10 февраля 2007 г. одному из активных участников разведывательно-диверсионных операций в период Великой Отечественной войны, участнику парада 1941 г. на Красной площади и обороны Москвы, ветерану военной службы, почетному сотруднику госбезопасности Алексею Николаевичу БОТЯНУ исполнилось 90 лет, семьдесят из которых он отдал делу служения России на самых трудных и ответственных участках.
В этой связи ветераны внешней разведки девять раз выходили с ходатайством о присвоении Ботяну звания Героя России. В обращении к Правительству Российской Федерации участвовали не только ветераны, но и действующие сотрудники внешней разведки – Герои Советсского Союза и Герои России, видные военноначальники и общественные деятели, депутаты Государственной Думы и известные деятели культуры.
Надо отметить, что с каждым годом количество подписей ходатайствующих росло как снежный ком и на сегодняшний день достигло 450 человек, представляющих элиту нашего общества.
Так кто же такой БОТЯН и почему за него с такой настойчивостью «бьются» патриоты России?


Алексей Николаевич родился ещё в 1917 г. в белорусской деревне Чертовичи Вильненской губернии, которая перед войной была присоеденена к Польше. Таким образом он начал воевать ещё в 1939 г. в рядах польской армии. Будучи зенитчиком, Алексей сбил три фашистских «Юнкерса», что само по себе уже подвиг. К нему присмотрелись. Изучили и рекомендовали на учебу в диверсионно-разведывательную школу НКВД. Пути господние неисповедимы, а судьбы советских разведчиков-нелегалов тем более. Ботян оборонял Москву в рядах ОСБОНа, неоднократно засылался в тыл противника в составе разведывательно-диверсионных групп. Великолепные физические данные, неординарные умственные способности, знание иностранных языков, исключительная смелость и настойчивость в решении поставленных задач сделали его незаменимым для операций на оккупированных территориях,в боевых действиях на Украине, в Белоруссии, в Польше и Чехословакии. Алексей Николаевич был непосредственным организатором диверсионной акции в городе Овруче Киевской области в 1943 г., ставшей «классикой» в тактике партизанской борьбы. Перед подразделением Ботяна Москва поставила задачу уничтожить «берлинских эмиссаров», специалистов по карательным операциям против партизан. Берлин направил в Овруч ассов своего дела, после которых в деревнях и селах оставались только обгорелые трубы, да колодцы были забиты трупами стариков и детей,не успевших уйти к партизанам. Ботяну стало известно,что каратели остановились в здании хорошо охраняемого гебитскомиссариата. Не одна неделя потребовалась, чтобы переправить через помощника 150 кг. взрывчатки и заложить в нужных местах. Алексей Николаевич принимает решение взорвать здание в ночь на 9 сентября 1943 г. вместе с гитлеровцами,когда в заминированном доме идёт полным ходом секретное совещание.Раздался взрыв. Над городом взметнулся столб огня и Дыма. Под обломками погибли 80 фашистских палачей,в том числе сам гебитскомиссар и начальник антипартизанского центра. Тщательная подготовка и осуществление этой операции позволили не только сорвать зверские планы карателей,но и спасти непосредственных исполнителей этой акции,за что она вошла в качестве учебного пособия в спецдисциплину «Д».
В августе 1944 г. Ботян был заброшен в Польшу во главе разведывательно-диверсионной группы, которой предстояло в районе Кракова развернуть работу по предотвращению взрывов железнодорожных и шоссейных мостов,чтобы сковать действия отступающих фашистов и способствовать быстрому продвижению Красной Армии. Огромная ответственность ложилась на разведчиков в плане консолидации всех антифашистских сил польского сопротивления – Армии Людовой, Армии Крайовой, отдельных партизанских отрядов и разрозненных групп.В результате разведмероприятий была получена оперативная информация о крупном складе боеприпасов в замке города Новы-Сонч в Краковском воеводстве.Запасы взрывчатки были столь велики,что их хватило бы на тотальное уничтожение самого города Новы-Сонч, но и многочисленных культурных памятников Кракова.
Вскоре предварительная разведывательная информация о коварных замыслах обезумевших фашистов нашла свое подтверждение: 10 января 1945 г. разведчики Ботяна, устроив засаду, подорвали немецкую штабную машину. В портфеле убитого обер-лейтенанта оказался секретный приказ об уничтожении в час «икс» города Новы-Сонч и культурных памятников древнего Кракова.
Ботян организовал агентурное проникновение в строго охраняемый замок и доставку на объект оригинального взрывного устройства в виде куска подошвы.Взрыв прогремел 18 января 1945 г. в 5 ч.20 минут. Замок был взорван, а Новы-Сонч и Краков были спасены. Количество убитых и раненых фашистов составило 400 человек. Вполне возможно, что их было больше.
Врагу не удалось воспользоваться боеприпасами для уничтожения исторических памятников культурного наследия одного из старейших и красивейших городов Польши. Кракову повезло. В значительной степени благодаря успешным действиям разведывательно-диверсионных советских групп, подобных той, которую возглавлял Алексей Ботян –«Алеша». Так звали его в народе – уважительно, даже любовно.
Примечательно, что до сих пор не известно для широкой общественности, сколько диверсионно-разведывательных групп, подобных группе Ботяна, действовало в районе Кракова и причастны к его спасению. Сам Алексей скромно отмалчивается.Профессия наложила свой отпечаток. Но все же Алейсей Николаевич придерживается мнения,что «...делить нам нечего. Главный спаситель Кракова-советский солдат, а это понятие входим и мы, разведчики.»
Ботян горд тем, что выполнил свой интернациональный долг в деле освобождения оккупированных фашистами земель. В этой связи он вспоминает с какой искренней благодар ностью местное население встречало советских разведчиков: «В районе города Илжи мы встретились с малочисленным, плохо вооруженным подразделением Армии Людовой под командованием поручика Вислича. Тут же состоялся митинг, на котором поляки горячо высказались за ведение совместной борьбы с оккупантами. Вислич попросил оказать помощь в налете на Илжу. Эта операция вошла в историю как первая совместная победа объединенных сил советско-польских партизан.
Гарнизон города разгромили ночью внезапным ударом. Были освобождены тюрьмы, взяты трофеи оружием, продовольствием, медикаментами.» В Илже сохранился памятный знак во дворе местной школы. Отсюда уходили польские и советские партизаны на захват города
На камне выбито имя и Ботяна – «лейтенанта Алеши».
После окончания войны Алексей Николаевич продолжал работать во внешней разведке, неоднократно привлекался для выполнения сложных и ответственных заданий за рубежом...».
Вернувшись в Союз принимал самое активное участие в создании,формировании легендарного подразделения «Вымпел», передавая свой богатейший опыт разведчика-диверсанта не на словах, а на деле прошедшего суровую,но npei расную школу жизни.
За заслуги перед Родиной Алексей Нниколаевич награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Трудового Красного Знамени и Отечественной войны I степени, многочисленными медалями, нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности»
Сегодня он ведёт программу «Ветераны глазами детей». У него мне учеников. Ветеран на личном примере демонстрирует подросткам науку школы выживания: в 90 лет играет в волейбол, поражает молодежь неутомимой энергией и жаждой жизни.
Кстати, Евгению Березняку, возглавлявшему аналогичную разведывательно-диверсис ную группу в районе Кракова в годы войны, недавно за участие в спасении Кракова присвою звание Героя Украины. И это при том, что сам Евгений, ныне живущий в Киеве, никогда не считал себя единоличным протитипом Вихря и в своей книге воспоминаний подчёркивает: «Возможно, мы кое-кого разочаруем, но наша группа в день освобождения Кракова находилась далеко от города, продвигаясь по приказу командования дальше на Запад. Мы не знали, да и не могли знать, сколько групп, подобных нашей, действовали в районе Кракова и причастны к его спасению».
Такого же мнения придерживается и Герой нашего повествования Алексей Ботян, который, по мнению ветеранов внешней разведки, если сложить все его заслуги перед Родиной на одну чашу весов, достоин присвоения ему звания и Героя Советского Союза и Героя России!

PS. В день празднования 62-й годовщины ПОБЕДЫ в ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ ПРЕЗИДЕНТ РФ В.В. ПУТИН присвоил звание Героя России Алексею Николаевичу Ботяну, о чем мы с удовольствием сообщаем.

Взято с сайта http://vimpelpress.ru

СЫН

ИМ, действительно, не было равных... Да и есть в кого... Это чувство не покидало меня в ходе всей беседы с Яковом Федоровичем Семеновым. Он общепризнанный герой штурма дворца Амина 1979 г. в Афганистане. Этой, как считалось, неприступной цитадели. Тогда, как и сейчас, перспективные залежи урановой руды в этом районе мира не давали покоя монополистам многих стран. Новый Шелковый путь через Горный Бадахшан кружил горячие головы и разжигал аппетиты не в одной столице мира.
Подгруппе сотрудников КГБ под кодовым названием «Зенит», которой командовал Я. Ф. Семенов, предстояло во взаимодействии с другими подразделениями атаковать и захватить дворец за 45 минут. 27 декабря в 18.45 колонна из трех БТР двинулась к цели.
Яков Федорович рассказывает: «Когда по броне застучали пули обороняющихся, стало ясно: началась война. В первой машине мы успели проскочить живыми. Второй БТР был подожжен. Погиб Борис Суворов, остальные были ранены. Выскочив из своего бронетранспортера, мы залегли… «Шилка» бьет по дворцу, снаряды отскакивают от стен как резиновые. Из окон «поливают» из всех видов оружия… Подавив афганский пулемет, бросаемся к входу в здание… Проскочив ошеломленных охранников, врываемся внутрь… Из 52 человек, начавших штурм, на второй этаж поднялись только шестеро: Виктор Анисимов, Сергей Голов, Виктор Карпухин, Эвальд Козлов, Саша Плюснин и я… Из одной из комнат раздался крик: «Амин! Амин!». Все стало ясно. Я доложил по рации: «Главный – конец…». С начала штурма прошло 43 минуты…».
Скромность Я. Ф. Семенова не умаляет его вклада в общую победу. По многочисленным отзывам тех, кто находился рядом, его отличительная черта – всегда быть первым. …Когда-то он был первым по успеваемости в школе. Первым на лыжне. На работе в Леспромхозе. На занятиях КУОС. И в Кабуле.
Но стоило мне обмолвиться о его заслугах, – Яков Федорович решительно запротестовал: «Какой я герой? Вот мой отец, вот он был настоящий герой». Рассказ об отце не оставил в этом сомнений…


ОТЕЦ


СВОЕГО отца, Федора Яковлевича Семенова, сын помнит смутно. Он погиб в Великую Отечественную, когда Яше было три года. По рассказам сослуживцев, отец во главе разведгрупп не раз проникал в тыл противника и без языка не возвращался.
К сожалению, в похоронке на отца не было ни слова о месте его захоронения. Уже значительно позже в одной из районных газет появилась корреспонденция под заголовком «Наш боевой друг». Ее автор Н. Леттиев, офицер запаса, рассказал о своем земляке родом из Кестеньги Лоухского района. С его слов, младший лейтенант Семенов прибыл в полк (который дислоцировался в районе Айталамби) в марте 1942 г. Уже тогда он имел два ранения и орден Красной Звезды. Его назначили командиром взвода войсковой разведки. Он был любимцем полка, хотя и прослужил в нем всего четыре месяца.
Погиб Семенов, проводя разведку боем. Уже при отходе к своим был ранен, но полз сам, отказываясь от помощи, и у самых своих траншей был убит… Похоронили его со всеми воинскими почестями.
Яков Федорович разыскал автора корреспонденции, показал ему единственную фотографию отца еще времен финской кампании. И Леттиев узнал Семенова старшего.
В поисках могилы отца Якову Федоровичу серьезно помогли сотрудник Кемского райотдела КГБ Иван Васильевич Виглиев, начальник Медвежьегорского аппарата, а ныне министр внутренних дел России Рашид Гумарович Нургалиев. Согласно полученным данным, Семенов Федор Яковлевич, 1918 г. р., погиб 28 июня 1942 года и захоронен в братской могиле 6-й армии в Медвежьегорском районе, в 7 – 9 км от поселка Повенец.


МЕДВЕЖЬЕГОРСК, ПОВЕНЕЦ

ЭТА братская могила является одним из крупнейших перезахоронений воинов Карельского фронта. Здесь покоится прах 2.638 воинов Медвежьегорской оперативной группы, погибших при обороне в январе 1942 – июне 1944 гг., при защите беломоро-балтийского канала…
Яков Федорович вспоминает, как в 1985 г., спустя 43 года после гибели отца, он впервые возложил цветы на эту братскую могилу. Позже он привезет сюда своего семилетнего сынишку Федю, чтобы отметить его день рождения. С малых лет воспитанный на рассказах о дедушке, Федя молча смотрел на могилу, а потом расплакался, и родители долго не могли его унять. Через 15 лет уже внучка Диана украшала братскую могилу полевыми цветами…
Жаль, но цветами нельзя решить всех проблем. Дело в том, что на надгробных плитах монумента не хватает многих имен, сведений о рождении и гибели героев. Хотя в райвоенкомате есть вся необходимая информация. Нет только денег на обновление памятника. Все это вызывает у людей недоумение, причиняет страдания. В 2005 г. Я. Ф. Семенов передал некую сумму из своих скромных сбережений, но, увы, этого крайне мало.
А ведь братская могила могла бы рассказать о беспримерном подвиге многих героев. С 1941 года пограничники прикрывали почти тысячекилометровую Карельскую границу, пядь за пядью с боями отходила вплоть до Медвежьегорского рубежа. А сколько здесь полегло народных ополченцев, воинов внутренних войск, бойцов истребительных батальонов. Медвежьегорск стал главным опорным пунктом на пути врага, который рвался к важнейшим транспортным артериям края и страны. Неувядаемой славой покрыли себя воины 71-й СД. В братской могиле нашли вечный покой представители Масельгской и Повенецкой оперативных группировок. В конце декабря 1941 г. и в январе 1942 г. Командование Красной Армии осуществило наступательную операцию, которая получила название Медвежьегорской. В операции приняли участие 126-й и 367-й полки 71-й СД, а также лыжная бригада. Однако наступление на Повенец захлебнулось в море крови. Тылы наступающей лыжной бригады были отрезаны. Противник бросил все резервы, предназначенные для наступления на Габсельгу и Сумпосад. Финское командование не посмело перебросить под Ленинград и на Свирь силы из-под Медвежьегорска. Но какой ценой жизни советских бойцов пришлось расплатиться? Об этом хорошо знают лежащие в братской могиле под Повенцом.
Наконец 1070-й стрелковый полк прорвал вражескую оборону на участке между 5-м и 3-м шлюзами Беломоро-Балтийского канала, завязал бой на северной окраине Повенца, а к двум часам ночи 21 июня батальоны полностью очистили Повенец от захватчиков…
РАССКАЗ Якова Федоровича Семенова оставил глубокий след: неужели в Карелии мало камня, чтобы каждому из погибших героев установить мемориальную доску? Или у нас не хватает финансов, тогда, как есть реки нефти? Неужели в богатейшей лесами Карелии не найдется благодарной сосны и березы, чтобы стать часовней на братской могиле? А может, у карельских зодчих и умельцев не хватит искусства, чтобы создать достойный Мемориал?
Да, у нас реки нефти и море газа. Так пусть зажжется Вечный Огонь на братской могиле! Редакция газеты «Безопасность и мир» с сегодняшнего дня открывает счет для всех людей доброй воли России от Владивостока до Калининграда, от шахтерских семей Кузбасса до Донбасса, от казаков Дона до казачьих куреней Кубани… Всем, всем, всем, кто помнит и чтит! «Ищите и да обрящете!»

Взято с сайта http://vimpelpress.ru

4-го мая 2005 го­да в сре­ду Свет­лой сед­ми­цы, пред­ва­ряя юби­лей­ные тор­же­ст­ва пра­зд­но­ва­ния 60-ле­тия ве­ли­кой По­бе­ды над вра­гом, на тер­ри­то­рии 2-го Цен­т­раль­но­го кли­ни­че­с­ко­го гос­пи­та­ля им. П. В. Ман­д­ры­ки в Моск­ве ар­хи­епи­с­ко­пом Оре­хо­во-Зу­ев­ским Алек­си­ем, бы­ло со­вер­ше­но ма­лое ос­вя­ще­ние хра­ма Ка­зан­ской ико­ны Бо­жи­ей Ма­те­ри.
Храм был вы­ст­ро­ен в те­че­ние трид­ца­ти дней во­ло­год­ски­ми ма­с­те­ра­ми де­ре­вян­но­го зод­че­ст­ва. Его стро­и­тель­ст­во бы­ло при­уро­че­но к пра­зд­но­ва­нию Дня По­бе­ды.
Этот гос­пи­таль в те­че­ние дол­го­го вре­ме­ни ду­хов­но окорм­лял­ся ми­т­ро­по­ли­том Во­ло­ко­лам­ским и Юрь­ев­ским Пи­ти­ри­мом. Здесь же, в но­я­б­ре 2003 го­да вла­ды­ка скон­чал­ся в од­ной из боль­нич­ных па­лат. Он ос­та­вил о се­бе глу­бо­кие сер­деч­ные вос­по­ми­на­ния у боль­шин­ст­ва здеш­них со­труд­ни­ков. За­ме­с­ти­тель на­чаль­ни­ка гос­пи­та­ля — пол­ков­ник ме­ди­цин­ской служ­бы — Вя­че­слав Ива­но­вич Ни­ни­чен­ко бла­го­го­вей­но хра­нит па­мять по­чив­ше­го вла­ды­ки и счи­та­ет стро­и­тель­ст­во хра­ма на тер­ри­то­рии их гос­пи­та­ля про­дол­же­ни­ем де­ла по­кой­но­го ми­т­ро­по­ли­та и па­мят­ни­ком его ду­хов­ным тру­дам по окорм­ле­нию боль­ных и со­труд­ни­ков это­го ле­чеб­но­го ин­сти­ту­та.
В день го­дов­щи­ны смер­ти вла­ды­ки Пи­ти­ри­ма — 4-го но­я­б­ря 2004 г., со­сто­я­лось ос­вя­ще­ние ме­с­та, на ко­то­ром дол­жен был быть вы­ст­ро­ен храм. Ре­ше­ние о его стро­и­тель­ст­ве бы­ло при­ня­то на встре­че пред­се­да­те­ля Со­ве­та ди­рек­то­ров Ас­со­ци­а­ции офи­це­ров за­па­са Во­ору­жен­ных Сил (МЕ­ГА­ПИР) Ка­ны­пи­на Алек­сан­д­ра Ни­ко­ла­е­ви­ча и его пер­во­го за­ме­с­ти­те­ля с на­чаль­ни­ком гос­пи­та­ля, ге­не­ра­лом-май­о­ром ме­ди­цин­ской служ­бы Вла­ди­ми­ром Бо­ри­со­ви­чем Си­мо­нен­ко.
Це­ле­на­прав­лен­ная бла­го­тво­ри­тель­ность — по­мощь ин­ва­ли­дам и вдо­вам сол­дат и офи­це­ров, де­тям, ос­тав­шим­ся без ро­ди­те­лей, раз­лич­но­го ро­да при­ютам, а так­же по­ст­рой­ка ча­со­вен и хра­мов — дав­но уже ста­ла от­ли­чи­тель­ной чер­той де­я­тель­но­с­ти Со­ве­та ди­рек­то­ров Ас­со­ци­а­ции (МЕ­ГА­ПИР). К та­ко­му ро­ду слу­же­ния Оте­че­ст­ву и ближ­ним ру­ко­во­ди­те­ли Ас­со­ци­а­ции при­шли не сра­зу. Вы­нуж­ден­но вы­шед­шие в от­став­ку офи­це­ры Со­вет­ской Ар­мии ока­за­лись сви­де­те­ля­ми раз­ру­ше­ния го­су­дар­ст­ва, а вме­с­те с ним и ос­нов ар­мии. Ка­та­ст­ро­фа, слу­чив­ша­я­ся с оте­че­ст­вом, за­ста­ви­ла по-но­во­му по­смо­т­реть на очень мно­гое, за­ду­мать­ся о тех ис­то­ри­че­с­ких ис­то­ках и ос­но­вах, на ко­то­рых со­зи­да­лась рус­ская зем­ля, и вос­пи­ты­вал­ся па­т­ри­о­ти­че­с­кий дух рус­ско­го на­ро­да.
В на­ча­ле пред­по­ла­га­лось толь­ко стро­и­тель­ст­во ча­сов­ни, по­свя­щен­ной 60-ле­тию по­бе­ды над гит­ле­ров­ской Гер­ма­ни­ей как па­мят­ни­ка «вож­дям и во­и­нам», сло­жив­шим свои го­ло­вы на бран­ных по­лях Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­ны. По хо­ду де­ла ус­т­ро­и­те­ли это­го про­ек­та и ру­ко­вод­ст­во гос­пи­та­ля об­ра­ти­лись за со­ве­том и под­держ­кой к ар­хи­епи­с­ко­пу Алек­сию. В ито­ге они при­ня­ли ре­ше­ние о стро­и­тель­ст­ве хра­ма.
На пер­вых же по­рах это­го стро­и­тель­ст­ва мно­ги­ми со­труд­ни­ка­ми и па­ци­ен­та­ми гос­пи­та­ля бы­ло вы­ра­же­но до­б­рое рас­по­ло­же­ние и со­чув­ст­вие это­му на­чи­на­нию. Ос­вя­ще­ния хра­ма жда­ли как пра­зд­ни­ка и го­то­ви­лись к не­му. Уже на пер­вой ли­тур­гии бы­ли при­ча­ст­ни­ки. Ма­лень­кий храм был по­лон, и мо­ля­щи­е­ся сто­я­ли на ули­це. Был со­вер­шен Кре­ст­ный ход. Ру­ко­вод­ст­во ас­со­ци­а­ции и гос­пи­та­ля при­гла­си­ло боль­шое чис­ло гос­тей и ве­те­ра­нов Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­ны. По­сле ос­вя­ще­ния и Бо­же­ст­вен­ной ли­тур­гии в кон­церт­ном за­ле гос­пи­та­ля со­сто­ял­ся кон­церт, а за­тем был дан обед.
День ос­вя­ще­ния гос­пи­таль­но­го хра­ма стал для всех теп­лым и свет­лым пра­зд­ни­ком. Ра­дость это­го тор­же­ст­ва сли­ва­лась с па­с­халь­ной ра­до­с­тью. В тот же день с на­чаль­ни­ком гос­пи­та­ля и его за­ме­с­ти­те­лем бы­ло при­ня­то ре­ше­ние о еже­не­дель­ном про­ве­де­нии бо­го­слу­же­ний.
К ны­неш­не­му дню в хра­ме Ка­зан­ской ико­ны Бо­жи­ей Ма­те­ри бы­ло со­вер­ше­но уже че­ты­ре Бо­же­ст­вен­ные ли­тур­гии, за ко­то­ры­ми при­сут­ст­во­ва­ли и при­об­ща­лись Свя­тых Хри­с­то­вых Тайн мо­ля­щи­е­ся: со­труд­ни­ки гос­пи­та­ля и его па­ци­ен­ты.
До­б­рое на­ча­ло по­ло­же­но. Ос­та­ет­ся толь­ко не ос­ла­бе­вать в усер­дии, и мож­но быть уве­рен­ным, что но­вая бо­роз­да па­жи­ти Хри­с­то­вой ско­ро нач­нет при­но­сить свои пло­ды.

