Круголифт меня выпустил в траву. Трава по колено, белая метель в небе. Хруст и стекло моря, шорох дороги..
сначала ходила-ходила, нюхала воздух. Где-то ночевала в сугробе, где-то ловила зверя с тремя ногами, прыгучего.
Потом летала, от ветра сгибались ветки деревьев. Потом сидела на ёлке, себя не видела, играла на дудке.
Приходил кто-то, стоял внизу, в метели. Сказал - у тебя же нет слуха.. давай, спускайся, наш дом неблизко, а ты совсем заблудилась.
А я как дура проснулась.

Вот на дне ил, и листья, и тишина. Лапы деревьев.
На дне, в темноте, в молчании движущейся воды.
Кости деревьев в воде, под водой и льдом.
Листья вморожены в лёд. Как и мы.
Ветер вморожен в сон, лёд отворяет дверь.
Листья метели в ручье, голова в мечте.
мы никуда не уйдём.

Стоит только немножко отвлечься, или уснуть в неправильном полумраке.
Стоит слегка зазеваться, засмотреться на мёрзлые травы.
Стоит только вдохнуть поглубже ледяной декабрьский воздух.
Стоит дорого.
Вспоминает: твёрдая чешуя между рёбер, жабры на ложноножках, химический рай бактерий на донце глаза, двенадцать продольных пятен вдоль линии чернозёма, и бок вполовину вспахан, немного вскопан, засажен озимым страхом.
Воздух - залит потолочным мелом ..вспучены синие вены.. утёкшей из подземелий, мороженной желчью - скользко.
Сосредоточиться - рыбья структура пальцев -
мерещится.
Это просто
метель
и вода из неба.

Выпал снег. Дремучий кот уходит в подворотню. Снег на серой шкуре, снег в сером небе, снег в чёрных ветках. Снег растворяет воздух. В серых травах растворяется снежный кот, идёт по линии сна.
Изгибы небес, повороты земли, дороги в холод.

Зверь говорит со зверем росой на иголках шерсти. Зверь рассыпает синие искры дней, проходя по травам.
Зверь говорит с опавшей листвой следами.
Зверь говорит со мной меховыми словами.
Смотрит из низких веток,
С границы ночи.
О чём зеленые точки?
О чем его песни?
О письменах тумана, о заводи под обрывом.
Здравствуй, идущий мимо.
Я говорю словами, мертвыми и сухими.
От них даже листья вянут.
Зеленые искры гаснут.
Тому, чьи слова сухие, в осеннем лесу опасно.

Что-то не так. Что-то всё вокруг не так. Вроде бы так, но не так. Может быть воздух изменился на цвет? Или на вкус.
Еще немного, и я увижу всё, как есть.
Я не верю, что всё так, как я вижу сейчас, и видела раньше. Мир другой.
Он просматривается между воздухом и смертью.
Между холодным огнем, ревущим за стенами дома, под обжигающим ледяным синим солнцем.
Огонь. Рычит. Я Проваливаюсь В Тёмный Пузырь Воды. Огонь ветра пожирает дом.
Дом тонет в воде синего солнца, и облака ползут, текут по полу. Дом огромная тварь, обтянутые шкурой доски, смех стропил. Голова его вскинута в безвоздушную высь. Я тварь в твари, сфера в шаре.
Космос, заколоченный с юга, все окна на север. На север и волосы и вены.
Голос дома хрустит
Падают травы
Трескаются и осыпаются позвонки
внутри дерева
внутри тела
внутри головы

Снились тени лифтов, взлетающих в небо. Тени поднимались по стене серого дома, дома с высохшими глазницами окон, с гипсовыми потеками, с облупившейся штукатуркой. Откуда-то я знала, что черные ржавые лифты бесконечно летят, углубляются, врастают в самое прекрасное, невыносимое, чудовищно близкое и реальное пространство - в небо. Осязаемая небесная свобода, раскинувшаяся над домом, властная, и перевешивающая в сознании всю земную букашечность.
Во сне я с кем-то говорила, но никак не могла сосредоточиться - теряла смысловую нить, и постоянно оглядывалась на тающие в высоте серые, летучие силуэты.
Кроме меня, на лифт никто не обращал внимания - все привыкли. И я знала, что они летят пустые, замкнутые в своем внутреннем одиночестве.

Одиночество, сопутствующее мне, рождает страшных тварей. Я, при всей своей любви к нездешним созданиям, боюсь даже смотреть в их сторону, когда мир становится тонким, и они вплотную подходят к зыбящейся реальности. От них веет чем-то, что страшнее смерти.
Думаю, твари одиночества рождаются в тех лифтах.

Поляна заросла ежевикой и молодилами. Дом немного потрескивает от жары и ветра, и совсем покосилось зеленое крыльцо.
Можно лежать в траве на берегу, и слушать, как река уносит в пространство и время скелеты утонувших деревьев. Вода идет, неостановимо, через руины мостов, среди трав и деревьев, мимо пропитанных зноем поселков.
Можно остановиться, отойти немного вглубь, и почувствовать, как поворачивается мир, как рождаются облака, как танцуют мелкие серые птицы среди веток.

