И узрел наконец, и признал эту формулу, этот знак, проявившийся в самом гедонистическом краю на свете: Stop bikini. Впредь оберегай свою жизнь от телесности, от той самой КРАСНОЙ НИТИ, проще говоря, как Кафка себе сказал, - от женщин; поддавшись им, наказывай себя беспощадно. Убивай ее трудом, по-библейски, сосредоточенно и смирно. Потому что по-настоящему счастливую жизнь, к которой ты стремишься, следует искать не в великолепии и не в величине поступков вообще, а в рутине. Неужели не известно тебе, что одухотворяет - пустыня? Это мечта алхимиков - осваивать неплодородное, восстанавливать из пепла (здесь: вулканического). Посмотри, что сделали эти люди: они вгрызлись в отвесные горы, заселив пропасть скромной почти деревенской колонией. Они не брезгуют, но и не жеманничают с теми, кто приезжает смотреть на них. Философия их проста: на дуге сейсмической неустойчивости, протянувшейся параллелью от Юго-Западной Азии, их неизменно-младенческие жилища, сияющие и плавные, как яичная скорлупа, выстоят, потому что растут внутрь, а не вширь. Неискушенный зритель решит, что здешние увлечены прибылью от туризма. Что они лицемерны, глазасты, лживы. Я же, облазив лабазы их, уяснил: углубляясь в пещеры, они ловко спасаются от налогов.

***
Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,
Слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,
Время покажет "кузькину мать", руины,
Кость посмертной радости с привкусом Украины.
То не зеленок - виден, траченный изотопом,
Жовто-блакытный Ленин над Конотопом,
Скроенный из холста, знать, припасла Канада.
Даром что без креста, но хохлам не надо.
Горькой вошни карбованец, семечки в полной жмене.
Не нам, кацапам, их обвинять в измене.
Сами под образами семьдесят лет в Рязани
С сальными глазами жили как каторжане.
Скажем им, звонкой матерью паузы метя строго:
Скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.
Ступайте от нас в жупане, не говоря - в мундире,
По адресу на три буквы, на стороны все четыре.
Пусть теперь в мазанке хором гансы
С ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.
Как в петлю лезть, так сообща, суп выбирая в чаще,
А курицу из борща грызть в одиночку слаще.
Прощевайте, хохлы, пожили вместе - хватит!
Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит.
Брезгуя гордо нами, как оскомой битком набиты,
Отторгнутыми углами и вековой обидой.
Не поминайте лихом, вашего хлеба, неба
Нам, подавись вы жмыхом, не подолгом не треба.
Нечего портить кровь, рвать на груди одежду,
Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.
Что ковыряться зря в рваных корнях покопом.
Вас родила земля, грунт, чернозем с подзомбом,
Полно качать права, шить нам одно, другое.
Эта земля не дает, вам, калунам, покоя.
Ой, ты левада, степь, краля, баштан, вареник,
Больше, поди, теряли - больше людей, чем денег.
Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза
Нет на нее указа, ждать до другого раза.
С Богом, орлы и казаки, гетьманы, вертухаи,
Только когда придет и вам помирать, бугаи,
Будете вы хрипеть, царапая край матраса,
Строчки из Александра, а не брехню Тараса.

Если рассказывать, как наконец мы вошли в этот город - Ия, или Ийя, в разной транскрипции, - не избежать штампов при описании этого живого осколка Атлантиды. Мы повергли глаза долу, ослепленные домами города - не домами, а белоснежными царственными лачугами, выкрашенными не строительной кистью, а мольбертной - но стойкими к выгоранию и лучезарными красками. Мы смотрели на небесно-голубые, лоснящиеся от солнца купола церквей с равновеликими крестами; тут и там на средневеково скроенных улочках, лестницах и переходах лежали в тени востроухие кошечки. Тишина была в городе; внизу под ним плескался котлован древнего кратера. Город стоял на обрыве; почти отвесная пропасть начиналась в лишнем шаге на обычном частном дворике, заставленном терракотовыми вазонами с орхидеями и гибискусом.

Женский смех, детские крики, кошачье мяуканье - вот главные раздражители неврастеника. Я же угнетен лакомо приближающейся зарплатой (скоро в чае будет сахар), жарой, Америкой, неотвратимостью шелеста метлы по утрам.

когда звонишь человеку, находящемуся на плато Ай-Петри. Пахнет дымом, бараниной и вином.

Потому что к близости склоняет холод.

Таким образом, в Вашингтоне нам выгоден Обама, а в Киеве - баба.

По юности я не так познал классику, но начинал (окольным путем, через Берджесса) прежде с "Героической" Бетховена, потом была навязанная случайная любовь к Равелю и легкое увлечение Дебюсси и танцы Чайковского. После "Космической Одиссеи", которую открыла для меня Mein Frau, я надышался глубокой грудью Шопеном, в частности, слушая его в киевском метро. После "Постели с врагом" и Булгакова - конечно Берлиоз. Бах был всегда, даже в шансонных вкраплениях. Вагнер, простите, но только увертюры. Мне нравилось после "Амадея" читать о неконтактности и нерукопожатности музыкальных гениев. Музыкальные тексты, по мне, все равно что литературные - наиболее сильны из них те, под впечатлением которых почему-то хочется выпрыгнуть из окна.

я слышал у Кафки или мне послышалось? Я совсем забыл немецкий.
И вот еще вопрос. Бывают ли коты, которые винятся перед хозяином? Потому что своего я сильно запрессинговал, а он приходит ко мне на колени и приходит, с видом более виноватым, чем у собаки.

После 30 возобновляется эта юношеская каноническая потребность быть нужным. Чтобы не рентабельность твоя была оценена и не качества жеребца, а чтобы просто звонили: "Как ты?" Вам звонят просто так? Мне зачастую только бляди и, что интересно, действительно звонят просто так.

Вчера был день, когда было подытожено мной, что я со всех сторон окружен предателями и врагами. Но я смог не только раздобыть курева, а смог и одолжиться у одного еврея, ответственного секретаря, и даже взбунтовать против заголовка на второй полосе: "Российские войска просят выйти из Грузии". Замред слукавил, когда оправдался тем, что в заголовке должна быть интрига. Литредакторы от жары ничего не могли придумать и кажется были пьяны. Я предлагал инверсию - бесполезно. Порой кажется, что только я люблю эту газету, потенциально красивую. Ага, я люблю только потенциальное.