2 фе­в­ра­ля 2003 го­да в на­шей стра­не бы­ла от­пра­зд­но­ва­на зна­ме­на­тель­ная да­та — 60-ле­тие по­бе­до­нос­но­го за­вер­ше­ния Ста­лин­град­ской бит­вы — сра­же­ния став­ше­го по­во­рот­ным пунк­том в хо­де всей Вто­рой ми­ро­вой вой­ны. Сло­во «Ста­лин­град» во всем ми­ре ста­ло сим­во­лом бес­при­мер­но­го му­же­ст­ва и стой­ко­с­ти рус­ско­го сол­да­та, не­по­ко­ле­би­мой его ве­ры в По­бе­ду. Имен­но здесь был окон­ча­тель­но раз­ве­ян миф о не­по­бе­ди­мо­с­ти гит­ле­ров­ских войск.
По­бе­да в Ста­лин­град­ской бит­ве да­лась до­ро­гой це­ной. В сте­пях меж­ду До­ном и Вол­гой, в го­ро­де, пре­вра­щен­ном в ру­и­ны, сло­жи­ли свои го­ло­вы сот­ни ты­сяч на­ших сол­дат. Здесь по­гиб­ли мно­гие и мно­гие де­сят­ки ты­сяч мир­ных жи­те­лей, бе­жен­цев и эва­ку­и­ро­ван­ных из рай­о­нов стра­ны, за­ня­тых про­тив­ни­ком.
Вы­со­ко над Вол­гой, на Ма­ма­е­вом кур­га­не, у брат­ской мо­ги­лы, где по­ко­ит­ся прах пав­ших здесь бо­лее двух ты­сяч за­щит­ни­ков Оте­че­ст­ва, в 2005 го­ду за­кон­че­но воз­ве­де­ние хра­ма Всех Свя­тых. Из бе­ло­го кам­ня, ус­т­рем­лен­но­го ввысь, с зо­ло­ты­ми ку­по­ла­ми. Как ис­ста­ри по­ве­лось на Ру­си, храм на­чал стро­ить­ся на на­род­ные по­жерт­во­ва­ния. Свою леп­ту вно­си­ли лю­ди са­мых раз­ных воз­ра­с­тов из на­шей стра­ны, ближ­не­го и даль­не­го за­ру­бе­жья. На за­клю­чи­тель­ном эта­пе стро­и­тель­ст­ва ве­со­мый вклад в воз­ве­де­ние хра­ма вне­сла Ад­ми­ни­с­т­ра­ция Вол­го­град­ской об­ла­с­ти, воз­глав­ля­е­мая Ни­ко­ла­ем Га­в­ри­ло­ви­чем Мак­сю­той.
Ра­бо­ты по про­ек­ту вол­го­град­ско­го ар­хи­тек­то­ра Юрия Ва­ди­мо­ви­ча Кос­со­ви­ча бы­ли на­ча­ты в ок­тя­б­ре 2000 го­да. До на­ча­ла стро­и­тель­ст­ва хра­ма, с 1997 го­да, в го­ро­де ста­ли тра­ди­ци­ей кре­ст­ные хо­ды от Пло­ща­ди пав­ших бор­цов до брат­ской мо­ги­лы за­щит­ни­ков Ста­лин­гра­да на Ма­ма­е­вом кур­га­не. Они про­во­дят­ся еже­год­но в День По­бе­ды, 9 мая, Вол­го­град­ской епар­хи­ей Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви при боль­шом сте­че­нии на­ро­да. Здесь, у брат­ской мо­ги­лы, ми­т­ро­по­ли­том Вол­го­град­ским и Ка­мы­шин­ским Гер­ма­ном в со­слу­же­нии ду­хо­вен­ст­ва в этот день со­вер­ша­ет­ся па­ни­хи­да по уби­ен­ным во­и­нам, за Ве­ру, Оте­че­ст­во и На­род жизнь свою по­ло­жив­шим, а так­же по всем стра­даль­че­с­ки по­гиб­шим, кто жил тог­да в Ста­лин­гра­де и об­ла­с­ти.
Бла­го­слов­ляя со­зда­ние хра­ма-па­мят­ни­ка, Свя­тей­ший Па­т­ри­арх Мос­ков­ский и всея Ру­си Алек­сий II в сво­ем по­сла­нии пи­сал: «Вы­ра­жаю глу­бо­кую и сер­деч­ную бла­го­дар­ность всем, кто сво­и­ми да­ра­ми или лю­бой иной по­мо­щью под­дер­жит воз­ве­де­ние это­го хра­ма как дань па­мя­ти о всех сы­но­вь­ях и до­че­рях Свя­той Ру­си, по­ло­жив­ших ду­ши свои ра­ди спа­се­ния Оте­че­ст­ва».
На Ма­ма­ев кур­ган еже­год­но при­ез­жа­ют ты­ся­чи и ты­ся­чи лю­дей. Преж­де все­го из Рос­сии, стран СНГ и Бал­тии, со­оте­че­ст­вен­ни­ки из-за ру­бе­жа. Сре­ди при­ез­жих мно­го и граж­дан тех стран, ко­то­рые бы­ли объ­е­ди­не­ны в ан­ти­гит­ле­ров­скую ко­а­ли­цию. На­ко­нец, не­ред­ки по­се­ти­те­ли из Гер­ма­нии и стран, быв­ших ее со­юз­ни­ка­ми в пе­ри­од бит­вы под Ста­лин­гра­дом.
При­хо­дя­щим ны­не на Ма­ма­ев кур­ган есть, где за­теп­лить све­чу и по­мо­лить­ся за пав­ших, воз­бла­го­да­рить Ца­ри­цу Не­бес­ную, всех свя­тых — за­ступ­ни­ков Зем­ли Рус­ской. С воз­ве­де­ни­ем хра­ма Всех Свя­тых это ста­ло воз­мож­ным. Пер­вая ли­тур­гия в хра­ме бы­ла от­слу­же­на ле­том 2005 го­да. Сей­час в нем слу­жит отец Ге­ор­гий Ла­за­рев, быв­ший во­ен­но­слу­жа­щий.
Вну­т­рен­нее уб­ран­ст­во хра­ма толь­ко со­зи­да­ет­ся. В ал­та­ре есть уже пер­вый дар хра­му от не­из­ве­ст­ных жерт­во­ва­те­лей — ста­рин­ная ико­на «Царь Сла­вы». Вско­ре по­сле то­го, как ста­ли под­ни­мать­ся вверх сте­ны хра­ма, в один из дней в ва­гон­чи­ке стро­и­те­лей был об­на­ру­жен боль­шой за­вя­зан­ный ме­шок, а в нем ико­на. По­сле ре­с­та­в­ра­ции она за­ня­ла в хра­ме до­стой­ное ме­с­то…

Ты­ся­чи рат­ных по­лей рас­ки­ну­ты по Рус­ской зем­ле. Но лишь не­мно­гих из них на­зы­ва­ют по име­нам — Ку­ли­ко­во, Бо­ро­дин­ское, Про­хо­ро­во. Есть и еще од­но по­ле — По­ле Па­мя­ти.
Оно рас­по­ло­же­но вбли­зи не­боль­шо­го ста­рин­но­го рус­ско­го го­ро­да Вязь­мы. Мо­жет быть, это по­ле од­но из са­мых скорб­ных — не бы­ло на нем по­бед­но­го сра­же­ния, не ста­ло оно сим­во­лом на­ци­о­наль­ной гор­до­с­ти. Ему уго­то­ви­ла судь­ба горь­кую участь стать по­лем го­ря, скор­би и па­мя­ти.
Здесь, на смо­лен­ской зем­ле, осе­нью 1941 го­да в не­рав­ной бит­ве не луч­шим об­ра­зом во­ору­жен­ных и сла­бо обу­чен­ных со­вет­ских сол­дат с от­бор­ны­ми тан­ко­вы­ми ди­ви­зи­я­ми вер­мах­та па­ло не ме­нее 600 ты­сяч бой­цов. Рас­ст­ре­лян­ные из пу­ле­ме­тов и ору­дий, раз­дав­лен­ные гу­се­ни­ца­ми тан­ков, на­кры­тые бом­бо­вы­ми уда­ра­ми, они за­дер­жа­ли сво­им ге­ро­и­че­с­ким со­про­тив­ле­ни­ем не­мец­кие ор­ды, рвав­ши­е­ся к Моск­ве. В пер­вые дни они ско­вы­ва­ли 28 не­мец­ких ди­ви­зий, по­том — 14, унич­то­жи­ли ты­ся­чи сол­дат и офи­це­ров про­тив­ни­ка, но вый­ти из ок­ру­же­ния уда­лось очень не­мно­гим.
Эта за­держ­ка от­бор­ных не­мец­ких ча­с­тей на­ши­ми во­и­на­ми ар­мий За­пад­но­го, Ре­зерв­но­го и Брян­ско­го фрон­тов, сра­жав­ши­ми­ся в ок­ру­же­нии в Вя­зем­ском и Труб­чев­ском «кот­лах», да­ла мно­гое: Став­ка су­ме­ла при­нять ме­ры по при­ве­де­нию в бо­е­вую го­тов­ность Мо­жай­ской ли­нии обо­ро­ны. Ря­дом с ре­гу­ляр­ны­ми ча­с­тя­ми на­шей ар­мии на­смерть сто­я­ли и ди­ви­зии на­род­но­го опол­че­ния. Не­о­бу­чен­ные во­ен­но­му де­лу мир­ные граж­дан­ские лю­ди от­важ­но сра­жа­лись с хо­ро­шо во­ору­жен­ны­ми, во­е­вав­ши­ми не один ме­сяц не­мец­ки­ми сол­да­та­ми.
Так, 7-я ди­ви­зия на­род­но­го опол­че­ния Ба­у­ман­ско­го рай­о­на Моск­вы на 242-м ки­ло­ме­т­ре Мин­ско­го шос­се в те­че­ние не­де­ли удер­жи­ва­ла 6 ки­ло­ме­т­ров шос­се, по ко­то­ро­му нем­цы рва­лись к Моск­ве… Поч­ти все они по­гиб­ли, но на це­лую не­де­лю за­дер­жа­ли вра­га!
Во вре­мя зим­не-ве­сен­них бо­ев 1942 го­да под Вязь­мой в тыл вра­га про­рва­лись кор­пу­са, ар­мии, вы­са­ди­лись воз­душ­ные де­сан­ты. Но все за­кон­чи­лось тя­же­лы­ми бо­я­ми в ок­ру­же­нии. 33-я ар­мия ге­не­рал-лей­те­нан­та Еф­ре­мо­ва вме­с­те с кав­кор­пу­сом ге­не­ра­ла Бе­ло­ва ге­ро­и­че­с­ки сра­жа­лась в ок­ру­же­нии под Вязь­мой. Став­ка и Ген­штаб, ко­ман­до­ва­ние фрон­та ор­га­ни­зо­ва­ли снаб­же­ние войск, встреч­ный кон­тр­удар. Кав­кор­пус и де­сант­ни­ки, по­те­ряв тя­же­лое во­ору­же­ние, вы­шли к сво­им. Груп­па же ге­не­ра­ла Еф­ре­мо­ва на бе­ре­гах Уг­ры при­ня­ла свой по­след­ний бой. Тя­же­ло ра­нен­ный ко­ман­дарм, что­бы не по­пасть в ру­ки вра­га, за­ст­ре­лил­ся.
За про­шед­шие де­ся­ти­ле­тия о тех тяж­ких для на­шей ар­мии бо­ях ма­ло го­во­ри­ли с вы­со­ких три­бун. А раз­ные ис­то­ри­ки да­ва­ли раз­лич­ные оцен­ки во­ен­ных со­бы­тий той по­ры. Од­ни под­чер­ки­ва­ли гру­бые про­сче­ты ко­ман­до­ва­ния Крас­ной Ар­мии в 1941–1942 гг., дру­гие го­во­ри­ли о ге­ро­из­ме бой­цов ок­ру­жен­ных ар­мий, по­ка­зав­ших ми­ру на­сто­я­щий рус­ский ха­рак­тер и раз­ве­яв­ших миф о не­по­бе­ди­мо­с­ти гер­ман­ско­го ору­жия.
В си­лу сво­е­го ге­о­гра­фи­че­с­ко­го по­ло­же­ния Вязь­ма, так­же как и Ржев, бу­ду­чи круп­ным же­лез­но­до­рож­ным уз­лом и пунк­том пе­ре­се­че­ния шос­сей­ногрун­то­вых до­рог, бы­ла пре­вра­ще­на нем­ца­ми в мощ­ный опор­ный ук­реп­лен­ный пункт. На­ши вой­ска взя­ли ее штур­мом на рас­све­те 12 мар­та 1943 го­да. Ког­да гит­ле­ров­цы по­ня­ли, что об­ре­че­ны, они, от­сту­пая, на­ча­ли сжи­гать ог­не­ме­та­ми и фа­ке­ла­ми все на пу­ти. Вязь­ма го­ре­ла так, что та­ял снег, и по ули­цам тек­ли ре­ки. Бой­цы 1291-го пол­ка 110-й ди­ви­зии, пер­вы­ми во­рвав­ши­е­ся в го­род, шли в ва­лен­ках по ко­ле­но в во­де.
На на­ча­ло вой­ны в Вязь­ме бы­ло око­ло 35 ты­сяч жи­те­лей, гит­ле­ров­цы унич­то­жи­ли 30 ты­сяч. По­ряд­ка пя­ти ты­сяч че­ло­век, вклю­чая во­ен­но­плен­ных, бы­ли уг­на­ны в Гер­ма­нию. От все­го на­се­ле­ния го­ро­да ос­та­лось не бо­лее 2 ты­сяч че­ло­век, ко­то­рым уда­лось ук­рыть­ся в зем­лян­ках, раз­ва­ли­нах до­мов, си­лос­ных ямах.
За 9 дней до взя­тия Вязь­мы на­ши вой­ска ос­во­бо­ди­ли рас­по­ло­жен­ный к се­ве­ру от нее Ржев. В оже­с­то­чен­ных бо­ях за этот важ­ный ком­му­ни­ка­ци­он­ный узел со­вет­ско-гер­ман­ско­го фрон­та с ок­тя­б­ря 1941 го­да по март 1943 го­да по­гиб­ло бо­лее мил­ли­о­на че­ло­век.
Вре­мя стер­ло сле­ды той Ве­ли­кой вой­ны. На этой зем­ле жи­вут и стро­ят свою жизнь де­ти и вну­ки мно­гих из тех сол­дат, ко­то­рые до сих пор чис­лят­ся без ве­с­ти про­пав­ши­ми. Бо­лее 10 лет то­му на­зад ра­бот­ни­ки сов­хо­за «Кай­да­ко­во», что в 10 ки­ло­ме­т­рах от Вязь­мы, за­ду­ма­ли по­ст­ро­ить сви­но­фер­му…
При­гна­ли на за­рос­ший луг тех­ни­ку, на­ча­ли ко­пать и сра­зу же ос­та­но­ви­лись… Под верх­ним сло­ем зем­ли бе­ле­ли че­ло­ве­че­с­кие че­ре­па…
По­том ста­ро­жи­лы вспом­ни­ли, что имен­но здесь шли страш­ные бои. Про­те­ка­ю­щая не­да­ле­ко реч­ка бы­ла крас­ной от кро­ви, а тру­пов бы­ло так мно­го, что да­же на ло­ша­ди нель­зя бы­ло про­ехать, не­ку­да ей бы­ло по­ста­вить ко­пы­то.
Тог­да бы­ло ре­ше­но со­здать здесь По­ле Па­мя­ти для за­хо­ро­не­ния ос­тан­ков на­ших сол­дат, ко­то­рые бу­дут на­хо­дить в ок­ре­ст­ных ле­сах, ов­ра­гах, за­рос­ших око­пах…
А ле­жа­ло их в этих ме­с­тах, не­по­хо­ро­нен­ных, ты­ся­чи. С тех пор каж­дый год пре­да­ва­ли зем­ле на том скорб­ном по­ле ос­тан­ки тех, ко­го на­хо­ди­ли по­ис­ко­вые от­ря­ды. Они ра­бо­та­ли здесь с вес­ны до осе­ни.
В этих кра­ях мы сни­ма­ли фильм «Пор­т­рет не­из­ве­ст­но­го сол­да­та», к со­жа­ле­нию, так и не за­кон­чен­ный…
Глав­ный эпи­зод «По­мин­ки» мы ре­ши­ли снять 22 ию­ня у По­ля Па­мя­ти. Имен­но в этот день при­хо­дят сю­да жи­те­ли ок­ре­ст­ных де­ре­вень по­мя­нуть пав­ших. С ран­не­го ут­ра из бли­жай­ших и даль­них де­ре­вень по­тя­ну­лись к По­лю жен­щи­ны в плат­ках. Каж­дая из них не­сла с со­бой за­вер­ну­тую в бе­лое по­лот­ни­ще фо­то­гра­фию в про­стой де­ре­вян­ной ра­ме — пор­т­рет сы­на, му­жа, от­ца, бра­та, лю­би­мо­го…
Так и се­ли они за по­ми­наль­ный стол ря­дом: мо­ло­дые сол­да­ты на фо­то­гра­фи­ях и мор­щи­ни­с­тые ста­ру­хи с вы­пла­кан­ны­ми гла­за­ми, так и не дож­дав­ши­е­ся с вой­ны сво­их до­ро­гих муж­чин. Вы­пи­ли по горь­кой чар­ке да за­тя­ну­ли тя­гу­чую пес­ню: то ли плач, то ли мо­лит­ву. До но­чи дли­лась эта пе­чаль­ная триз­на. С каж­дым го­дом все мень­ше при­хо­дит к это­му По­лю ста­рух-вдов и сол­дат-ве­те­ра­нов. Ухо­дят они ту­да, где на­де­ют­ся встре­тить­ся со сво­и­ми близ­ки­ми уже на­всег­да.
Но на­ро­ду в этот День па­мя­ти и скор­би на По­ле не убы­ва­ет. При­хо­дят де­ти и вну­ки сол­дат Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной, при­ез­жа­ют дру­зья, при­хо­дят те, ко­то­рым до­ро­га Па­мять.
На Пра­зд­ник По­кро­ва Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы 14 ок­тя­б­ря 2001 го­да в день 60-ле­тия бо­ев в «Вя­зем­ском кот­ле».со­бра­лись на По­ле Па­мя­ти ты­ся­чи лю­дей…
На опуш­ке ле­са ка­за­ки — а на смо­лен­ской зем­ле ис­по­кон ве­ка не­сли они по­гра­нич­ную служ­бу — у по­ле­вой кух­ни уго­ща­ют всех сол­дат­ской ка­шей… Гос­тит вспо­ми­на­ют, по­ми­на­ют, гру­с­тят и по­ют. А по­том на­чи­на­ет­ся глав­ное…
Тор­же­ст­вен­но пре­да­ют­ся зем­ле ос­тан­ки со­вет­ских сол­дат, най­ден­ные бой­ца­ми по­ис­ко­вых от­ря­дов про­шед­шим ле­том. За го­ды по­ис­ков уже бо­лее 5 ты­сяч во­и­нов на­шли свое по­след­нее упо­ко­е­ние на По­ле Па­мя­ти. Сре­ди них, бе­зы­мян­ных, 82 бой­ца об­ре­ли име­на, най­ден­ные в сол­дат­ских ме­да­ль­о­нах.
Но, на­вер­ное, впер­вые за эти го­ды впе­ре­ди тор­же­ст­вен­ной тра­ур­ной про­цес­сии не­сли три фо­то­гра­фии сол­дат, пав­ших 60 лет на­зад на этой смо­лен­ской зем­ле.
Про­во­дить в по­след­ний путь Ва­си­лия Кос­ми­ча Пи­с­ко­ва при­еха­ла из Во­ро­не­жа его дочь…
Из Там­бо­ва при­еха­ло 8 че­ло­век — вся род­ня, что­бы бро­сить горсть зем­ли на мо­ги­лу от­ца и де­да — Аки­ма Ива­но­ви­ча От­ру­бян­ни­ко­ва.
А Ефи­ма Ни­ки­фо­ро­ви­ча Шо­ко­ро­ва про­во­жа­ли в по­след­ний путь его дочь и внуч­ка, при­ехав­шие из Пен­зы.
И еще че­ты­ре фа­ми­лии бы­ли за­не­се­ны тог­да на па­мят­ные до­с­ки По­ля Па­мя­ти в год 60ле­тия кро­ва­вой бит­вы на смо­лен­ской зем­ле:
Степ­кин Ми­рон Спи­ри­до­но­вич,
Ма­ка­ров Про­ко­фий Фе­до­ро­вич,
Куз­не­цов Алек­сей Ар­сен­ь­е­вич,
Ере­мен­ко Иван Пе­т­ро­вич.
Веч­ная им па­мять…
Для них вой­на окон­чи­лась 14 ок­тя­б­ря 2001 го­да в день По­кро­ва Бо­жи­ей Ма­те­ри.
Ког­да по­ис­ко­вые от­ря­ды со­би­ра­ли ос­тан­ки по­гиб­ших, они на­хо­ди­ли и ос­тан­ки не­мец­ких сол­дат. По­ис­ко­ви­ки скла­ды­ва­ли их от­дель­но, в боль­шие крафт-меш­ки. А даль­ше…
Мне­ния бы­ли раз­ные. Пред­ла­га­ли про­сто за­ко­пать или да­же вы­бро­сить на свал­ку… Но на­до ли во­е­вать с мерт­вы­ми?
И тог­да отец Алек­сандр, один из со­зда­те­лей По­ля Па­мя­ти, пред­ло­жил пе­ре­за­хо­ро­нить эти ос­тан­ки в 4 ча­са ут­ра 22 ию­ня, на­вер­ное, са­мый скорб­ный час в на­шей ис­то­рии.
И вот, не­да­ле­ко от Вязь­мы, спу­с­тя 53 го­да по­сле на­ча­ла вой­ны, в тот же день и час, ког­да на­ча­лось втор­же­ние за­хват­чи­ков в на­шу стра­ну, бы­ло ре­ше­но по­хо­ро­нить ос­тан­ки не­мец­ких сол­дат…
От­слу­жи­ли за­упо­кой­ную мес­су над этой мо­ги­лой при­ехав­шие из Гер­ма­нии сы­но­вья тех сол­дат, что при­шли на на­шу зем­лю за­во­е­ва­те­ля­ми. Он и да­ли клят­ву ни­ког­да боль­ше не встре­чать­ся с рус­ски­ми как вра­ги, а жить в ми­ре и со­гла­сии как до­б­рые со­се­ди.
Для мо­ло­дых ре­бят из по­ис­ко­вых от­ря­дов вой­на про­дол­жа­ет­ся до тех пор, по­ка не бу­дет по­хо­ро­нен по­след­ний сол­дат. И каж­дый год 25 сен­тя­б­ря, в день ос­во­бож­де­ния Смо­лен­ской об­ла­с­ти от не­мец­ких ок­ку­пан­тов, на По­ле Па­мя­ти бу­дут на­хо­дить упо­ко­е­ние по­гиб­шие в Оте­че­ст­вен­ную вой­ну сол­да­ты, кро­вью за­щи­тив­шие сто­ли­цу в ту да­ле­кую осень 1941 го­да…
И, дай Бог, что­бы ста­ли из­ве­ст­ны их име­на…