А ночью можно выйти из дома, и увидеть восход луны - синее зарево над лесом, проблески серебра в хвое, и падение первых текучих бликов в водную черноту. И уйти в лес, светлый и зимний, и ходить там, по смутным белым тропинкам.

Почти увидела саламандру в узком жерле чугунной печки. Саламандра рассмеялась сухим треском, исчезла. На какой-то миг мир свернул с пути, провалился лес, наклонилось небо.
Огонь вытянулся, и растекся по веткам водой. Все, что есть - сделано из чего-то единого. Огонь-вода текла по дереву, бурлила и крутилась в водоворотах, вымывая пещеры в коре.

Тихо.

Так тихо.

Нет не только слов, но и ощущений, которые могли бы уловить невидимое движение идущих за гранью.
Тонкий порыв ветра, отблеск летящих капель, замирающее гудение огня.
Насторожись, послушай.

Тишина.

Они уже прошли, но всё здесь.

Вернусь осенью ;)

Почему бы тебе не пробиться через эту пелену?
Пыльный автобус ползет по горячему асфальту шоссе, выплывают и растворяются миражи, немытые окна пропускают солнечный жар. Тесно, орет музыка. Рядом сидит упревшая тетка в ватнике и резиновых сапогах. 300 километров от города.
Почему бы тебе не прорасти травой?
В метро - среди пышных оголенных тел - сухая, как стебелек, старушка-сумасшедшая, в сером плаще и надетой боком серебристой шляпке. Шляпка надвинута на глаза, старушка ничего не видит, и идет ощупью. Улыбается.
На эскалаторе старушка - гордая, как знамя, в платке. Стоит строго посередине ступеньки, спиной к движению, упираясь лицом в разгневанную грудь первого из скопившейся над ней очереди идущих вниз. Старушка равнодушно смотрит в пуп, скрытый под цветастой майкой.
Почему ты растешь в нас?
Асфальт расходится, течет серая вода, уносит вбок нищие, сожженные солнцем, оплеванные и людьми, и богами, города.
Рябь.
Серая завеса тонкой водяной пыли, прохладный ветер.
Я уже вижу тебя, несуществующий, стоящий водой в зрачках.
Близко.
Так немыслимо близко, что уже не прикоснуться рукой, что уже не войти, стоит дом - стены пахнущие травами, комната с отсветами грозы на полу. Под кроватью комок перекати-поля, и сухой паук.

Смотрю.

Они сбываются так, как захотят сами. Я уезжаю, очень скоро, до осени. Буду искать древние бусины в устье большой серой реки, собирать синие можжевеловые ягоды, белый дорожный песок и вересковые цветы.

Я сижу, улыбаюсь, говорю, или просто смотрю.

Отпусти, отпусти меня, отпусти, не мучь, не снимай с меня кожу.
С кожей мне проще.

Они говорят со мной, я слушаю, и отвечаю, иду, и делаю. Готовлю обед, подметаю пол.

отпусти меня, ты же видишь моё место - там. Отпусти.
Мне идти в бреду по дороге, и чтобы ядовитые травы, и чтобы серое небо, и дождь, и осень-зима-весна-лето. Чтобы видеть нездешних, чтобы видели меня только мельком - через залитые дождем автомобильные окна, чтобы идти без устали, и останавливаться в каждом заваливающемся на бок седеющем доме, где расходится пол, и хлопают рамы. Невидимо сидеть на крыльце, и слушать чью-нибудь жизнь. Мне бы умереть много раз. Отпусти.

Просто их любить - я их люблю - потому что не испытываю потребности казаться лучше, чем я есть, или просто другой. Я сижу и смотрю на них, качаю ногой, созерцаю их с удовольствием и равнодушием, улыбаюсь.
Они мне нравятся - смотреть на них приятно, как на цветы.
Или как на гусениц, или как на птиц, или как на воду.
Приятно-приятно, как плыть в летней речке.
Если они просят помощи, я им помогу, если смогу - могу я немного.
Я им не нужна. И они мне не нужны. Нас ничто не связывает.
Мы ходим друг к другу в гости и смотрим друг в друга, как в зеркала - ты озеро ночное, смотри, какое белое у меня лицо, и глаза - зеленая ряска. Ты лужа городская, рябит и ломает дома твоя ненадежная гладь, я могу быть в тебе неуместным двуногим жучком-прыгуном. Я люблю тебя.
Ты дымное утреннее окошко черной воды среди мха - отражаться в тебе опасно, и повседневно, как собирать клюкву на заросшем глубоком озере - смотри, я корни в тебе, я расту мокрой безымянной травой.
Мы смеемся и расходимся, и вот наши скрещенные тени обрели самостоятельные очертания, и мы уже забыли - и лица, и имена.

