Посмотрел "Московскую сагу", все 22 серии.
Ширпотреб же, скажут.
Дык Аксёнов же.
Впечатлила роль Кортнева. Я его не узнал до последних титров, а вскоре он стал попадаться мне всюду, даже на передовице - правда, газеты Бабушкинского района.
Дальше - больше: невольное подражание интонации героя. Не потому, что он тебе нравится, и не потому, что у тебя насморк, а потому, что на данном отрезке твоей жизни эта интонация ложится на душу. Иногда эта игра затягивается на несколько месяцев. Например, после известного одесского сериала я часто восклицал "Шикарно!", высвистывая первый согласный, и вообще втайне воображал, будто у меня пружинистая походка, маленькие острые усики и трость со стилетом. Инерция сетчатки формирует модель моторики? Или просто манёвренная самоидентификация.

Здесь другое: герой Кортнева уныл от 1-й до 22-й серии. Но это обаятельное, благородное уныние! Которое не грех, не гримаса отвращения к жизни, а маска, скрывающая нетерпение от ожидания.
Уныние мужчины может быть очень привлекательным, если он всю жизнь честно преследует одну и ту же цель.
В этой саге целью является женщина, и однажды одна и та же приезжает к нему с билетом в один конец и с одним чемоданом.

Сейчас начал смотреть "Декалог" Кесьлёвского, но здесь посложнее разговор.

Дни напролёт сидит на скамейке у моего подъезда странный старик с детской коляской. Он настолько реликтовый, что годился бы ребёнку в прадеды. Словно изваяние, в своей замшелой куртке со свалявшимся синтепоном он почти произрастает из волглой земли. Неподвижно, горестно смотрит перед собой. Сидит утром, когда я выезжаю на работу. С ближайшей стройки рабочие кричат, как кричали древние финикийцы, "майна" и "вира" - сидит не шелохнётся. В субботу днём, когда я высовываю нос на балкон покурить - крепчает ветер, болтается мокрое бельё на верёвке и хлопает мне по лицу, - он здесь, на скамейке перед затоптанной клумбой. Ни разу не слышал я плача ребёнка. И коляска-то сидячая! Уже всерьёз хотел подойти и посмотреть, не кукла ли у него там. Но навёл справки: он живёт над моей квартирой, а родители малыша очень юные. Несколько лет он не выходил из дома, и я считал его покойником.

Мой отец закрепился в вечности - правда, в качестве статиста

Прежде я писал о том, что жизнь хороша. Прошло какое-то время, и могу это только подтвердить. Но жизнь была бы лучше, если бы она была не одна. Необязательно прибегать к сомнительным доктринам - например, к хорошей религии индусов. Просто едешь по ночной Москве, таращишь глаза и делаешь наброски своей другой жизни, а то и совершаешь экспансии в чужую жизнь. Этому перевоплощению способствуют смоговая театральная мгла, аристократические среди пошлых хундаев и мазд ландо, точёные ножки под плиссе/гофре в свете фар, всадницы в чёрной коже на байках, электрические центрифуги улиц. Другая жизнь за стеклом, которое раньше называлось ветровым. Картинка новой жизни карнавальна, глянцева, как на обложках Драйзера или Фицжералда. Однако мечты о прижизненной реинкарнации не имеют ничего общего с мечтами о будущем, которые чреваты разочарованием. Здесь - послевкусие, как от дивного сна. Когда с улицы Лётчика Бабушкина заезжаешь во двор, понимаешь, что, мечтая о другой, новой жизни, соскальзываешь в старое доброе ретро.

Словно бродячий артист из прошлого, он стоял у входа в ливадийский дельфинарий.
Трудоспособного вида, с бородой, на плече сова со взъерошенным взглядом.
Я знаю его тариф: пятьсот на свой, триста на ваш.
Несмотря на полдень, яйла ещё не сбросила утренний туман. Слева от входа на скотном дворе спали в пыли чёрные кабаны, и петух, стреноженный собственными шпорами, впадал в сон в тени декоративной телеги.
Звучала музыка, на водной арене завершалось представление.
Я изучил пламенеющий куст жимолости за изгородью частного сектора, перевёрнутый дом-аттракцион и теперь следил за ним, выпивая вторую чашку кофе.
За соседним столиком семейная пара ожидала детей: сэкономили на билетах. Женщина сменила, перекинув на другую, ногу и показала на коленке засиженный красноватый след. Мороженщик медитировал в плеере.
И вот хлынули зрители, все мимо него. Грянули дети. Зашуршали колёсами по каменистой дороге такси.
Все разъехались.
«Опять мы сегодня ничего не заработали, Феликс, – быть может, скажет он поздним вечером своему единственному другу. – Давай на боковую, посмотрим, что завтрашний день нам даст».
Я сговорился за двести. Мне вредны такие сцены для глаз.

Мне приснилось, что я совершил побег из гетто. В нём не было ни обитателей, ни охранников. Никого не было, кроме меня. Больше того - не было колючей проволоки на просмолённых деревянных столбах, ворот на массивных петлях, не было построек, прожекторов, кордона, вообще материальных границ, отчуждающих гетто от пространства свободы. Была только инфернальная, холодная тень земли, и только это заставляло меня чувствовать, что я узник. Казалось бы, и экшена не было - просто стремительный бег к залитым светом полянам и косогорам, - но позади я услышал ободряющие голоса тех, кто не успел спастись. И тепло легло мне на плечи.

