Найти тихую черную заводь, заросшую тонким хвощем там, где мелко, где глубже - кувшинкой - белой и желтой. С водой, наполненной металлической желтизной, и мягким илом, и бородами размокшего мха. Стать бы никчёмной красноперкой, глупой стадной рыбой. Бояться теней под корнями, теней над небом. Прятаться среди себе подобных, ловить упавших на гладь насекомых.

Тот, кто ложится спать в сумерках, должен быть готов к тому, что сумеречные демоны, проходящие по границе дня и ночи сжуют сновидца заживо, и выплюнут в реальность больное мятое тело. И подаренные ими видения обычно - страшная ловушка чёрной мёрзлой воды.

Ветер выдул всё человечье из человеков - до дна. Вспахал и вспенил свободные ото льда окна Невской воды, а небо пролилось на мир тёмной и чистой густой синевой, фонари добавили в неё холодного фиолета, а город - мутных красноватых световых испарений. Лёд под Ушаковским мостом сиял так, как будто в него вмёрзла полная луна.
Потом по серым облакам стремительно неслись рваные клочья чистого неба.

Теперь ветер, как большой тёмный зверь бродит по улицам, рычит, и рвёт с крыш листы железа.

Скоро будет метель. Метель. Эта дверь не ведёт в мой дом, так что заходи смело. Скоро метель.
Присела на мёрзлое деревянное крыльцо, гладит прозрачный, настоенный на синем можжевельнике воздух. Воздух дрожит, серебрится, рябь в глазах, синеватые искры. Гладит прозрачное облако, в облаке вихри и потоки, облако стоит на зимней хрупкой траве. Гладит серебряного пса, горящие голубые глаза, узкие лапы, седая морда. Гладит. Из густого меха вырываются сполохи синих искр, Пёс улыбается.
Скоро будет метель.
Пёс, шагающий над землёй.
Его бег всё быстрей, всё не слышней.
Метель.
Серебряное облако, первые снежинки падают на крыльцо.
Смеется, набирает немного дров из поленницы, хлопает дверью.
За дверью гулкая синяя темнота.
Метель уже началась - неслышная, седая.
Не оставляющая следов.

Город похож на кусок хлеба, размокающий в луже. Улицы растаяли, и выгнулись, можно идти по торчащему из тумана гребню, и смотреть как тонут в дожде склоненные портовые краны, могучие тополя и черные от дизельных выхлопов дома на Обводном.

Звенят латунные колокольчики, пылины тихо опускаются, роятся, кувыркаются, за окнами вечер. Всегда вечер. Вечер.
Вечер живёт своей замирающей жизнью. Из вечера иногда приходят странные люди.
Докторша фотографирует моих зверей, я зверею.
Активистка двора в белой курточке и невероятном слое тональника пытает анкетами: "согласны ли вы на ежедневные собрания жильцов наших домов?"
Я закрываю за ними дверь, и на меня падают осколки коричневой краски, змеятся провода, из-за дверцы щитка выглядывает большая сикараха, на первом этаже курит серая сухая старуха, похожая на густое скопление дыма.

У дороги ольха, и речка - текучая темнота.
Под ногами холодный песок. У дороги окно в траве, на рамах медные мхи, блики луны, свет речной - с той стороны.
Рыбки за стеклом, и дом, и балкон.
Там не мы.
Мы там живём-не живём, помним иногда о нём, о вечере в тишине,
за стеной ольхи, у речки, где лопухи, и мелкий белый песок.

В озере света плещется небесная рыба, бьет хвостом.
Разбрызгивает снежные искры.
Летучий дом запорошен светом, засыпан ветром, мираж-мираж, откуда ты, где ты?
Облака разошлись, показав тебя на минуту.
Тебя, и ту,
что смотрит с порога.
Одетую в невесомость, с блесной из стали, с сачком из солнечной меди.

О том что важно, говорилось вскользь, и получалось глупо.
Лицо троилось, отражаясь в мире - расплывчатым, негодным. Ему не верили - ни слову, ни лицу, ни помыслам.

О том, что мертвенные порожденья снега, больные, поражённые бессильем, стремительно впадают в пустоту. Их траектории слагаются в слова. Их выпивают улицы и лужи. Что ими ночь пронизана до дна, и не осталось затхлого колодца, и не осталось ни угла, ни арки, ни дома, ни квартиры, ни окна, где было бы тепло.
О том, что небеса сегодня выше, и движутся быстрее.
О том, что есть ещё немного сил, и можно пережить и эту зиму.

О чём ты?
Ни о чём.

засыпало глаза песком и пылью, он их заклеил
лентами бумаги, и закрасил
поверху белым маслом - мёртвой краской, которой красят двери и окошки
всех самых страшных зданий - школ, больниц и тюрем
и домов, где мы живём

О чём ты?
Ни о чём.

Едем в лифте, поводок в руке, витая кожа, следы на пальцах.
Едем мимо, чёрный мех у ног, чёрный смех под диафрагмой, дрожание проводов.
Ты видишь? Они горят, круглые точки - этажи.
И белые липкие полосы света на лице. Стряхнём, или смоем речной водой.. Если выберемся.
Встряхнёмся, вытрясем из чёрного меха речную воду, если выберемся.
Сколько здесь этажей? До поверхности земли?
Витой шнур поводка на шее. Белые полосы света на твоём лице.
Мы доедем.
Может быть. У нас есть ещё пара лет.
Может быть.