Падает в пыль колечко-хамелеон, тихо звенит тёмная крылатая мелкота. Сбегаются и мельтешат в зрачках зеленые точки и пятна.
Тихо.
Тихо шумят в голове ветки, гудит дневной ветер, стоят несметные воинства длинноногих среброголовых одуванчиков, и, серые с черным, легкие птицы кружатся на мягких и сухих, как у бабочек, крыльях.
Дороги, дороги, пыль, одуванчики, и ещё улитки. Улитки выползают, и едят закрывающиеся к дождю одуванчики. Улитка ползает по пальцам - холодная любопытная тварь. Похожа манерами и цветом на кошку абиссинской породы.

Хожу - пыль. Еду в тепле и в тишине - синий колесный гул. Счастлива. Устала. Буду жить всегда - пока одуванчики, пыль, и улитки.

С некоторых пор, в некотором государстве, в некоторой голове люди неуловимо стали походить на пейзажи. И ничто им уже не могло вернуть их прежнюю двуногую форму. Как бы ни махали они руками, не выставляли бы свои соблазнительные, и не очень, нижние конечности, как бы ни кичились они своими, теми, или иными, признаками, ничто не могло повлиять на крепнущее в некоторой голове заблуждение.

Есть женщина, желтая как поле диких злаков и пастушьей сумки. Волнами по ней ходит воздух, серебряное её небо стоит над головой.

Есть женщина, из которой рвется на волю черный ветер, в ней леса и омуты, двери и твари, стёкла и клетки.

Есть мужчина, сухой, как кладка крепости из песчаника, как стойкие ветки дерева, как ольха и дорожная пыль.

Есть мужчина, беспокойный, многомерный, с мостами, башнями и камышом, в заводях его не счесть рыб и змей.

Есть женщина - сражение диких трав, иглы и кольца, распады и топи, войны корней и крон.

Мужчина - серые его облака ползут медленно, и тени их глубоки, и пахнет озоном и дрожью далекого грома, который еще не свершился.

И мир их изменчив, и нет ничего верного, кроме верности каждому шагу и каждому камню.

Открываю окно - в окне стоит прозрачный невоздух. Им можно недышать с вредом для здоровья, и не дышать им немыслимо - он теплый, как кровь, пучеглазый. Призрак ещё не наступившей жары. Испарение асфальта.
Отравившись, закрываю окно перед равнодушной его мордой, и иду пугать летучих немышей в постоянно ночном коридоре, пробираюсь звериной тропой к ванне - вместилищу желтоватой речной воды - холодной, холодной, холодной, вечерней.
Одна-одна-одна.
Тройственная моя совокупность ведет в голове неспешные беседы о настоящем моменте, и не стоит нас беспокоить - нам надо собрать наше тело в видимость, чтобы можно было встать, и спрятав страх свой, выйти навстречу тому заоконному - через дверь, как в поход против мельниц. И где еще можно собрать себе тело, как не в холоде и не в воде.

Приснилось страшное - пришли люди, сломали крыло однокрылому троллейбусу,на котором я путешествовала, одновременно доделывая его изнутри из сосновых веток. Держали крыло как белые косточки в руках, смеялись надо мной. Не смогла найти в ответ ничего, кроме смерти - нырнула в пол, проплыла через перекрытия, под паркетом - забиться в стены, уйти, умереть от этого смеха.
Проснулась, зная, что умерло имя. Что теперь тишина. Проснулась с номером - овальной металлической табличкой, вмурованной в тело на груди.
Дом заколочен, меня забыли внутри, задыхалась в черноте. Стояли сухие трубки-зонтики, теплые серые доски под ногами, и окна никуда не вели. Чернота.
Проснулась ещё раз. Нужно сделать второе крыло - иначе опасно.

Вокруг выросли травы - поднялись белыми цветами, стоят под солнцем, источают запах и сонные воздушные движения. Желтое-зеленое-белое. Желтое-зеленое-белое. качаются между шпалами, расправляют тонкие пальцы, отбрасывают волосы-метелки навстречу ветру. Сонные летние женщины в утренних платьях.
Дороги укрылись пылью. Пахнет мёдом и солнцем.
Немного медового духа пришло в квартиру - ходит, потерянно улыбается.
Смеется неисчислимым, горьким семечкам света.

Открыла коробку. В коробке спряталось время - свернулось забытой кошкой, солнечной пылью, белыми окнами и травой выше головы.. В коробке - маленькие сухие платья, невероятные пяти сантиметровые варежки, чепчики..
И платье цвета осени - на меня, какая я сейчас. Платье смеется желтоватыми маргаритками на умирающем коричневом фоне. Сыплется пылью, насекомыми, крыльями в чешуйках, летит.
Коробку закрыла, но время уже вышло, запуталось в обморочных складках, щекочет кожу воротником. Здесь.