Скит Андрея Первозванного


В 1998 го­ду у воз­рож­да­е­мой в Санкт-Пе­тер­бур­ге Алек­сан­д­ро-Нев­ской Ла­в­ры по­явил­ся свой пер­вый скит. Он рас­по­ло­жен на Ага­фо­но­вом лу­гу близ де­рев­ни Кор­ки­но в Кол­туш­ской во­ло­с­ти Все­во­лож­ско­го рай­о­на. Скит сто­ит на ста­рин­ном су­хо­пут­ном пу­ти из Скан­ди­на­вии в Ви­зан­тию («из ва­ряг в гре­ки»). По пре­да­нию, свя­той апо­с­тол Ан­д­рей, про­по­ве­дуя сло­во Бо­жие, дви­гал­ся по это­му пу­ти и, на­прав­ля­ясь в Рим, про­сле­до­вал по су­хо­пут­ной до­ро­ге вдоль Не­вы. Скит на­ре­чен во имя свя­то­го апо­с­то­ла Ан­д­рея Пер­во­возванного.
Даль­ней­шая ис­то­рия на­ше­го Оте­че­ст­ва тес­но свя­за­на с этой до­ро­гой — тор­го­вы­ми де­ла­ми, и рат­ны­ми по­дви­га­ми. Ага­фо­нов луг, где об­ра­зо­ван нын­е скит, на­хо­дит­ся на су­хо­пут­ном пу­ти при­мер­но по­сре­ди­не меж­ду дву­мя быв­ши­ми ох­ра­ня­е­мы­ми сто­ян­ка­ми, а позже кре­по­с­тя­ми — Ни­ен­шанц и Оре­шек. Вод­ный путь меж­ду ни­ми шел по Не­ве, а су­хо­пут­ный про­ле­гал че­рез ряд де­ре­вень — Ку­д­ро­во, Но­во­сер­ги­ев­ку, Кол­ту­ши и да­лее по ны­неш­ней Мо­ро­зов­ской до­ро­ге до Пе­т­ро­кре­по­с­ти. Луг был очень удо­бен для ос­та­нов­ки в се­ре­ди­не пу­ти, что­бы по­кор­мить ло­ша­дей и от­дох­нуть.
Кто зна­ет, мо­жет быть, у это­го кам­ня в 1240 го­ду от­ды­ха­ли по­сле раз­гро­ма швед­ско­го вой­ска дру­жин­ни­ки свя­то­го бла­го­вер­но­го ве­ли­ко­го кня­зя Алек­сан­д­ра Нев­ско­го? По­зд­нее здесь не­од­но­крат­но про­хо­ди­ли иду­щие на вра­га нов­го­род­ские дру­жи­ны. В ок­тя­б­ре 1702 го­да здесь дви­га­лись вой­ска Пе­т­ра I, ос­во­бож­дав­шие при­нев­ские зем­ли от сто­лет­не­го швед­ско­го вла­ды­че­ст­ва.
В го­ды Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­ны этот путь по­лу­чил на­зва­ние «До­ро­га смер­ти» или «До­ро­га скор­би». По ней 19 сен­тя­б­ря 1941 го­да шли ты­ся­чи сол­дат для взя­тия плац­дар­ма на ле­вом бе­ре­гу Не­вы (ле­ген­дар­но­го «Нев­ско­го пя­тач­ка»), что­бы боль­ше ни­ког­да не вер­нуть­ся. Не ме­нее 250 ты­сяч во­и­нов па­ло в сен­тя­б­ре 1941 — ян­ва­ре 1943 гг. на «Нев­ском пя­тач­ке». По­лу­го­лод­ные, из­ну­рен­ные за­щит­ни­ки плац­дар­ма сто­я­ли на­смерть — дру­го­го вы­хо­да у них не бы­ло, по­за­ди бы­ли Не­ва и Ле­нин­град. Вес­ной 1942 го­да, с на­ча­лом ле­до­хо­да, нем­цы ов­ла­де­ли плац­дар­мом. Осе­нью 1942 го­да опять вспых­ну­ли бои на «Нев­ском пя­тач­ке» с ог­ром­ны­ми по­те­ря­ми с обе­их сто­рон, про­дол­жав­ши­е­ся до про­ры­ва бло­ка­ды. Поч­ти у каж­до­го жи­те­ля Ле­нин­гра­да или об­ла­с­ти по­гиб под Нев­ской Ду­б­ров­кой или род­ст­вен­ник, или зна­ко­мый.
На тер­ри­то­рии Все­волож­ско­го рай­о­на, един­ст­вен­но­го не ок­ку­пи­ро­ван­но­го рай­о­на в коль­це бло­ка­ды, до­бы­ва­лось топ­ли­во и вы­ра­щи­ва­лись ово­щи для осаж­ден­но­го го­ро­да. Здесь раз­ме­ща­лись гос­пи­та­ли и эва­ко­пунк­ты, рас­по­ла­га­лись аэ­ро­дро­мы и по­зи­ции даль­но­бой­ной ар­тил­ле­реи. В кон­це 1942 го­да в рай­о­не, при­мы­ка­ю­щем к Ага­фо­но­ву лу­гу, фор­ми­ро­ва­лись и про­хо­ди­ли под­го­тов­ку вой­ско­вые под­раз­де­ле­ния, ко­то­рые вско­ре фор­си­ро­ва­ли Не­ву и про­рва­ли 18 ян­ва­ря коль­цо бло­ка­ды в хо­де опе­ра­ции «Ис­кра». И штаб этой опе­ра­ции рас­по­ла­гал­ся в ле­су по­бли­зо­с­ти от то­го ме­с­та, где ны­не воз­ве­ден скит.
Скит во имя Ан­д­рея Пер­во­зван­но­го воз­ник на ба­зе кре­с­ть­ян­ско­го хо­зяй­ст­ва «Кра­е­уголь­ный ка­мень», со­здан­но­го 27 ию­ня 1994 го­да. Гла­вой хо­зяй­ст­ва был Вла­ди­мир Ми­хай­ло­вич Ел­гин. Уз­нав об ис­то­ри­че­с­кой и ду­хов­ной зна­чи­мо­с­ти ме­с­та, от­ве­ден­но­го под хо­зяй­ст­во, его гла­ва рас­ска­зал о сво­их пла­нах ми­т­ро­по­ли­ту Санкт-Пе­тер­бург­ско­му и Ла­дож­ско­му Ио­ан­ну (Сны­че­ву). 19 сен­тя­б­ря 1994 го­да вла­ды­ка Ио­анн бла­го­сло­вил ус­та­нов­ле­ние по­клон­но­го кре­с­та, ут­вер­дил про­ек­ты ча­сов­ни и звон­ни­цы, со­став­лен­ные ар­хи­тек­то­ром И.Я. Хох­ля­ко­вым. Ут­верж­дая про­ект ча­сов­ни, ми­т­ро­по­лит ска­зал: «На­ко­нец-то и на «До­ро­ге смер­ти» по­явят­ся пра­во­слав­ные кре­с­ты…».
По­сле по­лу­че­ния бла­го­сло­ве­ния вла­ды­ки Ио­ан­на груп­па эн­ту­зи­а­с­тов на­ча­ла обу­с­т­ра­и­вать тер­ри­то­рию и го­то­вить ос­но­ву для бу­ду­ще­го стро­и­тель­ст­ва. 5 ию­ня 1996 го­да у древ­не­го ва­лу­на был ус­та­нов­лен де­ре­вян­ный по­клон­ный крест, ос­вя­щен­ный на­сто­я­те­лем церк­ви во имя Свя­то­го праведного Ио­ан­на Крон­штад­ско­го в по­сел­ке Кол­ту­ши от­цом Сер­ги­ем Та­ра­со­вым. На­чи­ная с это­го мо­мен­та Вла­ди­мир Ел­гин со сво­и­ми еди­но­мы­ш­лен­ни­ка­ми в те­че­ние двух лет обу­с­т­ра­и­вал зем­ля­ные уго­дья, а в ию­не 1998 го­да об­ра­тил­ся к ар­хи­ман­д­ри­ту На­за­рию с про­ше­ни­ем о при­ня­тии по­слуш­ни­ком в со­став бра­тии Алек­сан­д­ро­-Нев­ской Ла­в­ры. Его прось­ба бы­ла удов­ле­тво­ре­на, и стро­и­тель­ст­во ски­та по ре­ше­нию от­ца-на­ме­ст­ни­ка Ла­в­ры на­ча­лось в ав­гу­с­те то­го же го­да.
Ле­том 1999 го­да со­сто­я­лась за­клад­ка ча­сов­ни во имя свя­тых пре­по­доб­ных Зо­си­мы и Сав­ва­тия Со­ло­вец­ких. К осе­ни сле­ду­ю­ще­го го­да бы­ли за­вер­ше­ны ос­нов­ные ра­бо­ты по ее воз­ве­де­нию, ос­вя­щен и во­дру­жен крест. 6 ап­ре­ля 1999 го­да Вла­ди­мир Ел­гин был по­ст­ри­жен ар­хи­ман­д­ри­том На­за­ри­ем в ря­со­фор с на­ре­че­ни­ем име­ни Зо­си­ма в честь Свя­то­го пре­по­доб­но­го Зо­си­мы Со­ло­вец­ко­го. 28 ап­ре­ля 2000 го­да инок Зо­си­ма был по­ст­ри­жен в ман­тию в Свя­то-Тро­иц­ком со­бо­ре Ла­в­ры с на­ре­че­ни­ем име­ни в честь Свя­то­го пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма Са­ров­ско­го. Вско­ре, 1 мая, отец-на­ме­ст­ник Ла­в­ры ут­вер­дил мо­на­ха Се­ра­фи­ма, ини­ци­а­то­ра и глав­но­го ис­пол­ни­те­ля бла­го­го на­чи­на­ния, в долж­но­с­ти стро­и­те­ля ски­та.
Цер­ковь во имя Свя­тых пре­по­доб­ных Зо­си­мы и Сав­ва­тия бы­ла ос­вя­ще­на 27 де­ка­б­ря 2003 го­да, и в этот же день ар­хи­ман­д­рит На­за­рий, в со­слу­же­нии ду­хо­вен­ст­ва Ла­в­ры, от­слу­жил Бо­же­ст­вен­ную ли­тур­гию и со­вер­шил кре­ст­ный ход. На­ча­лось ре­гу­ляр­ное еже­не­дель­ное со­вер­ше­ние служб. Скит все бо­лее ста­но­вит­ся ме­с­том па­лом­ни­че­ст­ва, оби­те­лью, где мо­лит­вен­но по­ми­на­ют во­и­нов, за Ве­ру, На­род и Оте­че­ст­во, ду­шу свою по­ло­жив­ших.

Из Обращения тов. И.В.Сталина к на­ро­ду

На­сту­пил ве­ли­кий день по­бе­ды над Гер­ма­ни­ей. Фа­шист­ская Гер­ма­ния, по­став­лен­ная на ко­ле­ни Крас­ной Ар­ми­ей и вой­ска­ми на­ших со­юз­ни­ков, при­зна­ла се­бя по­беж­ден­ной и объ­я­ви­ла о бе­зо­го­во­роч­ной ка­пи­ту­ля­ции.
... Ве­ли­кие жерт­вы при­не­сен­ные на­ми во имя сво­бо­ды и не­за­ви­си­мо­с­ти на­шей Ро­ди­ны, не­ис­чис­ли­мые ли­ше­ния и стра­да­ния, пе­ре­жи­тые на­шим на­ро­дом в хо­де вой­ны, на­пря­жен­ный труд в ты­лу и на фрон­те, от­дан­ный на ал­тарь оте­че­ст­ва, — не про­шли да­ром и увен­ча­лись пол­ной по­бе­дой над вра­гом. Ве­ко­вая борь­ба сла­вян­ских на­ро­дов за свое су­ще­ст­во­ва­ние и свою не­за­ви­си­мость окон­чи­лась по­бе­дой над не­мец­ки­ми за­хват­чи­ка­ми и не­мец­кой ти­ра­ни­ей.
От­ны­не над Ев­ро­пой бу­дет раз­ви­вать­ся вел­ки­ое зна­мя сво­бо­ды на­ро­дов и ми­ра меж­ду на­ро­да­ми.
Три го­да на­зад Гит­лер все­на­род­но за­явил, что в его за­да­чи вхо­дит рас­чле­не­ние Со­вет­ско­го Со­ю­за и от­рыв от не­го Кав­ка­за, Ук­ра­и­ны, Бе­ло­рус­сии, При­бал­ти­ки и дру­гих об­ла­с­тей. Он пря­мо за­явил: «Мы унич­то­жим Рос­сию, что­бы она боль­ше ни­ког­да не смог­ла под­нять­ся». Это бы­ло три го­да на­зад. Но су­ма­с­брод­ным иде­ям Гит­ле­ра не суж­де­но бы­ло сбыть­ся. Ход вой­ны раз­ве­ял их прах. На де­ле по­лу­чи­лось не­что пря­мо про­ти­во­по­лож­ное то­му о чем бре­де­ли гит­ле­ров­цы. Гер­ма­ния раз­би­та на­го­ло­ву. Гер­ман­ские вой­ска ка­пи­ту­ли­ру­ют. Со­ве­ст­кий Со­юз тор­же­ст­ву­ет по­бе­ду, хо­тя он и не со­би­ра­ет­ся ни рас­чле­нять, ни унич­то­жать Гер­ма­нию.
То­ва­ри­щи! Ве­ли­кая Оте­че­ст­вен­ная вой­на за­вер­ши­лась на­шей пол­ной по­бе­дой. Пе­ри­од вой­ны в Ев­ро­пе кон­чил­ся. На­чал­ся пе­ри­од мир­но­го раз­ви­тия.
С по­бе­дой вас, мои до­ро­гие со­оте­чествнни­ки и со­оте­чествнни­цы!

Га­зе­та «Правда», четверг 10 мая 1945 г.


