Чужое море всегда солонее и холоднее, чужой воздух никогда не пресен и никогда не греет.

На следующий день мы взяли напрокат пару велосипедов за 10 евро и отправились в горы. Мы проезжали оливковые плантации, апельсиновые рощи, картофельные поля, банановые теплицы. Временами я поднажимал на педали и далеко вырывался вперед, а потом ожидал Анну на дороге, смотря, как она несколько беспомощно осваивается в седле. Голова ее была повязана голубым газовым платком, на лице, раскрасневшимся и усердном, выделялись сахарные зубы; спицы блестели, дорога была чиста, на обочинах нам встречались кактусы с человеческий рост и низенькие, величиной с собачью конуру, часовенки с зажженными под стеклом свечами, белые и с синими крышами. Мы проехали также кладбище, спешились и прошлись по нему. Как жизнерадостны краски критских кладбищ, как ярки их камни, как спокоен плавный горизонт старых гор! А кресты, сконцентрированные, византийские, словно приглаженные ласковыми восходящими потоками Адриатики, лишены вызова, остроты и гротеска.

Впоследствии я обнаруживал и рассуждал при Анне, что греческий орнамент, музыка, как и ландшафт, лишены асимметрии. Греки безжалостно гармонизировали хаос. Нить судьбы вытянули в форме неизбежности. Все случайное есть необходимость, - кричал я с седла 28-скоростного велосипеда. - Посмотри на эти петличные узоры, напряженную лабиринтную мягкость. На цельность, упитанность, пампушечность почти херсонесских хат. Посмотри на чистоту и объективность неба, наконец.

Однако я в дальнейшем не мог себе объяснить истоки агрессивного греческого любовного темперамента, уж не знаю, буду ли распространяться о нем детально. Одно могу сказать: столкнувшись с критским феноменом, я впервые усомнился в непререкаемости чистоты места своего происхождения (прошу не забывать, что эти строки пишет последовательный наци) - словно усомнился в чистоплотности женщины, которая невзначай в косметичке нашла початую пачку контрацептивов.

Моя спутница молча кивала, она устала от меня, я знаю, я невыносим, когда начинаю думать и привлекаю тебя к этому, - Анна, прости меня, я, проглатывая слова, пытался связать в слова наблюдаемую мной теперь глубочайшую пропасть между весомостью и равновесием, гордостью и гордыней, толикой и толком, расправой на месте и отложеннной местью.

Женская истерика на фоне внеплановой весны.

Завтра в газете:
"В различные регионы России через границу переправлено 53 тонны мимозы", - цитирует "Интерфакс" слова начальника пропускного пункта. Впрочем, это намного меньше, чем в 2007 году, когда с 1 по 8 марта из Абхазии поступило 150 тонн мимозы. По мнению Иосика, в этом году спрос на нее большой. Мимоза традиционно дарится женщинам 8 Марта.

Кажется, ему 11. Мы провели вместе 50 дней на Чернобережье. После моря поднимались на рынок - в основном за картошкой, помидорами "бычья кровь", мясом, чесноком; еще бабушка все время заказывала какие-то украинские круассаны. По традиции на полпути останавливались и садились на разрушенной каменной скамье в тени мелколиственных крымских дубов, там, где проходит тропа для верховых прогулок. Смотрели в сторону Симеиза. Я хотел увлечь его фабулой "Крысолова".
Наплывами приезжали гости - Из Петербурга, Киева, Днепропетровска. Когда они надоедали нам, мы уходили в Воронцовский парк и там у Лебединого озера, у платана, отвлекаясь на докучливые - разнящиеся - рассказы экскурсоводов, читали. Он - древнегреческие мифы, я - местные газеты и Ветхий Завет. Мне ошибочно казалось, что ветхозаветное Чермное море - вот у нас, под ногами. Но потом я понял, что подразумевается Красное, тем более что фонетически сообразуется с украинизмом "червонный".
Так легко преодолевается расстояние между большим и малым, если это отец и сын.

гостил у родителей; мои домашние принесли с рынка двух милейших йоркширских терьера. Кот очень нервничал и рвался с рук. “Почему сразу два?” – спросил я недовольно. - “Так им будет веселее”. - “Нет, так будет в два раза шумнее!”
Почему-то ко мне в гости пришла больная гриппом М. Л-цкая. Мы были настроены на разных эротических волнах, и только ее смех щекотал меня где-то в солнечном сплетении: йоркширы ее рассмешили.

Весной мы любили ходить с бабушкой в Борисоглебский парк кормить коз березовыми и бересклетовыми побегами. “Бабуль, а ничего, что мы обдираем деревья?” – спрашивал я. “Ничего, они от этого будут лучше курчавиться”, - отвечала она. Осенью мы собирали липовый цвет. Позитивней программы ни от какого другого человека я в жизни не получал. По сравнению с ней все люди хоть в малом, но скверны.

умереть, подавившись "Антиполицаем".