Это июньское солнце проникло через окно в комнату и разогнало в ней нестойкую утреннюю свежесть.

Всякий раз загорелые люди в подземке мне кажутся неуместными. На "Парке культуры", например, дежурная по эскалатору сидит с закрытыми глазами - смуглая и юная (неужели стали нанимать студенток?). И как тут не вспомнить Пелевина! Она спит и делает вид, что мониторит, мы делаем вид, что едем на работу, и спим. И всё это в режиме замедленной съёмки. Когда я слышал в киевской подземке вальс "Голубой Дунай", я думал: вальс - разве это быстро? Меня всегда смущало выражение "в темпе вальса".

Нерасторопность - если не грех, то самый конфликтогенный фактор ХХI века. Плавность движения я могу простить только за бойкость мысли. Неспешность гипнотизирует меня, я пытаюсь стряхнуть этот гипноз и раздражаюсь. Даже эскалаторы мне кажутся слишком медленными (говорят, в Питере они шибче). Или в столовой: хочешь блинов, а кухарка - слово из марксистского лексикона - говорит, что надо подождать, пока тесто взойдёт. Я раздражаюсь уже на себя, когда ялтинская незнакомка просит угостить сигареткой. И огоньком. И прикуривает с лёгким прикосновением. И неприлично длинно - слово их лексикона Достоевского - смотрит в глаза. Она так близка, что я слышу звон из-под колокола её платья. Но как стратегически спасительна или целомудренна боязнь первого шага! как очаровательна старомодность, как многобуквенна и вкусна скушность русского стиля жизни! Ди гемютлихе альте цайт! Набоков уверял, что ещё один Ильич - Обломов - погубил Россию. Неправда, обломовщина, маниловщина - наша мягкая сила, магическая сила. Греки развратили Рим, мы развратили бы весь мир - своей сонной провинциальностью, своей прокрастинацией.

Энергичным детям двадцатого века непостижимо, в какой чертовски - слово из лексикона моего коллеги - большой стране мы живём. Наши предшественники ехали, скажем, в Крым, неделями, а хватило бы у нас нашей показной энергии переместиться туда при тех же условиях? Выдержали бы мы месяц тряски пусть и в рессорной повозке? Следы пребывания Пушкина я обнаруживал в крепости Белгорода-Днестровского (расстояние до Одессы физическое - 46 км, по современной железной дороге - 91 км). Моя бабушка из Тулы ходила в Москву пешком!

После полуночи я останавливаюсь в станице Ленинградская, в мотеле "По пути". В номер без кондиционера можно подняться только через подсобку магазина. На улице такие плюс тридцать, что марево в глазах. На ужин подозрительные беляши. Цена за номер назначается с потолка золотозубой продавщицей. Вода в душе пахнет сероводородом. Путешественники, которых ночь застала в Ленинградской, только миновали переправу, а перед этим где-нибудь в посёлке Береговое они искупались напоследок. В Береговом перламутровый и крупный, чуть продолговатый, как кунжут, песок, который впрессовывается в тело - на пляже нет кабинок для переодевания или они немилосердно замусорены, и теперь этот песок полуострова засоряет сифоны и трубы материкового мотеля, что может однажды стать причиной его банкротства.

Сидел во дворе на скамейке, читал Мопассана. "Бродячая жизнь" - про путешествие на Сицилию и в Северную Африку. Припекало, снега сияли в полях, в лесу тарахтел дятел. И тут передо мной на склон забралась дачница К. на "Шевроле", за поворотом загребла клювом и села днищем в мартовский сугроб. Обождав немного, подошел с досками и лопатами. Вот такой клиренс у меня, жалуется она, а сама лежит на боку, под бедром автомобильная солнцезащитная шторка, через голову кидает, выгребая из-под колеса складной лопаткой, снег. Чуть грубоватая, как многие автолюбительницы, но силуэтная, в облегающем чёрном. Здесь поневоле подумаешь о преимуществах механической коробки передач. Была бы механика, можно было бы враскачку, говорю.

Но лопаты пластиковые, снег не прорубают, бросил их, подкапывал строительным мастерком.

Пробовал даже домкратом. Какие чистые у женщин багажники.

Хотел дёрнуть, но после очередной попытки - шины взвизгнули на доске - выскочила из ямы и вернулась в колею.

"...Люди пересекают материки, чтобы поклониться какой-либо чудотворной статуе, я же совершил паломничество, чтобы поклониться Венере Саракузской. В альбоме одного путешественника я как-то увидел фотографию этой божественной мраморной самки..."

На первом сел с одной, она доехала до второго. На втором зашла другая и вышла на третьем. Сквозняком проехал четвёртый, хотя там банкомат и обычно народу много, а на пятом снова открылись двери, третья спросила: вы наверх? - и отказалась ехать транзитом через шестой. Вот всё, что нужно знать о необратимости жизненных ротаций.

Чёрная кошка перебежала мне дорогу, когда я сдавал назад в тесных дворах. Что-то случится в прошлом