О чем меч­тал наш на­род всю вой­ну, ста­ло ре­аль­но­с­тью в Па­с­халь­ные дни 1945 го­да. По­бе­да бы­ла да­ро­ва­на нам Про­мыс­лом Бо­жь­им. То, что она бы­ла да­ро­ва­на яс­но бы­ло каж­до­му, кто на­ря­ду с во­ин­ским или тру­до­вым по­дви­гом во вре­мя вой­ны об­ра­щал­ся с мо­лит­ва­ми к Гос­по­ду, Бо­го­ро­ди­це, свя­тым угод­ни­кам Бо­жь­им.
Бо­е­вые опе­ра­ции про­тив не­мец­кофа­шист­ских войск в Ев­ро­пе про­дол­жа­лись и по­сле взя­тия Бер­ли­на 2 мая 1945 го­да. На тер­ри­то­рии Гер­ма­нии шла борь­ба с от­дель­ны­ми груп­па­ми из бер­лин­ской груп­пи­ров­ки, пы­тав­ши­ми­ся про­рвать­ся на за­пад, а так­же ве­лось по­дав­ле­ние тех, кто не же­лал сда­вать­ся. С 3 по 8 мая вой­ска 1-го Бе­ло­рус­ско­го фрон­та вы­хо­ди­ли к Эль­бе, унич­то­жая от­дель­ные груп­пы про­тив­ни­ка. 2-й Бе­ло­рус­ский фронт, пре­сле­дуя ос­тат­ки 3-й не­мец­кой тан­ко­вой ар­мии, 2 мая вы­шел к Бал­тий­ско­му мо­рю, а 4 мая — на ру­беж Эль­бы. Там про­изо­ш­ла встре­ча со 2-й ан­г­лий­ской ар­ми­ей.
В Че­хо­сло­ва­кии еще дер­жа­лась по­след­няя и са­мая бо­е­спо­соб­ная не­мец­кая груп­пи­ров­ка из груп­пы ар­мий «Центр» ге­не­рал-фельд­мар­ша­ла Ф. Шер­не­ра и груп­пы ар­мий «Ав­ст­рия» ге­не­рал-пол­ков­ни­ка Л. Рен­ду­ли­ча об­щей чис­лен­но­с­тью 900 тыс. че­ло­век. Хо­тя нем­цы здесь всту­пи­ли в пря­мые пе­ре­го­во­ры о сда­че с аме­ри­кан­ским ко­ман­до­ва­ни­ем, про­тив на­ших ча­с­тей они сто­я­ли на­смерть. А уж к унич­то­же­нию вос­став­ших че­хов в Пра­ге при­сту­пи­ли не­мед­лен­но.
Став­ка Вер­хов­но­го Глав­но­ко­ман­до­ва­ния по­ста­ви­ла пе­ред тре­мя фрон­та­ми — 1-м, 2-м и 4-м Ук­ра­ин­ски­ми — за­да­чу на­не­с­ти не­сколь­ко уда­ров по схо­дя­щим­ся на­прав­ле­ни­ям на Пра­гу ок­ру­жить, рас­чле­нить и в ко­рот­кое вре­мя раз­гро­мить всю груп­пи­ров­ку нем­цев, не дать ей воз­мож­но­с­ти уй­ти на за­пад и юго-за­пад. Бо­е­вые дей­ст­вия не пре­кра­ща­лись ни днем, ни но­чью. На трех фрон­тах мы те­ря­ли еже­су­точ­но в сред­нем по 62 тан­ка и 168 ору­дий. Толь­ко 11 мая, ког­да офи­ци­аль­но вой­на уже за­кон­чи­лась, бы­ли унич­то­же­ны и взя­ты в плен ос­тат­ки не­мец­кой груп­пи­ров­ки. Пле­нив око­ло 860 тыс. че­ло­век, мы по­те­ря­ли без­воз­врат­но 11300 че­ло­век при са­ни­тар­ных по­те­рях 38000 че­ло­век. Это са­мые горь­кие по­те­ри, ибо при­шлись они на ка­нун По­бе­ды.
На тер­ри­то­рии Гер­ма­нии пер­вым по-на­сто­я­ще­му мир­ным днем бы­ло 6 мая 1945 го­да. В 1945 г. пра­зд­ник Свет­ло­го Хри­с­то­ва Вос­кре­се­ния — Па­с­хи сов­пал с днем па­мя­ти ве­ли­ко­му­че­ни­ка и по­бе­до­нос­ца Ге­ор­гия — 23 ап­ре­ля (6 мая). Та­ким об­ра­зом, Гос­подь за­сви­де­тель­ст­во­вал ду­хов­ное зна­че­ние по­дви­га Рос­сии (СССР), в Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­не.
В ночь со втор­ни­ка на сре­ду Свет­лой Сед­ми­цы в 00 ча­сов 43 ми­ну­ты по мос­ков­ско­му вре­ме­ни 9 мая 1945 го­да Гер­ма­ния под­пи­са­ла Акт о бе­зо­го­во­роч­ной ка­пи­ту­ля­ции. Дол­го­ждан­ная по­бе­да со­еди­ни­лась с па­с­халь­ной ра­до­с­тью Свет­лой сед­ми­цы.
9 мая 1945 го­да во всех церк­вах за­чи­ты­ва­лось по­сла­ние Свя­тей­ше­го Па­т­ри­ар­ха Мос­ков­ско­го и всея Ру­си Алек­сия I: «Сла­ва и бла­го­да­ре­ние Бо­гу!.. Про­бил по­след­ний час фа­шист­ской Гер­ма­нии. Бог по­сра­мил дерз­кие меч­ты зло­де­ев и раз­бой­ни­ков, и мы ви­дим их те­перь не­су­щи­ми гроз­ное воз­мез­дие за свои зло­де­я­ния. Мы уве­рен­но и тер­пе­ли­во жда­ли это­го ра­до­ст­но­го дня Гос­под­ня... и Пра­во­слав­ная Русь по­сле бес­при­мер­ных бран­ных по­дви­гов, по­сле не­имо­вер­но­го на­пря­же­ния всех сил на­ро­да... ны­не пред­сто­ит Гос­по­ду в мо­лит­ве, бла­го­дар­но взы­вая к са­мо­му ис­точ­ни­ку по­бед и ми­ра за Его не­бес­ную по­мощь в го­ди­ну бра­ни...
Мно­го еще пред­сто­ит нам труд­но­го де­ла; но мы те­перь мо­жем ды­шать сво­бод­но и ра­до­ст­но при­нять­ся за труд — тяж­кий, но со­зи­да­тель­ный...
Свя­тую же Цер­ковь на­шу в ли­це ее ар­хи­па­с­ты­рей, па­с­ты­рей и вер­ных чад при­зы­ваю с та­ким же усер­ди­ем и с та­кой же пла­мен­ной ве­рой мо­лить­ся о мир­ном пре­ус­пе­я­нии на­шей стра­ны...»
Ког­да кор­ре­с­пон­дент «Из­ве­с­тий» по­про­сил Свя­тей­ше­го Па­т­ри­ар­ха Алек­сия I от­ве­тить на во­прос: «Чем за­ни­ма­лась Цер­ковь во вре­мя вой­ны?» — он от­ве­тил: «Цер­ковь преж­де все­го мо­ли­лась».
Оп­ре­де­ле­ни­ем Ар­хи­ерей­ско­го Со­бо­ра Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви (29 но­я­б­ря — 2 де­ка­б­ря 1994 го­да) ус­та­нов­ле­но со­вер­шать в День По­бе­ды — 9 Мая/26 ап­ре­ля осо­бое по­ми­но­ве­ние усоп­ших во­и­нов, за Ве­ру, Оте­че­ст­во и На­род жизнь свою по­ло­жив­ших, и всех уби­ен­ных в го­ды Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­ны 1941 — 1945 го­дов.
Пра­зд­ник По­бе­ды над гит­ле­ров­ской Гер­ма­ни­ей по­все­ме­ст­но от­ме­чал­ся ду­хо­вен­ст­вом и ве­ру­ю­щи­ми. Во всех хра­мах СССР бы­ли от­слу­же­ны тор­же­ст­вен­ные бла­го­дар­ст­вен­ные мо­леб­ны. В от­дель­ных слу­ча­ях мо­леб­ны слу­жи­лись на пло­ща­дях го­ро­дов и сёл.
Сре­ди це­ло­го сон­ма не­бес­ных за­ступ­ни­ков Рос­сии от на­цист­ско­го на­ше­ст­вия бы­ли и свя­тые Цар­ст­вен­ные Стра­с­то­терп­цы. Мно­гим моск­ви­чам стар­ше­го по­ко­ле­ния па­мя­тен «не­мец­кий па­рад» в Моск­ве. В лет­ний день по ули­це Горь­ко­го, во всю ее ши­ри­ну, шла се­ро-зе­ле­ная мас­са не­мец­ких плен­ных под при­смо­т­ром ред­ко­го кон­воя с до­ре­во­лю­ци­он­ны­ми, еще мо­син­ски­ми трех­ли­ней­ка­ми на­пе­ре­вес. А про­изо­ш­ло это 17 ию­ля 1944 г. — в день па­мя­ти свя­тых Цар­ст­вен­ных Му­че­ни­ков.
В день Свя­той Тро­и­цы 11(24) ию­ня 1945 го­да со­сто­ял­ся на Крас­ной пло­ща­ди Па­рад По­бе­ды. Как факт при­зна­ния па­т­ри­о­ти­че­с­кой де­я­тель­но­с­ти Пра­во­слав­ной Церк­ви в го­ды Ве­ли­кой Оте­че­ст­вен­ной вой­ны бы­ло рас­це­не­но ре­ше­ние пра­ви­тель­ст­ва СССР о пре­до­став­ле­нии мест на гос­те­вых три­бу­нах на Крас­ной пло­ща­ди свя­щен­но­на­ча­лию Церк­ви во вре­мя Па­ра­да По­бе­ды 24 ию­ня 1945 го­да.
Кто-то ска­жет: все при­ве­ден­ные да­ты — это слу­чай­ные сов­па­де­ния. Но у Гос­по­да ни­че­го слу­чай­но­го не бы­ва­ет — в Его Дес­ни­це все вре­ме­на и сро­ки, ко­то­рые Ему толь­ко ве­до­мы.
Од­но­вре­мен­но с все­на­род­ным ли­ко­ва­ни­ем бы­ло и дру­гое: аре­с­ты, ла­ге­ря, рас­ст­ре­лы... В этом вы­пу­с­ке жур­на­ла мы лишь при­кос­ну­лись к те­ме слу­же­ния Гос­по­ду мо­на­ше­ст­ву­ю­щих, кли­ри­ков и ми­рян Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви на вре­мен­но ок­ку­пи­ро­ван­ной вра­гом тер­ри­то­рии. Об­ра­ще­ние к ней до сих пор глу­бо­ко ра­нит ду­ши мно­гих пра­во­слав­ных лю­дей в на­шей стра­не и за ее пре­де­ла­ми.
Как пи­шут за­ру­беж­ные ис­сле­до­ва­те­ли ис­то­рии на­шей Церк­ви: «9 мая 1945 г., в день По­бе­ды, ког­да ты­ся­чи ог­ней пра­зд­нич­но­го фей­ер­вер­ка взмет­ну­лись в не­бо Моск­вы, груп­пу за­клю­чен­ных из Ри­ги, в со­ста­ве ко­то­рой бы­ли свя­щен­ни­ки Псков­ской мис­сии, пе­ре­во­зи­ли со Ржев­ско­го (ны­не Риж­ско­го) вок­за­ла на Яро­слав­ский. Впе­ре­ди бы­ли шах­ты Вор­ку­ты, мно­гих жда­ла без­ве­ст­ная мо­ги­ла в об­щей яме с бир­кой на но­ге. Без кре­с­та...»
Мно­гое пре­тер­пе­ли и дру­гие ли­ца ду­хов­но­го зва­ния, слу­жив­шие во вре­мя ок­ку­па­ции в сот­нях от­крыв­ших­ся хра­мов Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви. Уди­ви­тель­на вер­ность вы­бран­но­му пу­ти этих во­и­нов Хри­с­то­вых. Мно­гие из них не уш­ли с нем­ца­ми, а ос­та­лись со сво­ей па­ст­вой, ког­да при­шла Крас­ная Ар­мия. Те, кто по­сле аре­с­тов, при­го­во­ров и за­клю­че­ния (ино­гда на весь­ма дли­тель­ные сро­ки) ос­та­ва­лись в жи­вых, вновь на­ча­ли на Ро­ди­не слу­жить в хра­мах. Нам в этой зем­ной жиз­ни вряд ли воз­мож­но вспом­нить всех их по­имен­но. Их име­на ве­да­ет один Гос­подь. Ибо у Бо­га все жи­вы...
Враг це­ной не­ис­чис­ли­мых жертв был по­вер­жен. На­род спас свое Оте­че­ст­во, сла­вян и хри­с­ти­ан­ский мир от на­цист­ско­го раб­ст­ва. Лю­ди в Рос­сии в от­кры­тых церк­вях вновь по­лу­чи­ли воз­мож­ность до­сту­па к Та­ин­ст­вам Церк­ви.
Сколь­ко бы­ло в те го­ды в на­ро­де ти­хих и ма­ло­за­мет­ных по­дви­гов люб­ви к ближ­не­му, — не счесть ни­ко­му. Ве­дая за­по­ве­ди Хри­с­то­вы или не зная о них, мно­гие на­ши лю­ди во вре­мя вой­ны бы­ли в ду­ше хри­с­та­на­ми.
Тог­да жи­во бы­ло еще по­ко­ле­ние с креп­ки­ми пра­во­слав­ны­ми кор­ня­ми. По­то­му мы и по­бе­ди­ли.

По­сле че­ты­рех ме­ся­цев оже­с­то­чен­ных бо­ев за Ста­лин­град, на рас­све­те 19 но­я­б­ря 1942 го­да на­ча­лась опе­ра­ция «Уран». В те­че­ние 5 дней удар­ные груп­пи­ров­ки войск трех фрон­тов про­рва­ли обо­ро­ну про­тив­ни­ка, раз­гро­ми­ли две ру­мын­ские ар­мии и 23 но­я­б­ря со­мк­ну­ли в рай­о­не го­ро­да Ка­ла­ча коль­цо ок­ру­же­ния 330-ты­сяч­ной груп­пи­ров­ки не­мец­ких войск.
Ког­да 22 но­я­б­ря 1942 г. про­те­с­тан­ты от­ме­ча­ли день по­ми­но­ве­ния усоп­ших, в рас­по­ло­же­нии не­мец­ких войск 6-й ар­мии Па­у­лю­са уже мно­гие до­га­ды­ва­лись об ок­ру­же­нии их со­вет­ски­ми вой­ска­ми. Имен­но тог­да по­яви­лись пер­вые при­зна­ки па­ни­ки в не­мец­ких ча­с­тях. До то­го они во­е­ва­ли упор­но и уме­ло. Врач од­ной из не­мец­ких ча­с­тей под Ста­лин­гра­дом офи­цер вер­мах­та Курт Рой­бер на­звал эту да­ту днем «со­мне­ний, смя­те­ния и ужа­са». Би­о­гра­фия его не­о­быч­на.
Он ро­дил­ся 26 мая 1906 го­да в Кас­се­ле в ре­ли­ги­оз­ной се­мье, учил­ся те­о­ло­гии в Мар­бур­ге, слу­жил свя­щен­ни­ком в де­ре­вен­ской церк­ви в Вих­ман­сха­у­зе­не. По­том судь­ба све­ла его с из­ве­ст­ным мыс­ли­те­лем, му­зы­кан­том, вра­чом и мис­си­о­не­ром Аль­бер­том Швей­це­ром. По его со­ве­ту де­ре­вен­ский свя­щен­ник стал изу­чать ме­ди­ци­ну. На­ка­ну­не вой­ны, в 1938 го­ду, Курт Рой­бер по­лу­чил сте­пень док­то­ра ме­ди­ци­ны. Его на­уч­ным ин­те­ре­сом ста­ла эти­ка вра­чеб­но­го де­ла. В по­след­ние го­ды пе­ред вой­ной у не­го от­крыл­ся еще один дар — ху­дож­ни­ка. В это вре­мя он был от­цом тро­их де­тей: двух до­че­рей и сы­на.
В сво­их про­по­ве­дях у се­бя на ро­ди­не Курт Рой­бер от­кры­то кри­ти­ко­вал на­ци­о­нал-со­ци­а­лизм. Ка­ким об­ра­зом он из­бе­жал уча­с­ти мно­гих сво­их кол­лег свя­щен­ни­ков — не­мец­ко­го конц­ла­ге­ря — не­из­ве­ст­но.
К ка­то­ли­че­с­ко­му Рож­де­ст­ву Курт Рой­бер, врач 16-й тан­ко­вой ди­ви­зии, пре­вра­тил свой блин­даж в ху­до­же­ст­вен­ную сту­дию. Один из ри­сун­ков был вы­пол­нен им ку­с­ком уг­ля на об­рат­ной сто­ро­не рус­ской ге­о­гра­фи­че­с­кой кар­ты. Впос­лед­ст­вии он по­лу­чил на­зва­ние «Ста­лин­град­ская ма­дон­на». На нем изо­б­ра­же­на Бо­го­ма­терь, неж­но об­ни­ма­ю­щая мла­ден­ца Ии­су­са. Над­пи­си гла­сят: «[Зи­ма]. 1942. Ночь в кот­ле. Кре­пость Ста­лин­град. Свет, жизнь, лю­бовь».
Как на­пи­шет по­сле вой­ны в сво­ей кни­ге о Ста­лин­гра­де бри­тан­ский ис­то­рик Эн­то­ни Би­вор: «Каж­дый, кто вхо­дил в его зем­лян­ку, вос­хи­щен­но за­ми­рал на по­ро­ге. Мно­гие на­чи­на­ли пла­кать. К ве­ли­чай­ше­му сму­ще­нию Рой­бе­ра, его блин­даж в Рож­де­ст­во пре­вра­тил­ся в ме­с­то па­лом­ни­че­ст­ва, не­кое по­до­бие свя­ти­ли­ща, ку­да сол­да­ты при­хо­ди­ли по­мо­лить­ся». Со­хра­ни­лись сви­де­тель­ст­ва со­слу­жив­цев Рой­бе­ра о том, ка­кое силь­ное воз­дей­ст­вие ока­зы­ва­ла на­ри­со­ван­ная им Ма­дон­на на их за­шо­рен­ные умы. Она уте­ша­ла, жа­ле­ла, про­ща­лась и про­ща­ла. Это бы­ло при­ми­ре­ние сре­ди вой­ны.
Боль­ной ко­ман­дир од­но­го из ба­та­ль­о­нов 16-ой тан­ко­вой ди­ви­зии был от­прав­лен од­ним из по­след­них не­мец­ких са­мо­ле­тов из Ста­лин­град­ско­го кот­ла в Гер­ма­нию. Док­тор Рой­бер по­про­сил его за­брать по­да­рок же­не — «Ста­лин­град­скую Ма­дон­ну». В пись­ме ей, пол­ном по­ка­я­ния и сты­да за то, что тво­ри­ли нем­цы в Рос­сии на пу­ти к Ста­лин­гра­ду, он пи­сал, не ви­дя смыс­ла скры­вать прав­ду: «Вряд ли у нас есть хоть ка­кая-то на­деж­да». Он на Вос­точ­ном фрон­те ос­та­вал­ся са­мим со­бой и ри­со­вал рус­ских жен­щин, ста­ри­ков, де­тей. «Каж­дое ли­цо для не­го бы­ло про­зрач­ным…» — ска­жет по­том его же­на, до ко­то­рой до­шли 150 изо­б­ра­же­ний «лю­дей Вос­то­ка». Еще он ока­зы­вал по­мощь со­вет­ским во­ен­но­плен­ным, ле­чил граж­дан­ских жи­те­лей. В сво­их пись­мах он с удив­ле­ни­ем рас­ска­зы­вал, как го­ря­чо мо­ли­лись про­стые рус­ские лю­ди в раз­ру­шен­ном Ста­лин­гра­де. Курт Рой­бер скон­чал­ся в ла­ге­ре для не­мец­ких во­ен­но­плен­ных в Ела­бу­ге 20 ян­ва­ря 1944 г.
«Ста­лин­град­ская Ма­дон­на» бы­ла пе­ре­да­на де­ть­ми Кур­та 26 ав­гу­с­та 1983 го­да в цер­ковь кай­зе­ра Виль­гель­ма в Бер­ли­не. Этот об­раз Бо­го­ма­те­ри, на­пи­сан­ный их со­оте­че­ст­вен­ни­ком на пе­пе­ли­ще Ста­лин­гра­да, стал для нем­цев од­ним из до­ро­гих и горь­ких сим­во­лов той вой­ны. Ко­пии «Ста­лин­град­ской ма­дон­ны» ра­зо­шлись по ми­ру.
В пер­вый день по­сле Рож­де­ст­ва 1942 го­да тем­пе­ра­ту­ра в меж­ду­ре­чье Вол­ги и До­на упа­ла до ми­нус 25 гра­ду­сов. Во­да в бом­бо­вых во­рон­ках, ка­ки­ми бы они не бы­ли глу­бо­ки­ми, про­мер­за­ла до дна. Не­мец­кие ка­пел­ла­ны слу­жи­ли под за­вы­ва­ние ве­т­ра и хло­па­нье бре­зен­то­вых па­ла­ток.
Би­вор опи­сы­ва­ет, как на ка­то­ли­че­с­кое Рож­де­ст­во «не­мец­кие сол­да­ты в Ста­лин­град­ском кот­ле со­би­ра­лись у ра­дио­при­ем­ни­ков, что­бы по­слу­шать «Рож­де­ст­вен­скую про­грам­му ра­дио Ве­ли­кой Гер­ма­нии». К их удив­ле­нию, дик­тор Бер­лин­ско­го ра­дио объ­я­вил: «В эфи­ре Ста­лин­град». А вслед за тем хор за­пел «Ти­хая ночь, свя­тая ночь».
Имен­но это мо­лит­вен­ное пес­но­пе­ние ча­ще все­го зву­ча­ло в не­мец­ких зем­лян­ках в ста­лин­град­ском кот­ле в Рож­де­ст­вен­скую ночь. Не­мец­кие сол­да­ты рас­пе­ва­ли ее при све­те за­ра­нее при­па­сен­ных свеч­ных огар­ков. То там, то тут раз­да­ва­лись при­глу­шен­ные ры­да­ния. Мно­гие из слу­шав­ших ра­дио в кот­ле при­ня­ли пе­ре­да­чу из Бер­ли­на за чи­с­тую мо­не­ту, но те, кто по­стар­ше, бы­ли край­не воз­му­ще­ны. Они по­ня­ли, что за­пись сде­ла­на в Бер­ли­не, а не на бе­ре­гах Вол­ги. И до них, ис­крен­не ве­рив­ших в Спа­си­те­ля и со сле­за­ми на гла­зах мо­лив­ших­ся в эту Рож­де­ст­вен­скую ночь в ле­дя­ном, кро­ва­вом и пси­хи­че­с­ки поч­ти не­вы­но­си­мом коль­це ок­ру­же­ния, вдруг до­шло, что их пре­да­ли. А жут­кую ин­сце­ни­ров­ку Геб­бель­са они по­счи­та­ли за об­ман как их близ­ких, так и все­го не­мец­ко­го на­ро­да.
Геб­бельс уже ус­пел про­воз­гла­сить гря­ду­щий пра­зд­ник «Рож­де­ст­вом не­мец­кой на­ции», воз­мож­но за­го­дя го­то­вя на­род к из­ве­с­тию о Ста­лин­град­ской тра­ге­дии».
К Рож­де­ст­ву тща­тель­но го­то­ви­лись в ок­ру­жен­ной ар­мии Па­у­лю­са. Су­дя по вос­по­ми­на­ни­ям тех, кто ос­тал­ся в жи­вых, и по мно­го­чис­лен­ным (бо­лее ты­ся­чи) пись­мам нем­цев, по­пав­шим в рас­по­ря­же­ние шта­ба Дон­ско­го фрон­та из сби­то­го не­мец­ко­го транс­порт­но­го са­мо­ле­та, под­го­тов­ка к Рож­де­ст­ву в 6-й ар­мии на­ча­лась уже в на­ча­ле де­ка­б­ря. То есть за­дол­го до то­го, как тан­ко­вые ди­ви­зии Го­та ус­т­ре­ми­лись на се­вер в по­пыт­ке деб­ло­ки­ро­вать ок­ру­жен­ную ар­мию Па­у­лю­са. По­это­му мо­ти­ва­ми ста­ра­тель­ной под­го­тов­ки к пра­зд­ни­ку бы­ли, ско­рее все­го, тра­ди­ции, на­деж­да на чу­до и стрем­ле­ние от­ре­шить­ся от жут­кой ре­аль­но­с­ти. В дни, пред­ше­ст­во­вав­шие ка­то­ли­че­с­ко­му Рож­де­ст­ву в де­ка­б­ре 1942 го­да, мно­гие не­мец­кие сол­да­ты и офи­це­ры в Ста­лин­град­ском кот­ле вспо­ми­на­ли дет­ст­во, род­ные ме­с­та, се­мью и об­ра­ща­лись с мо­лит­ва­ми к Все­выш­не­му.
Был сре­ди них и уча­ст­ник Пер­вой ми­ро­вой вой­ны пол­ков­ник Лу­ит­польд Штейд­ле, ко­ман­дир 767-го гре­на­дер­ско­го пол­ка 376-й пе­хот­ной ди­ви­зии. По­зд­нее он вспо­ми­нал: «До Рож­де­ст­ва ос­та­лось все­го два дня. И мы сно­ва бу­дем же­лать друг дру­гу сча­с­тья и уда­чи, хо­ро­шо зная, что все это пу­с­тые сло­ва. Я уже не­сколь­ко раз встре­чал Рож­де­ст­во на фрон­те и знаю, что и в пра­зд­нич­ные дни идет стрель­ба, слыш­ны раз­ры­вы руч­ных гра­нат и гиб­нут лю­ди. И в то же са­мое вре­мя в церк­вах мо­лят­ся Бо­гу, про­сят, что­бы, на­ко­нец, на­сту­пил мир на зем­ле… Ко­щун­ст­вом зву­чит сло­во «бо­го­слу­же­ние» в ус­тах тех, кто по­ви­нен во всех этих зло­де­я­ни­ях. При­чем здесь ве­ра, взы­ва­ю­щая к серд­цу, к со­ве­с­ти?
Ве­ро­ят­но, по этой при­чи­не бо­го­слу­же­ния в вер­мах­те, как и в Пер­вую ми­ро­вую вой­ну, по­се­ща­ют­ся мно­ги­ми сол­да­та­ми и офи­це­ра­ми… Они пы­та­ют­ся хоть на мгно­ве­ние уй­ти в се­бя, да­же ес­ли и в эти ча­сы гре­мит ору­дий­ная ка­но­на­да.
Не­воль­но мои гу­бы шеп­чут мо­лит­ву, ко­то­рую я в ран­нем дет­ст­ве слы­шал от ба­буш­ки: «По­ми­луй, Бо­же!»
Я вспо­ми­наю про­стые и пом­пез­ные по­ход­ные ал­та­ри, пе­ред ко­то­ры­ми я ког­дали­бо мо­лил­ся как сол­дат. Вот ря­дом с раз­ру­шен­ны­ми кре­с­ть­ян­ски­ми до­ма­ми ша­та­ю­щий­ся, вет­хий, стер­тый стол, по­кры­тый по­лот­ни­щем па­лат­ки. На нем — пе­ре­нос­ной ал­тарь: ма­лень­кая ка­мен­ная плит­ка с пя­тью вы­се­чен­ны­ми на ней кре­с­та­ми, на ко­то­рых в по­ру ран­не­го хри­с­ти­ан­ст­ва со­вер­ша­лись пер­вые бо­го­слу­же­ния. Под ни­ми встав­ле­ны мо­щи свя­тых, сим­во­ли­зи­ру­ю­щие по­гре­бе­ния му­че­ни­ков...
Эти вос­по­ми­на­ния на­хлы­ну­ли на ме­ня под Ста­лин­гра­дом. Всю­ду, где сту­пал не­мец­кий сол­дат­ский са­пог, это бы­ло свя­то­тат­ст­вом и ко­щун­ст­вом. Та­ко­ва од­на из мно­гих мрач­ных глав на­шей «слав­ной гер­ман­ской ис­то­рии», и ни­ка­кое бо­го­слу­же­ние не мо­жет изъ­ять это из па­мя­ти».
Воз­вра­тив­шись на ро­ди­ну из пле­на, Штейд­ле всту­пил в Хри­с­ти­ан­ский Де­мо­кра­ти­че­с­кий со­юз, стал чле­ном По­ли­ти­че­с­ко­го ко­ми­те­та этой пар­тии. В Гер­ман­ской Де­мо­кра­ти­че­с­кой Ре­с­пуб­ли­ке он за­ни­мал пост ми­ни­с­т­ра здра­во­о­хра­не­ния, а за­тем был обербур­го­ми­с­т­ром го­ро­да Вей­ма­ра.
Дру­гой офи­цер вер­мах­та, уча­ст­ник бит­вы на Вол­ге, Ио­а­хим Ви­дер вер­нул­ся из со­вет­ско­го пле­на в За­пад­ную Гер­ма­нию, в Мюн­хен, где все вре­мя ра­бо­тал биб­ли­о­те­ка­рем в Мюн­хен­ской биб­ли­о­те­ке. В его кни­ге «Ка­та­ст­ро­фа на Вол­ге» мно­гое со­звуч­но то­му, о чем пи­сал Штейд­ле.
Ви­дер — сын ка­то­ли­че­с­ко­го свя­щен­ни­ка, весь­ма ре­ли­ги­оз­ный че­ло­век, ко­то­ро­го не за­по­доз­ришь в сим­па­ти­ях к ком­му­ни­с­там. В 6-й ар­мии он был офи­це­ром для осо­бых по­ру­че­ний и офи­це­ром раз­ве­дот­де­ла 8-го ар­мей­ско­го кор­пу­са этой ар­мии.
Он, в ча­ст­но­с­ти, пи­шет: «То, что про­изо­ш­ло под Ста­лин­гра­дом, по мо­е­му глу­бо­ко­му убеж­де­нию, нель­зя свя­зы­вать ни с ка­ки­ми жерт­ва­ми и по­ра­же­ни­я­ми, без ко­то­рых ко­неч­но не об­хо­дит­ся ни од­на вой­на… Со­зна­тель­но до­ве­дя де­ло до ка­та­ст­ро­фы, на­ши ру­ко­во­ди­те­ли не толь­ко по­тер­пе­ли во­ен­ное по­ра­же­ние, но и гнус­но над­ру­га­лись над всем, что свя­то для че­ло­ве­ка — над его жиз­нью, че­с­тью и до­сто­ин­ст­вом… И по сей день я с со­дро­га­ни­ем вспо­ми­наю о свод­ках по­терь, еже­днев­но по­сту­пав­ших в штаб на­ше­го 8-го кор­пу­са из шта­бов ди­ви­зий, вхо­див­ших в его со­став: это бы­ла ле­де­ня­щая ду­шу бух­гал­те­рия смер­ти; лю­ди гиб­ли не толь­ко в бо­ях — вско­ре по­сле Рож­де­ст­ва рез­ко воз­рос­ло ко­ли­че­ст­во лю­дей, умер­ших от хо­ло­да и ис­то­ще­ния…».
Ио­а­хим Ви­дер спе­ци­аль­но под­чер­ки­ва­ет, что, хо­тя пред­ло­же­ния рус­ско­го ко­ман­до­ва­ния о ка­пи­ту­ля­ции не­од­но­крат­но ре­ши­тель­но от­кло­ня­лись Па­у­лю­сом, все-та­ки по­сле ка­пи­ту­ля­ции «не­смо­т­ря на бед­ст­вен­ное по­ло­же­ние сво­е­го граж­дан­ско­го на­се­ле­ния, не­смо­т­ря на мно­го­чис­лен­ные объ­ек­тив­ные при­чи­ны, рус­ское ко­ман­до­ва­ние ста­ра­лось по ме­ре сил ока­зать плен­ным по­мощь и улуч­шить их по­ло­же­ние». И в этой свя­зи он осо­бо от­ме­ча­ет, что «мно­гие со­вет­ские мед­се­с­т­ры и жен­щи­ны-вра­чи, дви­жи­мые чув­ст­вом ис­тин­но­го ми­ло­сер­дия и прин­ци­па­ми гу­ма­низ­ма, по­жерт­во­ва­ли со­бой во имя спа­се­ния нем­цев, взя­тых в плен под Ста­лин­гра­дом, — ра­бо­тая в ла­гер­ных гос­пи­та­лях, они за­ра­жа­лись сып­ня­ком, и уми­ра­ли».
Его ито­го­вый вер­дикт од­но­зна­чен: «Бит­ва на Вол­ге бы­ла сво­е­го ро­да ге­не­раль­ной ре­пе­ти­ци­ей пол­но­го по­ли­ти­че­с­ко­го, иде­о­ло­ги­че­с­ко­го и мо­раль­но­го кру­ше­ния на­циз­ма».
Сим­во­лич­но, что имен­но пе­ред са­мым Рож­де­ст­вом пла­нам ос­во­бож­де­ния не­мец­ких ди­ви­зий из кот­ла был на­не­сен со­кру­ши­тель­ный удар. В это вре­мя на по­мощь к ок­ру­жен­ной ар­мии Па­у­лю­са по при­ка­зу ге­не­рал-пол­ков­ни­ка Ман­штей­на дви­га­лась ар­мей­ская груп­па Го­та. Ее на­ступ­ле­ние, по­на­ча­лу ус­пеш­но раз­ви­вав­ше­е­ся с 12 де­ка­б­ря 1942 г., бы­ло вско­ре ос­та­нов­ле­но на ре­ке Мыш­ко­ва.
Не­мец­кие тан­ко­вые ча­с­ти встре­ти­ли ча­с­ти 51-й ар­мии ге­не­ра­ла Ни­ко­лая Ива­но­ви­ча Тру­фа­но­ва, из­ряд­но по­ре­дев­шие во вре­мя ус­пеш­но­го про­ве­де­ния опе­ра­ции «Коль­цо», и пе­ре­до­вые под­раз­де­ле­ния 2-й гвар­дей­ской ар­мии ге­не­ра­ла Ро­ди­о­на Яков­ле­ви­ча Ма­ли­нов­ско­го. Эта ар­мия в су­ро­вых зим­них ус­ло­ви­ях со­вер­ши­ла марш в 200 ки­ло­ме­т­ров на­вст­ре­чу груп­пе Го­та.
Са­мы­ми кри­ти­че­с­ки­ми дня­ми бы­ли 22—24 де­ка­б­ря. Шли кро­во­про­лит­ные бои на ру­бе­же ре­ки Мыш­ко­ва. Пе­ре­до­вые ча­с­ти 57-го тан­ко­во­го кор­пу­са 4-й не­мец­кой тан­ко­вой ар­мии, как пи­шет в сво­их ме­му­а­рах ге­не­рал-фельд­мар­шал Эрих фон Ман­штейн, «уже мог­ли ви­деть на го­ри­зон­те за­ре­во ог­ня Ста­лин­град­ско­го фрон­та! Ка­за­лось, что ус­пех уже поч­ти в на­ших ру­ках…». Что­бы «раз­вя­зать Ста­лин­град­ский ме­шок» не­мец­ким тан­ко­вым ди­ви­зи­ям ос­та­ва­лось пре­одо­леть 40–45 ки­ло­ме­т­ров.
А тан­ки ар­мии Ма­ли­нов­ско­го бы­ли прак­ти­че­с­ки без го­рю­че­го и не мог­ли по­мочь сво­им бой­цам, от­ра­жа­ю­щим ата­ки на­сту­па­ю­щих тан­ко­вых ча­с­тей нем­цев. И тут Ро­ди­он Яков­ле­вич, до­го­во­рив­шись с пред­ста­ви­те­лем Став­ки Вер­хов­но­го Глав­но­ко­ман­до­ва­ния Алек­сан­д­ром Ми­хай­ло­ви­чем Ва­си­лев­ским о сроч­ной до­став­ке ар­мии го­рю­че­го, при­нял ри­с­ко­ван­ное ре­ше­ние. Он от­дал при­каз о вы­во­де но­чью всех тан­ков на по­след­нем го­рю­чем из ук­ры­тий, ими­ти­руя ими бо­е­вой по­ря­док для ата­ки. Око­ло 600 сталь­ных ма­шин вы­полз­ли из ов­ра­гов и ба­лок на от­кры­тую ме­ст­ность и вы­ст­ро­и­лись по всей ли­нии фрон­та. Эф­фект был по­тря­са­ю­щим. Гот до­но­сил в став­ку Гит­ле­ра: «Вся степь усе­я­на со­вет­ски­ми тан­ка­ми» и по­лу­чил при­каз пе­рей­ти к обо­ро­не. Вре­мя бы­ло вы­иг­ра­но, го­рю­чее под­вез­ли, и в 10 ча­сов ут­ра 24 де­ка­б­ря 1942 го­да 2-я гвар­дей­ская ар­мия вме­с­те с 51-й ар­ми­ей с ру­бе­жей на се­вер­ном бе­ре­гу ре­ки Мыш­ко­ва пе­ре­шли в ре­ши­тель­ное на­ступ­ле­ние.
В этот день Цер­ковь чтит па­мять Свя­то­го пре­по­доб­но­го Да­ни­и­ла Столп­ни­ка, не­бес­но­го по­кро­ви­те­ля свя­то­го бла­го­вер­но­го кня­зя Да­ни­и­ла Мос­ков­ско­го. Од­наж­ды, в су­ро­вую зи­му пре­по­доб­ный в те­че­ние бо­лее двух су­ток сто­ял на стол­пе и был весь «с ног до го­ло­вы, об­ле­де­нев­шим, еле ды­ша­щим», ког­да «… ду­ли силь­ней­шие ве­т­ры <….> был и снег, и лед, и мо­ро­зы, а пре­по­доб­ный не толь­ко не имел над сво­им стол­пом ни­ка­кой кры­ши, но ли­шил­ся да­же от ве­т­ра и то­го ко­жа­но­го ку­ку­ля, ко­то­рый был на его го­ло­ве…».
Че­рез не­сколь­ко дней Па­у­люс за­пи­сал в сво­ем днев­ни­ке: «Рож­де­ст­во, ко­неч­но, по­лу­чи­лось не очень ве­се­лое. В тя­же­лые вре­ме­на луч­ше из­бе­гать пра­зд­неств... Не сле­ду­ет, как мне ка­жет­ся, ожи­дать слиш­ком мно­го­го от судь­бы». Сло­во «судь­ба» на­и­бо­лее ча­с­то встре­ча­лось и в пись­мах не­мец­ких сол­дат по­сле Рож­де­ст­ва: «Са­ма судь­ба про­тив нас…» «Бе­ре­ги де­ток, и пусть Гос­подь из­ба­вит их от та­кой судь­бы, ка­кая вы­па­ла мне».

