Сегодня из-за снотворного не снилось ничего.

А вчера, всматриваясь в лицо Буша, наконец осознал: у него лицо с характерными чертами неудачника.

Эта гора видна с моего рабочего места в редакции. Она грандиозней, чем кажется на фото. Построил ее мэр. Часто любуюсь.

Взял недельный отпуск, чтобы сдвинуть с места роман. До сегодняшнего дня – а сегодня ночь среды, в понедельник мой отпуск кончается – это не удалось. Я писал мало и дурно. Правда, я и на прошлой неделе уже был в состоянии упадка, но я не мог предвидеть, что станет настолько скверно. Дают ли эти три дня основание для вывода, что жить без канцелярии я недостоин?

Коридорный трехпрограммник
голосами наполняет мой дом.
Больше двух хокку в день не напишешь.

***

Листья шуршат.
Входящих пятьсот, отправленных тыща двадцать:
приходящие письма стираю.

Мой кот понимает слова. Он знает слово "гулять", спит у моих ног, как собака, или греется на мониторе, когда я пишу. Ходит за мной по пятам, вздрагивает, если я его спящего глажу. Говорят - хозяин дрессирует собаку, а кошка дрессирует хозяина. Мой, кажется, видит меня насквозь. И я его вижу. Он мой коллега, у нас нет хозяев.

Синева стала Копыловой, Калашникова - Казак, Исакина - Русаковой, Колтунова - Требисовой.

Это примеры плохие.

Хорошие примеры надобно бы употребить с именами, потому что только музыкально организованная женщина тонко подходит к вопросу о звучании ее новой фамилии в контексте с ее именем. Это большая редкость. Но хорошие примеры я здесь не приведу.

Третий вариант. Женщины меняют хорошее на лучшее. Таковой была моя мама, из Любови Ястребовой ставшая Любовью Рысаковой. Мария Селиверстова, ставшая Марией Амурски. А также: Рахманюк - Астахова, Дмитриева - Веретенникова.

Четвертый вариант. Она оставляет свою фамилию при себе или присовокупляет к ней фамилию мужа. Это, конечно, женщины высокородные, и здесь тьма-тьмущая вопросов и недоумений, но самое главное, что заставляет меня уважать их - то, что они отстаивают свою фамильность - в этимологическом смысле этого слова, жертвуя в общем-то ненужной комплиментарностью к мужчине: ибо дети-таки записываются на отца.

Сегодня был на родительском собрании: совсем недавно у меня ноги не влезали под парту и я держал их в проходе, а сейчас. Сейчас сын, когда я выбегаю на работу и обнаруживаю неглаженную футболку, предлагает мне свою. Такие дела, как сказал Курт Воннегут.

Почему-то именно глубокой осенью, когда все спят, когда Gross Gescheft дышит в правый висок и на гладильной доске кот засовывает кулак в рот, просыпаются в доме растения: дерево кофе, найденное на помойке, греческая камнеломка с Критского моря, расплодившаяся дифинбахия. Задохлась только монстера...
И когда я смотрю на кота, который уставил морду в черное незанавешенное окно, я понимаю: этот экран, пропускающий и отражающий, как двери метро, нас сближает. Я братски подобен Артаксерксу.

я искренне забыл, что осень для начала морочит пустотой. Безвременьем. Как в кризис середины жизни, догадываешься, что эта пустота пройдет, когда схлынут околоплодные воды, и родится свет (простите меня за торжественность), и появится он от окоченевшей земли. Момент этого превращения - света сверху в свет под ногами, и тьмы земли в кромешность надзвездную - нужно просто терпеливо переждать. Проспать, проболеть, пробухать, наконец, - и свет в одно прекрасное утро, когда ты подойдешь к окну, создаст в твоем дворе камерную тишину. Поэтому осень полна предчувствиями - тишины и покоя, санками, сказками, салазками, арабесками.

Так и живешь: пишешь, пока греются щи, пока она в ванной, или на кухне готовит Sole, между вспышками раздражительности из-за того, что в большой семье не следует хлебать едалом: в карандашнице вечно ни одной пишущей ручки, квас всех неудовлетворяет, потому что с хреном, хаос на письменном столе, и в городе, куда изредка выезжаешь, серые, какие-то пришибленные женщины. Последние особенно неприятны почему-то именно в демисезонном. Наверное потому, что аристократок среди женщин вообще мало, а в демисезонное одеться со вкусом могут только аристократки.

И я это провозгласил.