнечиков. Если бы я была биографом де Сада, я убедила бы всех в том, что его презенты на коврах гостиных были не актом дефекации, а автографом мастера. Пока же я только автобиограф и начать хочу с отрицания. Мне далеко до Сальвадора – я не рисую и отрываю лапки кузнечикам, мне далеко до жестокого маркиза – я не занимаюсь анальным сексом и не путаю ковры с биде. Таким образом, я начинаю с отрицания подражания. Подобна Богу, не похожа на человека, люблю себя и наблюдаю, как учил Будда, не терплю вмешательств и нарушенных обещаний, берегу всё живое (а живое для меня, прежде всего, книги), влюбляюсь редко, люблю не эфемерно. Говорить о себе можно долго, но вслух – нетактично. Это повод задуматься и продолжить своё повествование в ином русле – я буду говорить о других. И это будет автобиографией, сокращённой как километр до шага. Автобиографией - потому что говорить я намерена о тех, кто являются частями меня. Возвращаюсь из страны мизантропии в приют для умалишённых – мир. Как Йозеф Кнехт я покидаю свою Касталию, взяв в карманы души воспитанный аристократизм духа и нисхожу к людям, чтобы вновь отрицать. Как Заратустра я буду новым пророком, которого не станут слушать, и чьи отрицания назовут богохульством. Люди, о которых я буду говорить, представятся вам образами давно забытыми, несмотря на то, что большинство из них по сей день живы, и продолжают удивлять вас шедевральностью самовыражения. Вы удивляетесь скромно, а я свободно отрицаю наличие скромности в вас. Поверьте в то, что человек начинается с воли.

Женщина-Зеркало, отражающая целый мир приходит в тот миг, когда удушливо-предсказуемая жизнь уже не предвещает ни прорыва, ни потока. Она начинает учить и одновременно учиться, постигая раз от раза каждый тон настроения и шума мыслей. Мир не успевает придти в себя, осознав, что его так мастерски отразили, показав небесам всё великолепие его трещин. Миру становится стыдно. Мир хочет стать лучше. И тогда он начинает подражать. Зеркало отразило даже это, усомнившись в том, что у мира есть своё лицо.

1.

Женщина-Море появилась в одиннадцатый день, смерив взглядом холодных глаз убитого поэта. Она тоже подражала, но не теряла при этом достоинства. Она напоминала мне то Лао-Цзы, силящегося вспомнить, какое тело ему дали на этот раз, то бессмертного Данте, обнаружившего, что созданный им ад пришёл за ним. Море любило ласкать волнами, заманивая отдаться, а потом его любовью становилась жажда поглотить. Убитый поэт плакал в это море, сколько мог, а на двенадцатый день десятилетие спустя осушил Женщину до озера.

Женщина-Снег родилась из того же отрицания, что стало моей философией. Она отрицала даже тот факт, что события, о которых я рассказал, имели место в её жизни. Снег не любил вспоминать, тем более – обещать, что повторит свою попытку вспомнить. Я растянул её отрицания в вечность и сшил себе тёплый плед, куда стал прятаться от её молчания.

Мужчина Л. Был призван неожиданно даже для моих обычно пророческих снов. Я хоронила его не дыша, сжимая в уставших руках ритуальные свечи. Мой сумрак распростёрся после его смерти на целых полгода. Разбитая болезнью и нежеланием принять утрату, я писала ему стихи на воде, умоляя вернуться. Он снился и никогда не смотрел прямо в глаза, а иногда вместо него приходила тень, которая звала за собой. Я плакала внутрь век и глотала пыль, сбегая с горы, как катящийся камень Сизифа.

Мужчина-Олигарх носил на мизинце золотой перстень и любил созерцание. Наверное, он любил и меня, раз позволял себе созерцать так жадно. Мы вместе прятали за окна картин все свои невысказанные желания, а кто-то их рисовал. К нам дважды приходил Дали и рассказывал о кузнечиках. Перед моей разлукой с Мужчиной-Олигархом, художник прислал письмо, в котором просил похоронить его руки отдельно от тела. Подписи в завещании не было, поэтому руки похоронили вместе.

Нимфа укутывалась белыми волосами и говорила, что мы слишком много думаем о пустяках. Я не успевал записывать за ней зелёными чернилами. Её покорил Таиланд, а меня – её непокорность слабостям. Книги она не читала, а вдыхала. В желании оборвать нити, она была несравненна.

Мужчина-Серб никогда не мыслил по линейке, а значит – отрицал возможность превращения в линию. Он красиво стареет и делает антикварные подарки ценителям, строя свои непревзойдённые лабиринты. Одна его рука – мужская, а другая – женская. В его мирах легко затеряться, если на помощь не придёт Ариадна, а в наше сумрачное время такие женщины – непозволительная роскошь. Мужчина-Серб позволяет быть гостем, его стол всегда накрыт сюрреально. В гости он не приглашает только де Сада, потому что глаз его радуют только чистые ковры.