Из дневника участника Сталинградской битвы итальянского капеллана Альдо Дель Монте (1942–1943 гг.)


При­каз вы­гру­жать­ся!
С глу­бо­ким вол­не­ни­ем всма­т­ри­ва­юсь я в эту зем­лю: она не та­кая, как та, что мы ви­де­ли до сих пор. Это — Рос­сия, это — ко­неч­ный пункт на­ше­го пу­те­ше­ст­вия; и это стан­ция, ко­то­рой за­вер­ша­ет­ся наш дол­гий путь.
Буд­то дверь за­хлоп­ну­лась у нас за спи­ной с глу­хим сту­ком.
Я чув­ст­вую на­сто­я­тель­ную по­треб­ность скло­нить­ся до зем­ли и по­це­ло­вать ее. Но по­том ре­шаю, что здесь это бы­ло бы про­яв­ле­ни­ем сла­бо­с­ти: все су­ро­во, все чер­ст­во, все су­хо. Я то­же дол­жен быть та­ким.
Об­ста­нов­ка нерв­ная. Ду­ши на взво­де. Ус­та­лость ли, тре­вож­ность или пер­вое зна­ком­ст­во с тем, что нас ожи­да­ет, при­ве­ли всех в со­сто­я­ние ато­нии.
Со­би­раю лю­дей у по­след­не­го ва­го­на.
— Ре­бя­та, с это­го мо­мен­та мы — в по­ло­се вой­ны; мы жи­вем по за­ко­нам вой­ны, в ат­мо­сфе­ре вой­ны. С это­го мо­мен­та у нас есть од­но — долг, и мы ис­пол­ним его об­раз­цо­во. Бу­дем по­мнить, что на­ше при­сут­ст­вие на этой зем­ле на­пол­не­но осо­бым смыс­лом. Кра­ем гла­за за­ме­чаю бук­вы на ва­го­не: кто-то из сол­дат, вый­дя из по­ез­да, на­пи­сал ме­лом свой при­вет Ита­лии: «Ма­ма, про­щай, я не вер­нусь!»
Ду­маю, та­ков об­щий на­ст­рой: нуж­но не­мно­го встрях­нуть ду­ши, ото­рвать их от этих пер­вых впе­чат­ле­ний.

. . .

Все­го толь­ко не­сколь­ко дней на­зад здесь еще шли бои: пуш­ки уха­ют ки­ло­ме­т­рах в трид­ца­ти.
На до­ро­гах за­мет­но дви­же­ние, свой­ст­вен­ное бли­жай­ше­му ты­лу. Не­мец­кие ма­ши­ны на пол­ном хо­ду, бес­ко­неч­ные ав­то­ко­лон­ны с бро­не­тех­ни­кой и бо­е­при­па­са­ми...
Не­воль­но на­чи­на­ешь ду­мать о за­са­сы­ва­ю­щем нас во­до­во­ро­те.
И кто зна­ет, ког­да он ос­та­но­вит­ся. Ме­ня по­се­ща­ет не­хо­ро­шая мысль о хруп­ко­с­ти ин­ди­ви­да: «Что та­кое че­ло­век ря­дом с этой ла­ви­ной ма­шин? И что та­кое я, свя­щен­ник, по­сре­ди это­го обе­зу­мев­ше­го ми­ра? Как мо­жет мой го­лос одо­леть мо­то­ры или мрач­ность этой пы­ли, или чер­ст­вость этой ме­ха­ни­зи­ро­ван­ной жиз­ни?"
Не­пре­одо­ли­мое же­ла­ние ос­та­но­вить­ся на се­кун­ду, за­брать­ся в при­до­рож­ную ка­на­ву, за­крыть гла­за и уши, а по­том ду­мать, ду­мать... О до­маш­них, о дру­зь­ях, о се­ми­на­рии, о сво­их юных по­до­печ­ных, о сво­ей шко­ле...
Де­ре­вян­ные кре­с­ты, опять пе­ре­вер­ну­тые ма­ши­ны, пу­шеч­ные ство­лы, тан­ки, врос­шие в зем­лю, как ис­по­лин­ские ока­ме­нев­шие жа­бы.

. . .

Лю­ди?
Их ма­ло. Все те же обо­рван­цы.
Бо­же, ка­кой же стран­ный лик у этой Рос­сии.
Ме­т­рах в двух­стах, в глу­би­не ле­са, — от­ве­ден­ное для нас ме­с­то. Здесь мы долж­ны бу­дем по­ста­вить па­лат­ки.
Про­жив день в Гор­лов­ке, мы, по ощу­ще­ни­ям, уже ов­ла­де­ли си­ту­а­ци­ей. О чем-то до­га­да­лись са­ми, что-то нам ска­за­ли дру­зья, о чем-то по­мним по­на­слыш­ке... име­ет­ся не­сколь­ко пра­во­слав­ных ба­тю­шек: мне обя­за­тель­но нуж­но по­се­тить их. Кро­ме то­го — клад­би­ща, шах­ты, ста­ди­он, на­се­ле­ние...
Это и есть Рос­сия...
Вся Россия, с голосом ее мучеников, миллионов погибщих, с реальностью миллионов машин, апокалиптических пятилетних планов, мистической практики равенства...
Если посмотреть вдаль, в ту сторону, куда уходит эта мощенная дорога, когда в глаза бьет солнце, то кажется, что там на востоке возгорается огонь.
Может быть, это разрушающийся миф?

Стай­ка де­тей воз­ни­ка­ет из раз­ва­лин ба­ра­ка: они ни­чьи.
Од­но­му го­да три: вы­тя­ну­тое ли­цо, тор­ча­щие зу­бы, раз­ду­тый жи­вот; он поч­ти го­лый. На де­воч­ке ле­жит тень смер­ти; не­яс­но, за счет че­го она еще ос­та­ет­ся сре­ди жи­вых. У каж­до­го на ли­це — стиг­ма­ты го­ло­да. Ли­ца из­ну­рен­ные, оде­жон­ка рван­ая, вид, как у за­чум­лен­ных.
Обыч­но ка­кая-ни­будь без­де­луш­ка или ме­да­ль­он за­жи­га­ли в гла­зах у дру­гих де­тей ис­кор­ку жиз­ни.
Этим не до то­го: они ед­ва спо­соб­ны сде­лать не­сколь­ко ша­гов, что­бы взять не­мно­го хле­ба и су­па; жизнь в них еле теп­лит­ся. Еще од­но ли­ше­ние, и этот по­след­ний ого­нек по­гас­нет.
Но все это — по­след­ст­вия вой­ны.
Но­чью они спят на по­лу. Ле­вый угол пре­вра­ти­ли в от­хо­жее ме­с­то; кро­вать с ме­тал­ли­че­с­кой сет­кой слу­жит им сто­лом. Они гля­дят на нас с ужа­сом.
— Вы нам не сде­ла­е­те ни­че­го пло­хо­го?
— Нет. Иди­те сю­да, мы да­дим вам не­мно­го хле­ба.
М., наш пе­ре­вод­чик, да­ет ... объ­яс­не­ние. Эти де­ти до вой­ны бы­ли «го­су­дар­ст­вен­ны­ми»: их ото­рва­ли от ро­ди­те­лей, ко­то­рые на­хо­дят­ся не из­ве­ст­но в ка­ких кра­ях. Те­перь то­го го­су­дар­ст­ва здесь боль­ше нет, и они ав­то­ма­ти­че­с­ки ста­ли бес­при­зор­ны­ми.
Идем ис­кать цер­ковь. Пе­рей­дя че­рез мост, по­во­ра­чи­ва­ем на­ле­во и пре­одо­ле­ва­ем ко­рот­кий подъ­ем на бе­рег ре­ки: здесь сто­ит цер­ковь.
Вот она: вось­ми­ко­неч­ный крест, по­ст­рой­ка в сти­ле ба­рок­ко. Го­во­рят, тут есть и свя­щен­ник: вот уже не­сколь­ко не­дель, как цер­ковь опять ста­ла дей­ст­ву­ю­щей, и сель­ское на­се­ле­ние охот­но по­се­ща­ет ее.
Бо­ко­вой вход еще за­крыт на боль­шой ви­ся­чий за­мок с изо­б­ра­же­ни­ем сер­па и мо­ло­та. Свя­щен­ни­ку лет семь­де­сят, у не­го важ­ная осан­ка и ок­ла­ди­с­тая се­дая бо­ро­да по грудь. Он не го­во­рит ни на ка­ком язы­ке, кро­ме рус­ско­го, но мы пы­та­ем­ся хоть как-то по­нять друг дру­га.
...На­ко­нец, у не­го про­скаль­зы­ва­ет до­ступ­ное нам сло­во: «клуб-танц». Те­перь яс­но: боль­ше­ви­ки пе­ре­де­ла­ли цер­ковь в тан­це­валь­ный клуб. У свя­щен­ни­ка сле­зы на гла­зах; он про­дол­жа­ет раз­го­вор о тан­цах, по­том что-то со­об­ща­ет о по­гиб­ших и о вы­ст­ре­лах. Ал­тар­ная часть хра­ма не­дав­но от­ре­мон­ти­ро­ва­на; ее вы­кра­си­ли за­но­во. Свя­щен­ник про­дол­жа­ет рас­ска­зы­вать...
...Мы ста­ра­ем­ся до­га­дать­ся, о чем идет речь. Ес­ли сле­дить за же­с­та­ми свя­щен­ни­ка, на­чи­на­ешь по­ни­мать, о чем он го­во­рит: со­жжен­ные ико­ны, оск­вер­нен­ные об­ла­че­ния, раз­ло­ман­ные рас­пя­тия.
...Я со­об­щаю ему, что я то­же свя­щен­ник. Про­из­но­шу, дро­жа от не­уве­рен­но­с­ти, пер­вые рус­ские сло­ва: «Я ес­мь поп ита­ль­ян­ски».
Его пер­вая ре­ак­ция — удив­ле­ние; но при ви­де кре­с­та у ме­ня на гру­ди он ста­но­вит­ся на ко­ле­ни, оро­ша­ет мою ру­ку сле­за­ми, а по­том вво­дит ме­ня в ал­тарь. На жерт­вен­ни­ке ле­жит крест и на­пре­с­толь­ное Еван­ге­лие: к ним при­ка­са­юсь толь­ко я; ос­таль­ные фо­то­гра­фи­ру­ют. У нас все те же за­труд­не­ния с по­ни­ма­ни­ем. Од­на­ко этот рас­сказ эмо­ци­о­наль­нее дру­гих.
Это ис­то­рия стра­да­ний и го­не­ний; в кон­це ее ста­рик скло­ня­ет­ся пе­ред сво­им ал­та­рем и раз­ра­жа­ет­ся обиль­ны­ми сле­за­ми.
Это плач ста­ро­го свя­щен­ни­ка, сим­во­ли­зи­ру­ю­щий плач всей Рус­ской Церк­ви об опо­га­нен­ных ал­та­рях, об оск­вер­нен­ных ча­шах, об уби­тых или со­слан­ных свя­щен­ни­ках. Мне чу­дит­ся го­лос всех жертв ре­во­лю­ции, епи­с­ко­пов, свя­щен­ни­ков и ми­рян, и вопль от­ча­я­ния всех душ, ото­шед­ших от Бо­га и уто­па­ю­щих в ма­те­рии. У всех на гла­зах сле­зы; мне на ус­та при­хо­дит мо­лит­ва, в ко­то­рой я про­шу Гос­по­да при­нять му­че­ни­че­ст­во этих Его ра­бов ра­ди воз­рож­де­ния Церк­ви, осе­нен­ной в ве­ках столь ве­ли­кой сла­вой.
Мы ос­тав­ля­ем ему жерт­ву на храм; по­том да­ем ему по­нять, что от­ны­не мы дру­зья.