В окошке синем - окошко янтарное.
В янтарном окошке - окошко зеленое.
За окошком на табуретке сидит и смотрит в окошко. В какое окошко ты смотришь?
- Оставим это.
В окошке янтарном - свет и рельсы, летучий поезд, огонь, костёр. Луна над краюшкой поля, глаза в полумраке зверя.
В зеленом - твои остатки, останки, мелкие кости, и прядка рыжих кудряшек. Попав под поезд, ты получила билет в невидимое пространство.
Сидишь, и смотришь.
А в синем окошке - вечер, и булочная, две машины.
И дерево тихо трепещет, дрожит, и немного слышно - щёлкают, стонут, перекликаясь в мире, эти колёса, эти холодные рельсы.

За стенкой тихо шебуршатся, медленно разговаривают, чем-то осторожно похрустывают, иногда что-то громко капает на пол. Тихая чета упырей устраивается на дневную спячку.. Совсем развратились в зимнем полумраке.
Окошки напротив опять не зажглись, ещё несколько пустующих домов, ещё несколько пространств.
А эти.. Ловят у нас под лестницей липких чёрных рыбёшек, достали. После них весь день парадная воняет мерзлыми говяжьими шариками и дурью. Правда они имеют право, но запах..
Хорошо, что вода идёт холодная и чистая, откуда-то сверху. Это из-за ручейников.
Пойду тоже устраиваться спать.

В далёком-далёком городе, на самой заброшенной окраине, глубокой ночью, в середине бесконечной холодной зимы.
В чёрном сгоревшем доме.
Застывшие угольки катаются по полу.
Холод и пыль. Пыль и темнота.
Темнота и лёд уже тысячу лет.
Никого нет, никто сюда не придёт.

Летала высоко, воздух ночной, вечерний, и предутренний переплетались, не смешиваясь, как ленты. Вечерний ветер лёгкий и тёплый, поближе к травм, пониже веток. Ветер ночной синий высокий, носит речное эхо, носит летучих мышек и мошкару, клонит макушки сосен. Ветер предутренний резкий, тонкий, и пахнет туманом, спускается с поднебесья, и поднимается из-под кустов брусники.
Летала-летала, в густом океане леса - невидимые тропинки, струйки лесных дорог, грунтовки пошире, серые змейки асфальта, одинокая искорка - фары. Спустилась пониже, запуталась в ветре, схватил, повертел, бросил на лобовое стекло машины. Там испугались.
Скользнула мимо, по моему, оставила след от когтей на стекле.
Ходила-гуляла, видела тень зайца.
Дома зарылась поглубже, закрыла ставни, на крыльцо налетели хвоинки, и заржавел колокольчик.
Всё верно, здесь давно уже никто не живёт.

Тварь заоконная поднялась, я потеряла билет на поезд.
Тварь заоконная смеётся, ищет щели в рамах.
Тварь заоконная светит, зовёт в пространство.
В пространстве холод, и полосы чёрных растений. У твари есть время для размышлений, а я потеряла билет на поезд.
Ищу посреди бумажек. Бумажки зовут в пространство, как и каждая часть
Головоломки.
Каждая в своё пространство.

А на улице синие звёзды пса.
На улице дом под тварью, зависшей в небе.
На улице ветер.

Из всех вариантов жизни мне ни в какой не войти, просто физически не получается, метель метет слишком густая, всё за этой пеленой. А в белом ходят сиреневые, плачут, воют ветреными голосами, мотаются в вихрях снега, пьют темноту.
И где-то невидимо идёт поезд. Я ловлю его - то мне достаётся уходящий гул, то дрожание воздуха, то запах металла, или, о чудо - чёрный силуэт, стремительный и достоверный, сложившийся на миг из чёрных сосновых веток на белом расплавленном круге утреннего солнца.

Оранжевый (белый, синий, красный) в небе. Синий (серебряный, бирюзовый) в окнах.
Ржавый автобус быстро едет по опустевшей трассе. Быстро, как будто пытается уйти, уйти, успеть уйти до того, как мёртвые пейзажи впечатаются в механическую память.
Такой тёплый, такой вечерний ветер треплет чёрный мех врываясь в разбитое лобовое стекло, крутится в салоне и тихо шепчет о скорой весне.. Тишина.

Ой-ой, как же холодно, и сиреневая звезда всё поднимается в густой метели. Всё поднимается, мучительная, огромная, прекрасная. Она поёт, и звук будет нарастать, пока не разорвет - и метель, и небо, и мёрзлую землю под ногами.
Разве что придёт поезд.

Поезд катится мягко, бесшумно, только слегка покачивается, иногда немного кренится, диафрагмой чувствуется вибрация далеких промерзших рельсов. Чёрный металл, явно кисло-горький, исходящий зимним ароматом. А у нас рыжая кудрявость, синяя глазастость, и спать на железной сетке-полке - самое счастливое в мире.
Через крышу поезда видны водовороты снега.
а за окнами почти ничего, только встретился маленький домик с трубой, из которой пышет оранжевый (рыжий-рыжий) огонь.
И окошки (голубые-голубые).
И берег огромнейшей в мире, неповоротливой чёрной реки.

Лежала в сквере, на снегу, смотрела. Наверху - холодные ветки, деревья, кусты, выше - звезды. Звезды летят, быстро, быстро, так, что кружится голова. Думаю, нет. Это не звезды.
Звезды стали серыми металлическими птицами, сложенными, как самолетики, из железных листков, но совершенной формы.
Потом узкие улицы, вокруг каждого фонаря - полупрозрачный саван густого снега и морозного тумана - как светящиеся стога света.
Ещё весь сон пыталась вспомнить, как пахнет ветер над зимней Влтавой.