Мужчина-Режиссёр был призван в почтенном возрасте. Его творения глубоко психологичны. Сам Достоевский после признавался, встретив шведа в ином измерении, что его жестокий русский талант рассыпался в похвалах, услышав шёпоты и крики.

2.

Автобиограф приуныл, решив, что обо всех так и не сумеет рассказать. Где ж ему взять слов, чтобы выразить свою любовь к мирам, если мир внутри охвачен пламенем невыразимого?! Он только хочет отрицать и отрицать, даже стыдливо склоняясь над только что принятым и узаконенным. На ум приходит дерзкая мечта из прошлого – заняться отрицанием себя. Он важно прохаживается по комнате и гасит последнюю свечу, озарившую в эту ночь его богоподобный лик.

3.

Воображение порой привносит в мою жизнь события сходные с прожитыми зря. Недавно, к примеру, приходил Влад Цепеш, уверенный в том, что я ему снюсь. А не далее, как вчера, я вспомнила, что забыла открыть дверь в одну из комнат, где уже целое десятилетие творит Франц Кафка. Писателя в комнате не оказалось, но аромат одиночества сохранился в помещении, как напоминание о просьбе – уничтожить всё написанное.
Воображение не идёт ни в какое сравнение с теми поступками, что я сознательно совершила, находясь на границе двух возможностей: отказать или уступить. Реальность и уступка имели место в однокомнатной квартире. Кровать с только что постеленной простыней неприятно бросалась в глаза, мужчина лежащий на ней, совершал нечто пугающее – с закрытыми глазами боролся с молнией моих брюк при помощи зубов. Мой взор ощупывал голые стены и голую себя, не находя ни тени смущения. Вопрос «зачем мне всё это?» давал до неприличия смешной ответ, но я не смеялась, а унимала позывы тошноты, обозревая то, что принято называть мужским детородным органом. «Это же эстетически некрасивый предмет» - возопило во мне утраченное самообладание. Моё второе «я» никак не желало почувствовать этот предмет внутри, и панически закрывалось в ужасе. Через десять минут мне стало по-настоящему смешно, но более всего – противно. Если бы не неудавшийся куниллингус, я могла бы продлить свою тошноту до полной её победы. Молниеносно встала, пожалела себя и своё второе «я», хлопнула дверью, ушла к реке. Я отрицаю возможность уступки.

4.

Ты подходишь ко мне со спины и надеваешь на мою шею цепочку поцелуев. Я не хочу видеть твоего лица, потому что мне всё равно, кто ты. Направление – между бёдер. Отрицаю. Руки переходят к талии и превращаются в ремешок. Ты садишься на колени, попросив меня надеть чёрную ленту на глаза. Я не вижу тебя, но сажусь на твои руки. Я не пустыня, но сухость говорит о том, что ты не можешь. Я не знаю, кто ты, и не хочу этого знать. Твои ладони простираются по моим икрам. Я не разрешала тебе говорить. Ноги постепенно разрешают себе обвить твой стан и притянуть к себе. Ты ближе, чем сумела бы пожелать, и я знаю, как моё имя будет ударять в твои виски. Я раскачиваюсь под тобой как лодка, ведомая опытным рыбаком. Бледные тени вижу сквозь ленту. Мне не важно, что будет мешать мне отдаляться, когда я захочу петь. Ты пронзаешь меня чем-то более властным, чем взгляд. Я не разрешала тебе показывать лица. Я не превращала тебя в человека. Отдаю тебе много влаги, так плачет моё лоно, не в силах тебя запомнить. Я поворачиваюсь к тебе спиной и разрешаю идти в любом направлении.

5.

Если бы я была твоим биографом, я никогда не сравнила бы тебя с гетерой. Ты падала бы в мои слоги как снег с небес, любящих дарить подарки. Да, ты снег, а мне так мало мужских рукопожатий, что мы совершаем в немоте потусторонних встреч. Я буду мужчиной, закрывающим тебя своей грудью. Буду женщиной, целующей твои далёкие шаги. Тебе никогда не нравилось произносить моё имя, а мне всё не терпелось его услышать. С рассветом мир беднеет. С закатом – богаче на вечность.
Я отрицаю тебя и себя.

6.

Я отрицаю тебя и себя.

Без заголовка

И если вертится, как безумное, колесо,
И если в лицо: «Таких, как ты, – на костер»,
И если язык не как бритва – как луч, остер,
Попробуй прилечь на одной из двух чаш весов.

Попробуй склонить ее до упора вниз,
Неважно, в какую сторону, важно – ты.
И если порезал руку – готовь бинты,
А если стреляют в спину, то оглянись.

Приди на тайное место, достань свой меч,
Воткни его в землю и начерти им круг,
Сожми Судьбы горло, не выпускай из рук
И оттяни момент, когда в землю придется лечь.

Пусть ты уверен, исход все равно один,
Побудь идиотом, попробуй все изменить.
И если наш выбор: сгореть ли, в могиле сгнить,
Пока еще можно, сходи и купи бензин.