. . .

Пе­ре­до­вая пе­ре­ме­ща­ет­ся на Вос­ток. Рус­ские как буд­то раз­гром­ле­ны. Вой­на за­кан­чи­ва­ет­ся? Ин­те­рес­но, по­че­му мы ста­ли та­ки­ми скеп­ти­ка­ми? Я за­ме­чаю, что на­дежд у ме­ня уже ни­ка­ких нет.
Фронт дви­жет­ся к Вол­ге...
Кро­ме то­го, в нас все креп­че убеж­де­ние, бо­лее то­го — му­чи­тель­ная уве­рен­ность, что спра­вед­ли­вость нель­зя вер­шить не­спра­вед­ли­во­с­тью.
Мы, ита­ль­ян­цы, в 5 тыс. ки­ло­ме­т­рах от ро­ди­ны, при­об­ща­ем­ся к кро­ва­вой жерт­ве, ко­то­рая при­но­сит­ся в сте­пи, где от­вер­га­е­мый Бог тво­рит Свое пра­во­су­дие. Рус­ские ис­ку­па­ют свои от­ре­че­ния, нем­цы — свои, а мы — свои.

. . .

По­всю­ду во­круг до­ма в ру­и­нах и ямы, вы­ры­тые бом­ба­ми; по­даль­ше — взо­рван­ный мост; на при­гор­ке — тран­шеи для пу­ле­ме­тов. Есть тут и мо­ги­ла со­вет­ско­го ко­мис­са­ра: двое маль­чи­шек го­во­рят, что его убил ита­ль­ян­ский са­мо­лет.
Мы жад­но всма­т­ри­ва­ем­ся во все в по­ис­ках ни­ти, ко­то­рая по­мог­ла бы нам рас­крыть тай­ну. Дей­ст­ви­тель­но ли эти ме­ст­ные пол­но­стью за­блуж­да­ют­ся? А прав­да — ис­клю­чи­тель­но на на­шей сто­ро­не?
И эта зем­ля: про­бу­дит­ся ли она вновь? И что со­зда­ло эту пу­с­то­ту во­круг нас, на­ше ору­жие или во­ля вра­га? Моя ду­ша глу­бо­ко стра­да­ет: от­ча­с­ти по­то­му, что от­ва­жи­лась по­ста­вить пе­ред со­бой этот во­прос...

. . .

Ме­ня пу­га­ет че­ло­век XX ве­ка. Не тот, ко­то­ро­го я ви­жу стра­да­ю­щим на ули­цах этой страш­ной, кро­во­то­ча­щей Гол­го­фы, но тот, что вер­хо­во­дит, тот, что хо­чет дик­то­вать за­кон...
Два са­мых ха­рак­тер­ных ти­па, по-мо­е­му, — не­мец и рус­ский. Один унич­то­жа­ет мир вне се­бя, дру­гих; дру­гой унич­то­жа­ет мир вну­т­ри се­бя, свое «я». И все же, на­вер­но, нрав­ст­вен­нее рус­ский, по­то­му что он при­ни­жа­ет се­бя ра­ди брат­ст­ва, в то вре­мя как не­мец ис­треб­ля­ет дру­гих, что­бы воз­вы­сить­ся.
Не­мец вну­ша­ет нам страх: он смо­т­рит на мир, дви­жи­мый ин­стинк­том не­на­ви­с­ти. Он со­зда­ет бо­га се­бе по нра­ву и об­ра­ща­ет­ся с ближ­ним, как с ра­бом. Жизнь — ор­гия чув­ст­вен­но­с­ти; ис­то­рия — про­дукт ди­ких ин­стинк­тов. Не­о­щу­ти­мо он стал глу­хим к са­мым че­ло­веч­ным про­яв­ле­ни­ям при­ро­ды, ока­ме­нел до не­уме­ния рас­тро­гать­ся, рас­че­ло­ве­чил­ся до то­го, что счел се­бя ско­том.
Рус­ский же, ес­ли он и в са­мом де­ле та­ков, ка­ким по­ка­зал­ся нам во вре­мя этих пер­вых встреч, по­дви­га­ет нас к со­ст­ра­да­нию.
Это че­ло­век, ко­то­рый от­ча­ян­но бо­рол­ся за спа­се­ние хо­тя бы ча­с­ти то­го, что за­пад­ный ин­ди­ви­ду­а­лизм хо­тел унич­то­жить. По­доб­но До­сто­ев­ско­му на ули­цах Пе­тер­бур­га, он ос­та­но­вил­ся взгля­дом, пол­ным люб­ви, на всех уни­жен­ных и ос­кор­б­лен­ных; и, вме­с­то то­го что­бы до­пу­с­тить экс­плу­а­та­цию че­ло­ве­ка че­ло­ве­ком, пред­по­чел (мо­жет быть, бес­соз­на­тель­но) урав­нять в ма­те­рии все че­ло­ве­че­ст­во...

. . .

Поч­ти сто­лет­ний ста­рик с яв­ным одо­б­ре­ни­ем со­про­вож­дал нас до са­мо­го по­го­с­та, ког­да ло­ша­ди та­щи­ли по пыль­ной до­ро­ге три боль­шие глы­бы мра­мо­ра. Те­перь он каж­дый день при­хо­дит к кре­с­ту и по­дол­гу смо­т­рит на клад­би­ще с ис­то­вой без­звучной мо­лит­вой.
— Гос­подь да бла­го­сло­вит вас, — ска­зал я ему, в чис­ле про­че­го. И эти мои сло­ва так рас­тро­га­ли до­б­ро­го де­да, что он поз­вал все свое се­мей­ст­во и с чув­ст­вом вос­клик­нул: «Гос­подь бла­го­слов­ля­ет нас!»
У это­го бе­до­ла­ги бы­ла своя ис­то­рия.
Он все­гда был в выс­шей сте­пе­ни рев­но­ст­ным хри­с­ти­а­ни­ном: его под­лин­но му­жиц­кая ве­ра не уга­са­ла да­же в са­мые труд­ные послере­во­лю­ци­он­ные вре­ме­на.
Но с при­хо­дом боль­ше­виз­ма он по­чув­ст­во­вал, что под уг­ро­зой на­хо­дит­ся и не­что в его ду­ше; он за­пер­ся до­ма, как в ке­лье, в ок­ру­же­нии сво­их икон, и при­го­то­вил­ся за­щи­щать их лю­бой це­ной.
Цер­ковь в Алек­сан­д­ров­ке со­жг­ли, в Ка­мен­ской — пре­вра­ти­ли в склад; с ко­ло­коль­ни в Ка­ри­нов­ской сня­ли кров­лю, а по­том снес­ли са­му ко­ло­коль­ню.
По­сле каж­до­го та­ко­го про­ис­ше­ст­вия, по­сле каж­до­го та­ко­го ко­щун­ст­ва Ива­ну ка­за­лось, что ему са­мо­му на­нес­ли тяж­кую ра­ну. Но пла­кать бы­ло бес­по­лез­но — и он уда­лил­ся в свою из­бу, го­то­вый за­щи­тить свою ве­ру от ко­го угод­но. Не­уже­ли да­же до­ма он не мог ве­рить и мо­лить­ся так, как ве­ле­ла ему его со­весть?
Но ре­во­лю­ция и оск­вер­не­ние свя­тынь про­бра­лись и в сте­ны Ива­но­вой из­бы: двое вну­ков, пой­дя в шко­лу, сра­зу же на­ча­ли сме­ять­ся над его обы­ча­ем ши­ро­ко кре­с­тить­ся пе­ред вку­ше­ни­ем пи­щи и над дру­ги­ми дей­ст­ви­я­ми, ко­то­рые он со­вер­шал в те­че­ние дня во имя Бо­жие.
"Сво­бо­да от пред­рас­суд­ков» у этих юно­шей с го­да­ми рос­ла и вы­рос­ла до та­кой сте­пе­ни, что ста­ри­ку при­шлось скры­вать да­же ико­ны, уб­рать все внеш­ние при­зна­ки сво­ей ре­ли­ги­оз­но­с­ти, от­ка­зать­ся от сво­их обыч­ных мо­литв. Но в серд­це его жи­ла му­ка. Каж­дый ве­чер, ког­да ни­кто его не ви­дел, он до­ста­вал из-за кро­ва­ти ико­ны свя­то­го Ни­ко­лая Чу­до­твор­ца, Бо­го­ро­ди­цы и Спа­си­те­ля и в дол­гих ду­хов­ных бе­се­дах вве­рял им скорбь сво­ей ду­ши о по­все­ме­ст­ном ис­треб­ле­нии ре­ли­ги­оз­ных цен­но­с­тей, учи­ня­е­мом боль­ше­ви­ка­ми.
Но осо­бен­но скор­бел он о сво­их до­маш­них — о тех дво­их без­жа­ло­ст­ных юно­шах, что на­сме­ха­лись над ним за его ве­ру. Они го­во­ри­ли, что Бо­га нель­зя уви­деть, зна­чит, Его нет. Он от­ве­чал, что на­до уметь Его ви­деть. Но ему хо­те­лось при­ве­с­ти ка­кой-ни­будь бо­лее силь­ный до­вод, опе­реть­ся на ка­кое-ни­будь бо­лее дей­ст­вен­ное до­ка­за­тель­ст­во. Он хо­тел взять ре­ванш: из­влечь из-под спу­да всю ту уве­рен­ность в бы­тии Бо­жи­ем, ко­то­рую он но­сил в сво­ем серд­це, с тем что­бы про­све­тить эти юные умы, ис­пор­чен­ные шко­лой и про­па­ган­дой. И в сво­ем тай­ном пла­че он ожи­дал с на­деж­дой дня ос­во­бож­де­ния.
Ког­да ста­рик уви­дел, как по де­рев­не про­хо­дят по­бе­до­нос­ные вой­ска, он по­чув­ст­во­вал, что вре­мя при­шло: мно­гое раз­ру­ше­но, мно­гое по­те­ря­но, но под раз­ва­ли­на­ми тлел ого­нек ду­ха, ко­то­рый дол­жен те­перь воз­го­реть­ся. По­это­му-то он и об­ра­до­вал­ся до слёз, ког­да ус­лы­шал, как ино­ст­ра­нец про­из­но­сит пе­ред его до­маш­ни­ми имя Бо­жие.
И по­то­му же каж­дый день он с тру­дом при­бре­да­ет к кре­с­ту на клад­би­ще. И го­во­рит со все­ми, охот­но, мно­го: по­ка­зы­ва­ет свои ико­ны (вы­шед­шие, как и его ве­ра, из ка­та­комб к чи­с­той ра­до­с­ти жиз­ни), ко­то­рые еще не­сут на се­бе яв­ные сле­ды двад­ца­ти­лет­не­го му­че­ни­че­ст­ва.

. . .

Не­мец­кое ра­дио про­дол­жа­ет нас ог­лу­шать. Вот бы Ита­лию по­слу­шать!.. Но нет.
А это мож­но про­пу­с­кать ми­мо ушей. Ста­лин­град — как мы уже зна­ем — боль­шой блеф, а Гер­ма­ния — чу­до­вищ­ная ма­ши­на: на­гро­мож­де­ние ста­ли, в ко­то­ром дух за­ды­ха­ет­ся!
В ат­мо­сфе­ре скап­ли­ва­ёт­ся все бо­лее глу­бо­кое чув­ст­во не­до­ве­рия к не­мец­кой про­па­ган­де: рус­ские не толь­ко не ус­ту­па­ют под Ста­лин­гра­дом, но уг­ро­жа­ют раз­жечь по­жар сра­зу на не­сколь­ких на­прав­ле­ни­ях... я с воз­ра­с­та­ю­щим раз­дра­же­ни­ем вспо­ми­наю фра­зу то­го не­мец­ко­го офи­це­ра, что гос­тил у нас не­сколь­ко дней на­зад: «Alles gute ist Instinkt» (Все хорошее — от инстинкта). По­че­му мы то­же долж­ны не­сти на се­бе горь­кое бре­мя этой кро­ва­вой мо­ра­ли?

Рань­ше за­кра­ды­ва­лись ка­кие-то по­до­зре­ния, ко­по­ши­лись вну­т­ри ка­кие-то со­мне­ния, — те­перь мы уве­ре­ны: со­юз­ни­ки ста­ли нам вра­га­ми; а вра­ги, те­перь, ког­да мы мо­жем ви­деть их вбли­зи, вну­ша­ют нам мень­ший страх, чем они.

. . .

Гос­подь мой, что за бе­зум­ные пе­ри­пе­тии ис­то­ри­я­ми на­ро­дов!
С не­дав­них пор пе­ред на­ми вста­ет и дру­гой пу­га­ю­щий во­прос: прав­да ли, что на Вос­то­ке все без пе­ре­мен?
День за днем, с бо­лью, с удив­ле­ни­ем, с тру­дом нам при­хо­ди­лось низ­вер­гать ста­рые про­па­ган­дист­ские идеи, ко­то­рые боль­ше не ра­бо­та­ют.
Но мы уже про­зре­ва­ем иной лик.
В ком­му­низ­ме еще тре­пе­щет ду­ша ста­рой Рос­сии: му­ка Та­ра­са Буль­бы, волж­ских ка­за­ков, уни­жен­ных и ос­кор­б­лен­ных До­сто­ев­ско­го. Че­ло­век здесь ощу­тил хруп­кость че­ло­ве­че­с­кой при­ро­ды и воз­меч­тал об апо­ка­лип­ти­че­с­ком из­ба­ви­тель­ном ис­куп­ле­нии. В дру­гих стра­нах по­треб­ность в ис­куп­ле­нии — пред­чув­ст­вие ве­ли­че­ст­вен­ней­ших ми­нут, или ве­ра, или про­сто сти­мул к раз­ви­тию; в Рос­сии, оче­вид­но, это бы­ло не­уто­ли­мое тре­вож­ное ожи­да­ние, му­ка на­ро­да.
Жерт­вы не в счет: ку­па­ния в кро­ва­вых ба­нях му­че­ни­че­ст­ва (ка­кая боль, как по­ду­маю о кро­ви Хри­с­то­вой!), при­не­се­ние в жерт­ву це­лых по­ко­ле­ний, все­со­ж­же­ние жиз­ни — все это ни­что, лишь бы при­шло то са­мое из­бав­ле­ние.
Толь­ко та­кое ви­де­ние рус­ской ду­ши поз­во­ля­ет хоть что-то по­нять в ны­неш­ней ре­во­лю­ции. И при­шел день, ког­да на­род пе­ре­стал слы­шать Его го­лос и стал ис­кать се­бе ино­го бо­га.
...Но­вая фи­ло­со­фия на­нес­ла удар... по трем ос­нов­ным точ­кам в че­ло­ве­ке — за­ме­нив ин­ди­ви­ду­аль­ную судь­бу кол­лек­тив­ной, ве­ру в Бо­га — ве­рой в че­ло­ве­ка, ду­шу — те­лом... Но рус­ский на­род, ко­то­рый по при­ро­де ми­с­ти­чен, со­здал ре­ли­гию да­же из этой не­ре­ли­гии...

. . .

Оп­ти­ми­с­тов боль­ше не ос­та­лось: ок­тябрь­ская грусть, уко­ра­чи­ва­ю­щи­е­ся дни, шпи­о­ны там и тут, ста­лин­град­ские ра­зо­ча­ро­ва­ния...
Кста­ти, ка­кой там, в Ста­лин­гра­де, пы­ла­ю­щий ко­с­тер! Пы­ла­ет не­бо, пы­ла­ет зем­ля, пы­ла­ют и лю­ди, яро­ст­но бью­щи­е­ся за по­бе­ду.
Но по­че­му в ита­ль­ян­ской прес­се ос­ме­ли­ва­ют­ся ут­верж­дать, что в Ста­лин­гра­де идет борь­ба меж­ду дву­мя ци­ви­ли­за­ци­я­ми — ци­ви­ли­за­ци­ей ду­ха и ци­ви­ли­за­ци­ей ма­те­рии? Мы бы под этим не под­пи­са­лись…
Штат­ские рус­ские смо­т­рят на нас с жа­ло­с­тью, а рань­ше — ста­ра­лись с на­ми по­дру­жить­ся.

. . .

Се­го­дня ве­че­ром вме­с­те с дру­гом я по­се­тил гос­по­ди­на Х., че­ло­ве­ка, очень из­ве­ст­но­го в го­ро­де Мил­ле­ро­во.
Раз­го­вор на­чи­на­ет­ся с об­суж­де­ния во­ен­ных со­бы­тий. Наш со­бе­сед­ник, про­фес­сор, да­ет сдер­жан­ную оцен­ку не­мец­кой ос­во­бо­ди­тель­ной кам­па­нии. Сов­сем не упо­ми­ная о боль­ше­виз­ме, он вме­с­те с тем от­кры­то го­во­рит о но­выx за­про­сах рус­ско­го на­ро­да, ко­то­рый, по его мне­нию, уже впол­не со­зрел для сво­бо­ды мыс­ли и сво­бод­ной жиз­ни.
— А ка­кие у Вас про­гно­зы о даль­ней­шем хо­де вой­ны?
Он не счи­та­ет, что Рос­сии при­хо­дит ко­нец. По­ла­га­ет, что пе­ред нем­ца­ми сто­ят еще край­не тя­же­лые за­да­чи. Боль­ше­ви­ки во­все не пе­ре­жи­ва­ют кри­зис, ни во­ен­ный, ни по­ли­ти­че­с­кий; кро­ме то­го, со­вет­ская про­па­ган­да, ко­неч­но, не до­пу­с­тит вну­т­рен­не­го кра­ха.
— А что с ре­ли­ги­оз­ным во­про­сом?
Свой от­вет про­фес­сор на­чал с при­зна­ния: ока­зы­ва­ет­ся, он еще и свя­щен­ник. Ког­да его ли­ши­ли воз­мож­но­с­ти свя­щен­но­дей­ст­во­вать, он, сле­дуя се­мей­ной тра­ди­ции, сра­зу же при­нял­ся за изу­че­ние ме­ди­ци­ны и впос­лед­ст­вии до­слу­жил­ся до пер­вых по­стов в си­с­те­ме го­су­дар­ст­вен­но­го здра­во­о­хра­не­ния. В по­след­ние пред­во­ен­ные го­ды он за­ни­мал важ­ный пост в го­ро­де К. Вой­на за­бро­си­ла его в Мил­ле­ро­во, где он за­ра­ба­ты­ва­ет на жизнь ча­ст­ной ме­ди­цин­ской прак­ти­кой. Во­про­са­ми ре­ли­гии он все­гда ин­те­ре­со­вал­ся осо­бен­но глу­бо­ко, на­де­ясь со вре­ме­нем вер­нуть­ся к сво­е­му слу­же­нию в Церк­ви.
— Не ка­жет­ся ли Вам, что этот день при­шел?
Он от­ве­ча­ет ут­вер­ди­тель­но, но, как мы за­ме­ча­ем, не без вну­т­рен­них ко­ле­ба­ний. Да и сам факт, что он до сих пор не об­на­ру­жил сво­е­го свя­щен­ст­ва пе­ред ок­ку­па­ци­он­ны­ми вла­с­тя­ми, сви­де­тель­ст­ву­ет о том, что, по его мне­нию, об­ста­нов­ка к это­му по­ка не рас­по­ла­га­ет.
Про­фес­сор раз­де­ля­ет тре­во­гу о судь­бе Церк­ви в Рос­сии, столь рас­про­ст­ра­нен­ную на За­па­де, но смо­т­рит в ее бу­ду­щее с оп­ти­миз­мом. По­пыт­ка боль­ше­ви­ков де­х­ри­с­ти­а­ни­зи­ро­вать мас­сы име­ет ис­то­ри­че­с­кие пре­це­ден­ты: по­доб­ные по­пыт­ки уже пред­при­ни­ма­лись дру­ги­ми пра­ви­тель­ст­ва­ми в Ев­ро­пе, на­при­мер, во вре­мя фран­цуз­ской ре­во­лю­ции; и, не­со­мнен­но, итог бу­дет та­ким же.
Он не ду­ма­ет, что ны­неш­ние боль­ше­вист­ские вож­ди спо­соб­ны к ис­крен­ней эво­лю­ции с воз­вра­ще­ни­ем к тра­ди­ци­ям. Но это не важ­но. Важ­но, что­бы в Рос­сии жи­ло и, бо­лее то­го, всё воз­ра­с­та­ло чув­ст­во Бо­га.
— А как Вам ка­жет­ся, воз­вра­ще­ние Рос­сии к хри­с­ти­ан­ст­ву и воз­рож­де­ние рус­ской Церк­ви мо­жет прой­ти лег­ко?
Здесь нуж­но раз­ли­чать раз­ные мо­мен­ты: воз­вра­ще­ние мас­сы к хри­с­ти­ан­ской ре­ли­гии уже про­ис­хо­дит, не­смо­т­ря на то что внеш­нее впе­чат­ле­ние про­ти­во­по­лож­но. Бу­ду­щее же за­ви­сит глав­ным об­ра­зом от власть пре­дер­жа­щих. И ес­ли от­кро­вен­но, его не при­во­дят в вос­торг обе­ща­ния нем­цев в этой об­ла­с­ти, по­то­му что их дей­ст­вия мо­гут спро­во­ци­ро­вать по­яв­ле­ние но­вых тре­щин в ре­ли­ги­оз­ном един­ст­ве Рос­сии, и без то­го ис­тер­зан­ном рас­ко­ла­ми.
Воз­рож­де­ние Церк­ви про­изой­дет по­то­му, что пе­ре­пол­ни­лась ча­ша му­че­ний, ко­то­рым ее под­вер­г­ли; труд­нее все­го при этом бу­дет вос­ста­но­вить ду­хо­ве­ст­во и свя­щен­но­на­ча­лие, ны­не рас­се­ян­ное го­не­ни­я­ми.
Ему бы хо­те­лось, что­бы это про­изо­ш­ло как мож­но ско­рее, по­ка жи­вы по­след­ние пред­ста­ви­те­ли ста­рой Церк­ви; ибо, ес­ли по­до­ждать еще де­сять-двад­цать лет, ни­ко­го уже в жи­вых не ос­та­нет­ся, и Рос­сия пре­вра­тит­ся в зем­лю обе­то­ван­ную для мис­си­о­не­ров. Впро­чем, ес­ли та­кое слу­чит­ся, это мо­жет сви­де­тель­ст­во­вать о том, что рус­ское ду­хо­вен­ст­во не спра­ви­лось — по чьей ви­не? — со сво­ей мис­си­ей.
Кри­зис, ко­то­рый в на­сто­я­щее вре­мя пе­ре­жи­ва­ет рус­ская Цер­ковь, яв­ля­ет­ся не столь­ко дог­ма­ти­че­с­ким, сколь­ко мо­раль­ным и дис­цип­ли­нар­ным. Ви­но­ва­та в этом са­ма рус­ская Цер­ковь, ко­то­рая поз­во­ли­ла на­ци­о­на­лиз­му вы­тес­нить из нее еван­гель­ский суб­ст­рат и, вслед­ст­вие это­го, — отъ­е­ди­нить ее от ре­аль­ной жиз­ни, как су­хую ветвь, от­се­чен­ную от ство­ла; имен­но по­это­му ре­ак­ция на по­след­ние го­не­ния не смог­ла стать та­кой силь­ной, ка­кой тре­бо­ва­ли об­сто­я­тель­ст­ва.