Антисексус


Мало кто знает этот рассказ Платонова. Впервые, кажется, его опубликовал “Новый мир”. Я смотрю в окно. Окно мое грязно. В доме напротив, тоже в окне, стоит человек в майке и курит. Уже неделю льют дожди. На улице завывает ветер, раскачивается береза перед моим домом. На улице все серое – хрущовка, ее двускатная оцинкованная крыша, небо. Только ветви деревьев черные. Слышно, как дворник во дворе рубит лед. Я сажусь на стул, когда принесенный с помойки и отреставрированный. Включаю радио. Радио “Классик”. Я немножечко равнодушен и счастлив. Я, например, снова встаю и снова выглядываю на улицу, услышав шипение газовой горелки. Да, я обнаруживаю возле своего подъезда копошащихся рабочих. Что за неугомонные люди. Сбросьте с себя одежду, покройте тело свое грязью, лягте на землю, впустите небо в свои глаза. Но нет, эти люди не умеют быть неподвижными. Пока я шарю по улице взглядом, ловя обрывки менуэта Эммы Чаплин, доносящегося с кухни, я вдруг сталкиваюсь с проницательными удивленными глазами моего кота, сидящего на подоконнике. Знаешь ли ты, Ксеркс, что вчера вечером обсуждался вопрос, а не завести ли в доме эрдельтерьера? Не знаешь. Ты еще под влиянием наркотика, антисексуса. Ты обманут, кот, ты осажен растертыми в двух ложках таблетками, ты больше не будешь ссать по углам, кричать по утрам. Прости меня, неумного человека. Я однако же постараюсь подыскать тебе самку.

SB?? Попутчик.

Мы пошли с нашим молодым приятелем, Дмитрием, (меня отчасти прельщало, что вы смотрелись как пара, оба плавные, восхищенные, я же был как узкоглазый крот, норовящий залезть в нутро города).
Это был город бутиков и байков. Крымский мотоциклетный рокот, праздные толпы, шлюхи в полусапожках, английские пабы. В одном ювелирном стареющая русская, смотрящая на нас с умилением – мы так и не выбрали тебе колье, - была как-то растрогана тем, что я шепнул ей, что ты – моя любовница. Но тебя никакое колье не удовлетворило, капризная женщина.
Иногда я в одиночку с главной улицы устремлялся в задние глухие дворы. Стоял у заборов, каялся в чем-то небесному эфиру, прислушивался к бытовым кухонным и балконным разговорам из белеющих в полуночи особняков. Я рассматривал все, я пожирал глазами – канализационные решетки на мостовых, пестрые афиши, любовался неоном, иконописными чертами гречанок, на которых была так похожа ты. Я не заметил, как кончился день. Сердце мое звучало спокойно и с переливами, как сертаки. Вечером, в номере, я увидел выходящую из пены Европу. Как крепко я спал, какой воздух с севера дул!

Только в традиционных ценнностях можно найти спасение от этой серости. Не серости даже, - землистости.

Весной войду в каменный двухэтажный дом, обойду все его углы, осмотрюсь в подземном гараже – что бы из него сделать: бильярдную? мастерскую? не гараж же? – выйду во двор, поцелую в ствол великолепную ель, так, чтоб въелась в губы густая смола, потрясу за стволы как товарищей старые яблони; как бы здесь устроить японский сад? возьму в руки увесистый молоток и построю рискованно-красивую, со стилизованной под пагоду - или под съехавшую набок карпатскую шляпу - крышей беседку, которая навсегда примирит меня с миром.

Море было как море, белое, неизбежное, нежно касающееся берега, только что называемое - Эгейским, но в нем пряталась стихия Адриатики, а следовательно, пиратская хитрость в нем заключалась. Я осознал, что не вздрогнул от конфликта с ним. Ну зачем ты меня к этому берегу привела, Анна? Сезон еще не начался, пляж, пустынный и чистый, имел уныло-девственный, но соблазнительный оттенок, чудаковатые одиночки бродили по прибою в поисках что ли золотого руна – хрен его знает, бои расстилали по песку реечные дорожки. Я не восторга был полон, я был полон спокойствия. Песок был чистым, ряды шезлонгов лоснились слоновой костью в мягком сиянии расплавленного горизонта. Почти ненастье виделось в нашем пребывании здесь, ты спрашивала, ренессанс между нами, или агония, или увековечение?
Я отвечал: что так же, как ты, никому не хочу принадлежать – однажды я это от тебя услышал – но ты будь хотя бы вблизи меня, милая, - обопрись об меня и я об тебя обопрусь, и мы вместе пойдем рука об руку.

Прямо напротив нас, примерно в метрах в двухста, не слишком размашистые волны шевелились возле острова, на косогоре которого высилась византийская церковь – белая, высокая, с рындой в головной башне.

Черт подери, я боюсь всего и не боюсь ничего, - думал я. - Мне нужно ударить в этот колокол.

В тот момент я плохо видел Анну, античный горизонт урезонивал меня в моей буйности, я успокаивался.

Тем не менее я обнял ее и сказал: “Пошли в город”. И мы сразу в город пошли.