. . .

13 но­я­б­ря 1942 г. На­ше по­ло­же­ние здесь, в из­лу­чи­не До­на, ста­но­вит­ся все бо­лее кри­ти­че­с­ким. Мы ни­че­го не зна­ем, ни­че­го не ви­дим, но чув­ст­ву­ем, что де­ла пло­хи... Я от­слу­жил свя­тую мес­су очень ра­но се­го­дня ут­ром; за­тем, от­ка­зав­шись от мо­лит­вен­ных раз­мы­ш­ле­ний в сво­ей ком­на­те, по­шел на пра­во­слав­ную ли­тур­гию. Бо­го­слу­же­ние тор­же­ст­вен­ное. Сна­ча­ла я сле­жу за его хо­дом, но по­том, от­вле­чен­ный чрез­мер­ной рос­ко­шью ин­те­рь­е­ров, ухо­жу в раз­мы­ш­ле­ния о тра­ги­че­с­ких судь­бах рус­ской Церк­ви.
При­сут­ст­ву­ю­щие внеш­не дер­жат­ся очень бла­го­че­с­ти­во; но я не мо­гу по­нять, от­зы­ва­ет­ся ли все еще гран­ди­оз­ность этих об­ря­дов в их серд­цах...
Впро­чем, се­го­дня я стал сви­де­те­лем уте­ши­тель­ной сце­ны. Од­на жен­щи­на, вый­дя из хра­ма, сра­зу же по­до­шла к ла­за­ре­ту с рус­ски­ми плен­ны­ми и да­ла всем кар­тош­ки; за­тем, на­дви­нув пла­ток на гла­за, по­про­ща­лась с ни­ми до­стой­но и ве­с­ко и ис­чез­ла в кон­це ули­цы. Не впер­вые по­мо­га­ет она так плен­ным...
Спра­ши­ваю се­бя: мо­жет быть, ис­кор­ка ми­ло­сер­дия про­бе­жа­ла по этой го­лой сте­пи? Ре­шаю, что так оно и есть, и вне­зап­но чув­ст­вую, как вну­т­рен­не при­ми­ря­юсь с рус­ской Цер­ко­вью и со все­ми ее свя­щен­ни­ка­ми.

. . .

10 де­ка­б­ря. Рус­ские по­ш­ли в на­ступ­ле­ние.

. . .

19 де­ка­б­ря. Нем­цы стре­ля­ют, рус­ские стре­ля­ют, ита­ль­ян­цы стре­ля­ют. Зем­ля ды­бит­ся взры­ва­ми; дождь из гра­нат на­кры­ва­ет нас, и од­на из них по­па­да­ет в ме­ня. Мной ов­ла­де­ва­ет от­ча­ян­ное же­ла­ние не уто­нуть в соб­ст­вен­ной кро­ви... «Так это и есть уми­ра­ние, Гос­по­ди?»... По­сле по­яв­ле­ния спа­си­тель­но­го тан­ка ме­ня по­до­б­ра­ли и со все­ми пре­до­сто­рож­но­с­тя­ми вы­нес­ли с по­ля боя, сквозь су­мас­шед­шую ноч­ную паль­бу. Мы по-брат­ски ис­ка­ли друг дру­га в этой бу­ре; но по­след­ним, тем, кто доль­ше всех мед­лил с воз­вра­ще­ни­ем, ока­зал­ся я.
Сра­зу же по­сле опе­ра­ции, как толь­ко пе­ре­стал дей­ст­во­вать нар­коз, все офи­це­ры при­шли ко мне; у всех бы­ли мо­к­рые гла­за.
Я ма­ло что со­об­ра­жаю.
Я ведь те­перь то­же — об­ло­мок вой­ны; то­же пре­вра­тил­ся в бал­ласт...
Мысль о до­ме по­яв­ля­ет­ся на мо­ем го­ри­зон­те, за­ли­том кро­вью. Я ее бо­юсь.
Но бу­ду ли я пи­сать до­мой?
— Слу­шай, ка­пел­лан, пе­ре­дай с кем-ни­будь, что я ра­нен. И еще... что я вер­нусь! Но, чув­ст­вую, серд­це упа­ло.
— А епи­с­ко­пу пе­ре­дай вот что: «Я ра­нен и ле­жу во фрон­то­вом гос­пи­та­ле. От­даю все ра­ди то­го, что­бы Рос­сия об­ра­ти­лась к Бо­гу, а Ита­лии со­пут­ст­во­ва­ла уда­ча».
Я — кон­че­ный че­ло­век.
До­хо­дя­га, ис­пач­кан­ный кро­вью и зем­лей и на­пол­нен­ный смер­тью. Са­ни­та­ры боль­ше не под­хо­дят ко мне. Бед­ные, они сов­сем пе­ре­гру­же­ны...
Уда­ры с воз­ду­ха про­дол­жа­ют­ся.
Ка­пел­лан при­лег по­спать на по­лу: уже два но­чи. Но, мо­жет быть, я не про­го­ва­ри­ваю мо­лит­вы, а кри­чу, гля­дя, как на окон­ных стек­лах пля­шут от­бле­с­ки взры­вов? Мой кол­ле­га вста­ет, что­бы дать мне по­пить.
Это ночь Рож­де­ст­ва!
Ка­кое же тра­ги­че­с­кое ны­неш­нее Рож­де­ст­во!
Мы ок­ру­же­ны?
Все бе­га­ют во­круг уми­ра­ю­щих; око­ло ме­ня ни ду­ши це­лый день.
«Мо­жет быть, ес­ли я не умер в кю­ве­те, это по­то­му, что Те­бе угод­но спа­с­ти ме­ня? И ес­ли мне на по­мощь по­до­спел танк, зна­чит, Те­бе угод­но, что­бы я вер­нул­ся до­мой?»
Про­дол­жа­ет­ся бом­бо­вый ли­вень.
Вся моя по­стель в ку­с­ках шту­ка­тур­ки.
Мои чет­ки бе­ло­го цве­та...

. . .

Ме­ня опять на­чи­на­ет бить дрожь, ког­да я вспо­ми­наю по­дроб­но­с­ти.
Во­зоб­нов­ля­ют­ся бо­е­вые дей­ст­вия, а для нас — тре­во­ги.
Все по-преж­не­му не­спо­кой­ны, не­ве­се­лы, мол­ча­ли­вы. Ког­да же мы по­едем даль­ше?
Сей­час от ли­нии фрон­та нас от­де­ля­ет поч­ти ты­ся­ча ки­ло­ме­т­ров. Но здесь рас­сто­я­ния не в счет. Су­ще­ст­ву­ют толь­ко две ре­аль­но­с­ти: Ита­лия и жизнь, рус­ские и смерть.
Жут­кие рас­ска­зы, край­не пе­чаль­ные но­во­сти. Аль­пий­цы сра­жа­ют­ся, как разъ­я­рен­ные львы. Но Рос­сия усе­я­на тру­па­ми ита­ль­ян­цев. Все буд­то сго­во­ри­лось про­тив нас. Для тех, кто едет даль­ше, — Ита­лия, для тех, кто ос­та­ет­ся, — рус­ские.

В пер­вые ме­ся­цы вой­ны не­мец­кая военная ад­ми­ни­с­т­ра­ция с боль­шим со­про­тив­ле­ни­ем, но все же раз­ре­ша­ла про­во­дить пра­во­слав­ные бо­го­слу­же­ния в ла­ге­рях для со­вет­ских во­ен­но­плен­ных.
Ко­неч­ная цель на­ци­с­тов со­сто­я­ла в не­до­пу­ще­нии рас­про­ст­ра­не­ния хри­с­ти­ан­ст­ва на ок­ку­пи­ро­ван­ных тер­ри­то­ри­ях СССР, и точ­но так­же это от­но­си­лось к со­вет­ским во­ен­но­плен­ным. И все же ино­гда пра­во­слав­ным свя­щен­ни­кам уда­ва­лось про­ник­нуть за ко­лю­чую про­во­ло­ку. Осо­бен­но на на­чаль­ном эта­пе вой­ны. Поз­же, от­дел во­ен­но­плен­ных Вер­хов­но­го ко­ман­до­ва­ния вер­мах­та ста­рал­ся вы­пол­нять при­каз от 16 ав­гу­с­та 1941 г., под­пи­сан­ный Гей­д­ри­хом и со­став­лен­ный на ос­но­ва­нии лич­ных ди­рек­тив Гит­ле­ра, где го­во­ри­лось: «Ре­ли­ги­оз­ную опе­ку во­ен­но­плен­ных не сле­ду­ет осо­бо сти­му­ли­ро­вать или под­дер­жи­вать. Там, где сре­ди во­ен­но­плен­ных име­ют­ся свя­щен­но­слу­жи­те­ли, по­след­ние мо­гут, ес­ли это от­ве­ча­ет же­ла­нию са­мих со­вет­ских, осу­ще­ств­лять ре­ли­ги­оз­ную де­я­тель­ность. При­вле­че­ние свя­щен­ни­ков из Ге­не­рал-гу­бер­на­тор­ст­ва и с тер­ри­то­рии Рей­ха для ре­ли­ги­оз­ной опе­ки со­вет­ско-рус­ских во­ен­но­плен­ных ис­клю­ча­ет­ся». Фак­ти­че­с­ки это был за­прет. И все же в нем в от­дель­ных слу­ча­ях бы­ли про­би­ты «бре­ши».
Де­я­тель­но­с­ть пра­во­слав­ных свя­щен­ни­ков в этих ла­ге­рях заслуживает подробного описания в специальной пуб­ли­ка­ции. По­ка су­ще­ст­ву­ют от­дель­ные вос­по­ми­на­ния.
Од­но из яр­ких сви­де­тельств ос­та­вил про­то­и­е­рей Ге­ор­гий Бе­ниг­сен, ро­див­ший­ся в 1915 го­ду в Ка­за­ни и ру­ко­по­ло­жен­ный 6 ию­ня 1941 го­да в сан свя­щен­ни­ка в со­бо­ре Риж­ско­го Тро­и­це-Сер­ги­е­ва мо­на­с­ты­ря. Отец Ге­ор­гий слу­жил во вре­мя вой­ны на ок­ку­пи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии в со­ста­ве Псков­ско мис­сии. Он пи­сал:
«Нем­цы враж­деб­ны к Церк­ви. В про­ти­во­по­лож­ность Со­вет­ско­му Со­ю­зу, они ста­ра­ют­ся не слиш­ком от­кры­то про­яв­лять эту враж­деб­ность. Но им страш­но не хо­чет­ся от­да­вать нам ду­ши со­тен ты­сяч во­ен­но­плен­ных и до­пу­с­кать на­ше вли­я­ние на мил­ли­о­ны рус­ских душ на ок­ку­пи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии Рос­сии. Мы де­ла­ем все воз­мож­ное, что­бы про­ник­нуть к во­ен­но­плен­ным и в Рос­сию. На­ко­нец, уда­ет­ся пер­вое. То, что мы ви­дим, ужас­но! Де­сят­ки ты­сяч, сот­ни ты­сяч ис­то­щен­ных, за­му­чен­ных, обо­рван­ных, бо­сых, го­лод­ных — не лю­дей, а ком­ков го­лых нер­вов… Нам с ог­ром­ны­ми труд­но­с­тя­ми уда­лось ор­га­ни­зо­вать бо­го­слу­же­ния в ла­ге­рях во­ен­но­плен­ных в Ри­ге. Это бы­ли са­мые тяжелые ли­тур­гии в мо­ей жиз­ни. По­се­ре­ди­не ла­ге­ря, под от­кры­тым не­бом, со­вер­ша­ет­ся Та­ин­ст­во Ев­ха­ри­с­тии.
…Лиц не раз­ли­ча­ешь: вся тол­па смо­т­рит на те­бя од­ни­ми ог­ром­ны­ми гла­за­ми, пол­ны­ми без­дон­ной скор­би, та­ки­ми гла­за­ми, как пи­шут на изо­б­ра­же­ни­ях Хри­с­та в тер­но­вом вен­це. И из этих глаз не­удер­жи­мым по­то­ком льют­ся сле­зы, те­кут по не­мы­тым, за­ско­руз­лым ще­кам… Кон­ча­ет­ся ли­тур­гия. Под­хо­дят це­ло­вать крест, це­лу­ют ру­ку свя­щен­ни­ка, це­лу­ют его ри­зы, ста­ра­ют­ся, не­смо­т­ря на стро­жай­шее за­пре­ще­ние, шеп­нуть не­сколь­ко слов, пе­ре­дать за­пи­с­ку с ад­ре­сом, с прось­бой ра­зы­с­кать близ­ких. А нем­цы на­чи­на­ют звер­ст­во­вать в от­кры­тую. …Ко­лос­саль­ных мас­шта­бов си­с­те­ма­ти­че­с­кое, про­ду­ман­ное унич­то­же­ние рус­ской жи­вой си­лы — во­ен­но­плен­ных».
По­след­няя фра­за от­ца Ге­ор­гия объ­яс­ня­ет при­чи­ны же­ст­ко­го за­пре­ще­ния на­ци­с­та­ми ду­хов­но­го окорм­ле­ния со­вет­ских во­ен­но­плен­ных. И все же, не­смо­т­ря на эти стро­жай­шие за­пре­ты и в других регионах русские священники успешно проникали на тер­ри­то­рию конц­ла­ге­рей для крас­но­ар­мей­цев.
Вспо­ми­на­ет епи­с­коп Ми­т­ро­фан (Зно­с­ко), слу­жив­ший во вре­мя вой­ны в г. Бре­с­те: «При со­дей­ст­вии Ар­ту­ра Адоль­фо­ви­ча Люк­ха­у­за, со­труд­ни­ка ор­га­ни­за­ции «ТОДТ», вы­пу­ск­ни­ка Мос­ков­ско­го Уни­вер­си­те­та, по­лу­чил раз­ре­ше­ние на па­с­тыр­ское по­се­ще­ние ла­ге­ря во­ен­но­плен­ных. Бо­же, ка­кая жут­кая кар­ти­на! Как не­вы­но­си­мо тя­же­ло бы­ло ви­деть обез­ли­чен­ную мас­су го­лод­ных, из­мож­ден­ных — в боль­шин­ст­ве — с тру­дом пе­ре­дви­га­ю­щих­ся лю­дей!
Раз­ре­ши­ли со­вер­шить мо­ле­бен, за­пре­ти­ли об­ра­тить­ся к не­сча­ст­ным со сло­вом па­с­тыр­ско­го уте­ше­ния и обо­д­ре­ния. При­шлось им­про­ви­зи­ро­вать про­ше­ния, за­ме­ня­ю­щие сло­во, долж­ное влить в стра­даль­цев си­лу ду­хов­ную. Ког­да все при­ло­жи­лись к об­ра­зу Спа­си­те­ля, ико­на бук­валь­но уто­па­ла в сле­зах».
По­доб­ные вос­по­ми­на­ния под­тверж­да­ют­ся и ины­ми сви­де­тель­ст­ва­ми. В со­об­ще­нии по­ли­ции бе­зо­пас­но­с­ти и СД от 21 сен­тя­б­ря 1942 г. го­во­ри­лось, что не­боль­шое ко­ли­че­ст­во бо­го­слу­же­ний, ко­то­рые бы­ли про­ве­де­ны в при­бал­тий­ских ла­ге­рях во­ен­но­плен­ных, про­из­ве­ли ог­ром­ное впе­чат­ле­ние на крас­но­ар­мей­цев: «Мно­гие ты­ся­чи их ис­по­ве­до­ва­лись и при­ча­ща­лись, пла­ка­ли и мо­ли­лись, сто­я­ли со­вер­шен­но ти­хо и не­по­движ­но, как в по­тря­се­нии, и бла­го­да­ри­ли по­сле бо­го­слу­же­ния свя­щен­ни­ков тро­га­тель­ны­ми сло­ва­ми. Точ­но та­кие же яв­ле­ния мож­но бы­ло на­блю­дать в ла­за­ре­тах для во­ен­но­плен­ных, ког­да свя­щен­ни­ки еще мог­ли по­се­щать их».
В бер­лин­ской га­зе­те «Но­вое Сло­во» да­же со­об­ща­лось, что 31 ав­гу­с­та 1941 г. в риж­ском пра­во­слав­ном со­бо­ре со­сто­я­лось спе­ци­аль­ное бо­го­слу­же­ние для рус­ских во­ен­но­плен­ных, на ко­то­ром при­сут­ст­во­ва­ло 5 тысяч че­ло­век, при­чем пел цер­ков­ный хор из 35 во­ен­но­плен­ных. В той же га­зе­те со­об­ща­лось, что по­доб­ное бо­го­слу­же­ние для 800 во­ен­но­плен­ных с при­сут­ст­ви­ем мно­го­чис­лен­ных го­ро­жан и кре­с­ть­ян со­сто­я­лось 6 ав­гу­с­та 1941 го­да в Тро­иц­ком со­бо­ре Пско­ва. В про­ве­ден­ном по­том кре­ст­ном хо­де уча­ст­во­ва­ло 2,5 тысячи че­ло­век. В сле­ду­ю­щее вос­кре­се­нье по прось­бе на­се­ле­ния кре­ст­ный ход был по­вто­рен и со­брал уже 5 тысяч уча­ст­ни­ков. В даль­ней­шем по­доб­ное ста­ло не­воз­мож­ным.
И все-та­ки не­ко­то­рым свя­щен­ни­кам уда­ва­лось и по­зд­нее про­ни­кать к во­ен­но­плен­ным в ла­ге­рях на тер­ри­то­рии СССР. Так, в до­кла­де про­то­и­е­рея Пе­т­ра Ку­д­рин­ско­го эк­зар­ху Лат­вии и Эс­то­нии ми­т­ро­по­ли­ту Сер­гию (Вос­кре­сен­ско­му) го­во­ри­лось, что он до осе­ни 1943 го­да об­слу­жи­вал че­ты­ре ла­ге­ря во­ен­но­плен­ных: «Каж­дое вос­кре­се­нье я со­вер­шал бо­го­слу­же­ния в ла­ге­рях по по­ряд­ку. По­ми­мо это­го я мог по­се­щать ла­ге­ря в лю­бое вре­мя и при из­ве­ст­ных ус­ло­ви­ях бе­се­до­вать с во­ен­но­плен­ны­ми с гла­зу на глаз». Бо­лее то­го, око­ло 25 че­ло­век бы­ли ос­во­бож­де­ны по хо­да­тай­ст­ву от­ца Пе­т­ра, лишь с ав­гу­с­та 1943 го­да он по­те­рял эту воз­мож­ность.
В жиз­не­опи­са­нии про­то­и­е­рея Ев­ге­ния Лыз­ло­ва, на­сто­я­те­ля смо­лен­ской церк­ви во имя свя­того Гу­рия, го­во­рит­ся: «В не­мец­кой ко­мен­да­ту­ре Смо­лен­ска он вы­хло­по­тал раз­ре­ше­ние по­се­щать ла­ге­ря во­ен­но­плен­ных для ду­хов­но­го окорм­ле­ния. Бла­го­да­ря его ста­ра­ни­ям не­мец­кая ад­ми­ни­с­т­ра­ция от­пу­с­ти­ла из ла­ге­ря всех смо­лен­ских сол­дат и поз­во­ли­ла на­се­ле­нию (кре­с­ть­я­нам) при­но­сить во­ен­но­плен­ным про­дук­ты пи­та­ния — это раз­ре­ше­ние ка­са­лось од­но­го боль­шо­го ла­ге­ря в пред­ме­с­ть­ях Смо­лен­ска. Отец Ев­ге­ний сам со­би­рал одеж­ду и обувь для на­ших плен­ных сол­дат и на сан­ках от­во­зил со­бран­ное в ла­герь». Свя­щен­ни­ку Ев­ге­нию Лыз­ло­ву дваж­ды уда­лось из­бе­жать рас­ст­ре­ла нем­ца­ми. А то, что он бы­л впол­не ре­але­н, под­тверж­да­ет хо­тя бы факт рас­ст­ре­ла 13 сен­тя­б­ря 1942 го­да свя­щен­ни­ка По­кров­ской церк­ви Рже­ва пря­мо на па­пер­ти на гла­зах у ди­а­ко­на.
По­мо­гал про­дук­та­ми го­ло­да­ю­щим, боль­ным и во­ен­но­плен­ным не­мец­ких конц­ла­ге­рей близ Пско­ва и Пе­чор игу­мен Па­вел (Гор­ш­ков), бывший настоятелем в 1941–1944 гг. Пско­во-Пе­чер­ско­го мо­на­с­ты­ря. Не все­гда по­мощь уда­ва­лась. На не­ко­то­рых про­ше­ни­ях к ко­мен­дан­ту Пе­чор с прось­бой раз­ре­шить по­езд­ку в Псков, на­пи­са­но: «Не раз­ре­ше­но».
Ког­да под­во­ды до­хо­ди­ли, шли в мо­на­с­тырь пись­ма-бла­го­дар­но­с­ти: «Боль­ные, ра­не­ные, во­ен­но­плен­ные и пер­со­нал гос­пи­та­ля ла­гер­но­го пунк­та № 134 в г. Пско­ве вы­но­сят глу­бо­кую бла­го­дар­ность за при­слан­ные про­дук­ты: му­ку, хлеб, яй­ца и дру­гие по­жерт­во­ва­ния для рус­ских во­ен­но­плен­ных…»
Из­ве­с­тно, что от­ец Пав­ел по­мо­гал во­ен­но­плен­ным, на­хо­див­шим­ся в ла­ге­ре у се­ла Бо­ро­ви­чи Пор­хов­ско­го рай­о­на Псков­ской об­ла­с­ти. При его ак­тив­ном уча­с­тии и со­дей­ст­вии дру­гих на­сель­ни­ков мо­на­с­ты­ря че­рез жи­те­лей близ­ле­жа­щих де­ре­вень и са­мо­го го­ро­да уда­лось со­брать зна­чи­тель­ное ко­ли­че­ст­во про­дук­тов (са­ло, хлеб, ово­щи и др.) и от­вез­ти их в этот ла­герь.
Оче­ви­дец тех событий Ге­ор­гий Алек­сан­д­ро­вич Печ­ни­ков, жи­тель Пе­чор, рас­ска­зы­вал: «Был я сви­де­те­лем та­ко­го слу­чая. В 1941 го­ду по прось­бе от­ца Пав­ла (Гор­ш­ко­ва) в мо­на­с­тырь на Ус­пен­ский пра­зд­ник при­ве­ли боль­шую груп­пу во­ен­но­плен­ных. Сам отец Па­вел Гор­ш­ков по­мо­лил­ся за них, при­ча­с­тил их. По­том за мо­на­с­ты­рем эс­тон­ские по­ли­цей­ские, кон­во­и­ро­вав­шие плен­ных, ста­ли из­би­вать их при­кла­да­ми вин­то­вок.
При этом они ора­ли: «Мы вам по­ка­жем при­ча­ще­ние!» По­том я по­до­шел к Гор­ш­ко­ву и ска­зал ему: «Как же по­ни­мать, свя­той отец?» Вы по­мо­ли­лись за плен­ных, при­ча­с­ти­ли их, и по­сле это­го плен­ных сра­зу из­би­ли?» Отец Па­вел на это толь­ко раз­вел ру­ка­ми…
В Пско­ве по­мощь во­ен­но­плен­ным ока­зы­вала­сь че­рез так на­зы­ва­е­мый «Рус­ский Крас­ный Крест», ор­га­ни­зо­ван­ный свя­щен­ни­ком Псков­ской мис­сии Алек­си­ем Ио­но­вым. Он по­сле вой­ны вспо­ми­нал: «Мы рас­кле­и­ва­ли на всех уг­лах свои воз­зва­ния о сбо­ре про­дук­тов для во­ен­но­плен­ных и взя­ли на се­бя по­пе­че­ние об од­ном ла­ге­ре для во­ен­но­плен­ных. Нам, ко­неч­но, не по си­лам бы­ло кор­мить око­ло 200 че­ло­век, но мы ста­ра­лись их хо­тя бы под­кор­мить, да­вая дваж­ды в не­де­лю че­ло­ве­че­с­кие обе­ды. Смерт­ность со­кра­ти­лась по про­ше­ст­вии двух-трех не­дель. В этом де­ле очень по­мо­га­ли мне же­ны со­вет­ских офи­це­ров. На­до бы­ло ви­деть их са­мо­от­вер­жен­ность, на­стой­чи­вость и под­лин­но хри­с­ти­ан­ское ми­ло­сер­дие.
…До­бил­ся я и раз­ре­ше­ния со­вер­шить для во­ен­но­плен­ных Па­с­халь­ное бо­го­слу­же­ние. Прав­да, оно, по тре­бо­ва­нию на­чаль­ни­ка ла­ге­ря, бы­ло со­вер­ше­но в хра­ме, из которого пред­ва­ри­тель­но все ос­таль­ные долж­ны бы­ли вый­ти. Две­ри хра­ма ох­ра­ня­лись во­ору­жен­ны­ми сол­да­та­ми. Че­ло­век 300 во­ен­но­плен­ных по лич­но­му же­ла­нию на­пол­ни­ли наш храм, и для них бы­ло со­вер­ше­но спе­ци­аль­ное Па­с­халь­ное бо­го­слу­же­ние. С ка­ким вол­не­ни­ем я его со­вер­шал! Я про­из­нес сло­во, в ко­то­ром убеж­дал их не па­дать ду­хом, по­мнить, что их ма­те­ри мо­лят­ся о них… При упо­ми­на­нии о ма­те­рях у мно­гих на гла­зах по­ка­за­лись сле­зы. Со сле­за­ми на гла­зах слу­ша­ли во­ен­но­плен­ные и ра­до­ст­ные па­с­халь­ные пес­но­пе­ния. Оде­ляя каж­до­го не од­ним тра­ди­ци­он­ным, а че­тырь­мя — пя­тью яич­ка­ми — их при­нес­ли на­ка­ну­не ве­ру­ю­щие лю­ди, как толь­ко я объ­я­вил им о бо­го­слу­же­нии для во­ен­но­плен­ных, — я при­вет­ст­во­вал всех обыч­ным: «Хри­с­тос Вос­кре­се!» И все как один от­ве­ча­ли: «Во­ис­ти­ну Вос­кре­се!» Это бы­ли бой­цы Крас­ной Ар­мии, по­пав­шие в плен в 1941—1942 го­ду».
Всю вой­ну в Гер­ма­нии, Поль­ше и других стра­нах, где бы­ли ла­ге­ря во­ен­но­плен­ных, рус­ские свя­щен­ни­ки ста­ра­лись про­ник­нуть на их тер­ри­то­рию для ду­хов­но­го окорм­ле­ния крас­но­ар­мей­цев. Их стрем­ле­ние к ве­ре ока­за­лось столь мас­со­вым и силь­ным, что это бы­ло не­о­жи­дан­но­с­тью не толь­ко для на­ци­с­тов, но и для зна­чи­тель­ной ча­с­ти рус­ско­го эми­г­рант­ско­го ду­хо­вен­ст­ва. Ока­за­лось, что, не­смо­т­ря на все бо­го­бор­че­с­кие уси­лия вла­с­тей в СССР, не бы­ло там ду­хов­ной пу­с­ты­ни! Та­кое же впе­чат­ле­ние бы­ло и у свя­щен­ни­ков Псков­ской мис­сии, ко­то­рые «пред­по­ла­га­ли встре­тить в Рос­сии пу­с­тое по­ле в ре­ли­ги­оз­ном от­но­ше­нии, а на­шли та­кую на­пря­жен­ную ду­хов­ную жизнь, о ко­то­рой за ру­бе­жом и не до­га­ды­ва­лись. Но все — это при пол­ном от­сут­ст­вии, ко­неч­но, нор­маль­ной цер­ков­ной жиз­ни».
Свя­щен­ник Вла­ди­мир Жи­ром­ский из Вос­точ­ной Прус­сии со­об­щал в Бер­лин ар­хи­епи­с­ко­пу Се­ра­фи­му (Ля­де), что в на­ча­ле ию­ля 1941 го­да ко­мен­дант го­ро­да Су­да­у­ен пред­ло­жил от­цу Вла­ди­ми­ру за­нять­ся ду­ше­по­пе­чи­тель­ской де­я­тель­но­с­тью среди во­ен­но­плен­ных. По­сле со­гла­со­ва­ния с ко­мен­дан­том ла­ге­ря, 14 сен­тя­б­ря, со­сто­я­лось пер­вое бо­го­слу­же­ние на пла­цу с уча­с­ти­ем 750 со­вет­ских офи­це­ров. На вто­ром, 12 ок­тя­б­ря, при­сут­ст­во­ва­ло уже 1500 че­ло­век. Тре­тье же бо­го­слу­же­ние 26 ок­тя­б­ря из-за пло­хой по­го­ды во­об­ще про­ис­хо­ди­ло в рус­ской церк­ви Су­да­у­е­на, при­чем пел хор из 50 во­ен­но­плен­ных, знав­ший поч­ти все цер­ков­ные пес­но­пе­ния. Мно­гие офи­це­ры про­си­ли свя­щен­ни­ка при­хо­дить в ба­ра­ки с ре­ли­ги­оз­ны­ми бе­се­да­ми, за­яв­ляя: «Мы бы­ли все­гда ве­ру­ю­щей ар­ми­ей Хри­с­та и Хри­с­та не за­бы­ли». Но про­по­ве­ди и ча­ст­ные бе­се­ды от­цу Вла­ди­ми­ру не раз­ре­ши­ли, и он пи­сал о не­об­хо­ди­мо­с­ти на­зна­чить спе­ци­аль­но­го свя­щен­ни­ка для ду­ше­по­пе­че­ния.
Ар­хи­ман­д­рит Ио­анн (Ша­хов­ской) в сво­ей кни­ге вос­по­ми­на­ний в гла­ве «Го­род в ог­не» так опи­сы­ва­ет свое по­се­ще­ние ла­ге­ря во­ен­но­плен­ных в на­ча­ле 1942 го­да: «Это был офи­цер­ский ла­герь око­ло Бад-Кис­син­ге­на. В нем содержалось около трех тысяч советских командиров, главным образом, мо­ло­дых лей­те­нан­тов; но были и штаб-офицеры. Мож­но пред­ста­вить се­бе мое удив­ле­ние, ког­да сре­ди этих со­вет­ских офи­це­ров, ро­див­ших­ся по­сле Ок­тя­б­ря, сра­зу же ор­га­ни­зо­вал­ся цер­ков­ный хор, спев­ший без нот всю ли­тур­гию. При­бли­зи­тель­но по­ло­ви­на плен­ных за­хо­те­ли при­нять уча­с­тие в цер­ков­ной служ­бе, об­щей ис­по­ве­ди и при­ча­с­тить­ся Свя­тых Тайн… Мы остались под огромным впечатлением от этой встречи с несчастными, раздавленными и войной, и лишениями, и унижениями русскими людьми... По воз­вра­ще­нии в Бер­лин я был не­мед­лен­но вы­зван на до­прос в ге­с­та­по, ко­то­рое ока­за­лось взвол­но­ва­но са­мим фак­том на­ше­го по­се­ще­ния это­го ла­ге­ря по при­гла­ше­нию ко­мен­да­ту­ры».
Со­хра­ни­лось в ар­хи­вах пись­мо ар­хи­ман­д­ри­ту Ио­ан­ну (Ша­хов­ско­му) се­ми плен­ных офи­це­ров из ла­ге­ря ХIII Д близ Хам­мель­сбур­га от 28 фе­в­ра­ля 1942 го­да, в котором они пи­шут: «Для всех на­ших ве­ру­ю­щих офи­це­ров Ваш при­езд к нам в ла­герь бу­дет па­мя­тен на всю жизнь, и каж­дое Ва­ше сло­во све­жо так, как буд­то Вы толь­ко вче­ра уе­ха­ли… Ве­рим, что Гос­подь Бог со­хра­нил нам жиз­ни для то­го, что­бы мы смог­ли от­дать си­лы на­ше­му лю­би­мо­му Оте­че­ст­ву, на­шей род­ной Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви».
Впе­чат­ле­ние не­мец­ко­го ла­гер­но­го на­чаль­ст­ва в на­ча­ле вой­ны от бо­го­слу­же­ний для во­ен­но­плен­ных крас­но­ар­мей­цев бы­ло со­звуч­но то­му, что сло­жи­лось у слу­жив­ших там рус­ских свя­щен­ни­ков. Так, в до­кла­де на­чаль­ни­ка ла­ге­рей в Ге­не­ралгу­бер­на­тор­ст­ве от 25 ок­тя­б­ря 1941 го­да на ос­но­ва­нии на­блю­де­ний за бо­го­слу­же­ниями в ла­ге­рях с се­ре­ди­ны сен­тя­б­ря до се­ре­ди­ны ок­тя­б­ря го­во­ри­лось: «Со­вер­шен­но до­б­ро­воль­ное уча­с­тие в этом и ин­те­рес к ре­ли­ги­оз­ным во­про­сам бы­ли все­гда чрез­вы­чай­но вы­со­ки… Ме­с­та­ми об­ра­зо­ва­лись хо­ры, ко­то­рые с боль­шим усер­ди­ем уча­ст­во­ва­ли в бо­го­слу­же­нии и ра­зу­чи­ва­ли цер­ков­ные пес­но­пе­ния с боль­шой ста­ра­тель­но­с­тью и ув­ле­че­ни­ем… В за­клю­че­ние мож­но ска­зать, что эти по­пыт­ки ду­ше­по­пе­чи­тель­но­го окорм­ле­ния рус­ских во­ен­но­плен­ных име­ли ус­пех, ко­то­рой во мно­гом со­дей­ст­во­вал со­зда­нию у них спо­кой­но­го на­ст­ро­е­ния».
В ус­ло­ви­ях на­би­рав­шей обо­ро­ты страш­ной ма­ши­ны по унич­то­же­нию со­тен ты­сяч со­вет­ских во­ен­но­плен­ных вся­кие идеи о не­об­хо­ди­мо­с­ти ду­хов­но­го окорм­ле­ния рус­ских во­ен­но­плен­ных пред­став­ля­лись на­цист­ско­му ру­ко­вод­ст­ву из­лиш­ни­ми. Ес­те­ст­вен­но, что ру­ко­вод­ст­во конц­ла­ге­рей стре­ми­лось, что­бы как мож­но мень­ше по­сто­рон­них лиц зна­ло о про­во­ди­мом ши­ро­ко­мас­штаб­ном унич­то­же­нии во­ен­но­плен­ных. Осо­бые ко­ман­ды (от­ря­ды) эс-эс, с прин­ци­пи­аль­но­го со­гла­сия во­ен­но­го ко­ман­до­ва­ния, бес­кон­т­роль­но унич­то­жа­ли со­вет­ских во­ен­но­плен­ных в ла­ге­рях, рас­по­ла­гав­ших­ся в рай­о­нах бо­е­вых дей­ст­вий. Мно­гие во­ен­но­плен­ные уми­ра­ли от хо­ло­да и го­ло­да на пу­ти из рай­о­нов во­ен­ных дей­ст­вий в спе­ци­аль­но со­здан­ные ла­ге­ря. В при­ка­зе ко­ман­ду­ю­ще­го 6-й гер­ман­ской ар­ми­ей ге­не­ра­ла-фельд­мар­ша­ла Рай­хе­нау от 10 ок­тя­б­ря 1941 го­да «О по­ве­де­нии войск на Вос­то­ке» ука­зы­ва­лось, что «снаб­же­ние пи­та­ни­ем… во­ен­но­плен­ных яв­ля­ет­ся не­нуж­ной гу­ман­но­с­тью».
Таким образом, православным священникам было фактически запрещено посещать лагеря советских военнопленных, а свя­щен­ни­ков сре­ди во­ен­но­плен­ных крас­но­ар­мей­цев ока­за­лось ни­чтож­но ма­ло.
Так, 22 ап­ре­ля 1944 го­да, Ин­спек­ция по де­лам во­ен­но­плен­ных Вер­хов­но­го ко­ман­до­ва­ния вер­мах­та в пись­ме в гер­ман­ское Ми­ни­с­тер­ст­во по де­лам вос­точ­ных тер­ри­то­рий со­об­ща­ло: «Для при­мер­но 800 ты­сяч со­вет­ских во­ен­но­плен­ных име­ют­ся в рас­по­ря­же­нии толь­ко 8 во­ен­но­плен­ных со­вет­ских свя­щен­ни­ков. По­это­му ду­ше­по­пе­че­ние прак­ти­че­с­ки не­воз­мож­но. В це­лом су­ще­ст­ву­ет боль­шая по­треб­ность в ду­хов­ной опе­ке сре­ди со­вет­ских во­ен­но­плен­ных…».
Что касается свя­щен­ни­ков из числа во­ен­но­плен­ных, то опуб­ли­ко­ван­ные све­де­ния о них край­не скуд­ны. В епар­хи­аль­ном жур­на­ле Бер­лин­ской епар­хии Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви Заграницей (РПЦЗ) 9 ав­гу­с­та 1943 го­да со­об­ща­лось, что «2 ав­гу­с­та в ла­ге­ре во­ен­но­плен­ных в Лук­кен­валь­де в спе­ци­аль­ном ба­ра­ке со­сто­я­лось ос­вя­ще­ние церк­ви во имя свя­то­го рав­но­апо­с­толь­но­го кня­зя Вла­ди­ми­ра. В нем еже­не­дель­но по вос­кре­се­нь­ям стал слу­жить свя­щен­ник Ми­ха­ил По­пов и не на­зван­ный по име­ни мос­ков­ский про­то­ди­а­кон — оба из во­ен­но­плен­ных это­го ла­ге­ря. А в ос­вя­ще­нии ук­ра­шен­ной на­стен­ной рос­пи­сью церк­ви и пер­вом тор­же­ст­вен­ном бо­го­слу­же­нии уча­ст­во­ва­ли так­же епи­с­коп Пот­сдам­ский Фи­липп и ар­хи­ман­д­рит Сте­фан. Храм был пе­ре­пол­нен мо­ля­щи­ми­ся, пел хор из во­ен­но­плен­ных».
Да­же ярые про­тив­ники Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви Заграницей при­зна­ва­ли, что ор­га­ни­зо­вав­ший эту по­ра­зи­тель­ную ак­цию ми­т­ро­по­лит Бер­лин­ский Се­ра­фим (Ля­де) во вре­мя вой­ны «де­лал все, что мог для об­лег­че­ния по­ло­же­ния рус­ских во­ен­но­плен­ных в Гер­ма­нии, ри­с­куя на­влечь на се­бя не­до­воль­ст­во не­мец­ких вла­с­тей». Сле­ду­ет от­ме­тить, что упо­мя­ну­тая вы­ше цер­ковь, от­кры­тая в ла­ге­ре в Лук­кен­валь­де, не­смо­т­ря на са­мо­управство ла­гер­ной ад­ми­ни­с­т­ра­ции, за­кры­та не бы­ла, так как там имел­ся свя­щен­ник из чис­ла рус­ских во­ен­но­плен­ных. Ми­т­ро­по­ли­ту Се­ра­фи­му (Ля­де) лич­но по край­ней ме­ре один раз — 28 ию­ля 1944 го­да, уда­лось со­вер­шить Бо­же­ст­вен­ную ли­тур­гию в этом хра­ме.
По раз­лич­ным оцен­кам, на бо­го­слу­же­ни­ях в ла­ге­рях со­вет­ских во­ен­но­плен­ных и в ла­ге­рях ра­бо­чих, вы­ве­зен­ных нем­ца­ми из ок­ку­пи­ро­ван­ных тер­ри­то­рий СССР, при­сут­ст­во­ва­ло от 50 до 90% всех заключенных. Сей­час нам из­ве­ст­но, что, по ре­зуль­та­там пе­ре­пи­си на­се­ле­ния 1937 го­да в СССР, по­ло­жи­тель­но на во­прос о ве­ре в Бо­га от­ве­ти­ло 56,7 % на­се­ле­ния. А в го­ды вой­ны ре­ли­ги­оз­ность на­ро­да, бе­зус­лов­но, воз­рос­ла, хо­тя часть об­ще­ст­ва по-прежнему от­вер­гала ре­ли­гию.
Важ­но под­черк­нуть уди­ви­тель­но бла­го­же­ла­тель­ное от­но­ше­ние со­вет­ских во­ен­но­плен­ных к про­ни­кав­шим в ла­герь пред­ста­ви­те­лям за­ру­беж­но­го ду­хо­вен­ст­ва — не бы­ло ни­ка­ко­го от­тор­же­ния, не­при­ятия и т.п. На­цисты об­ма­ну­лись в сво­их на­деж­дах на то, что со­вет­ские лю­ди за бо­лее чем два де­ся­ти­ле­тия ате­и­с­ти­че­с­кой про­па­ган­ды ста­ли без­бож­ни­ка­ми. В ужас­ных, за­ча­с­тую не­вы­но­си­мых ус­ло­ви­ях не­мец­ко­го пле­на, сти­хий­ное стрем­ле­ние мил­ли­о­нов рус­ских во­ен­но­плен­ных к ве­ре Хри­с­то­вой ока­за­лось силь­нее всех за­пре­тов.