О скандальных "Целующихся милиционерах" и выставке пишет даже Daily Telegraph. Директор Эрмитажа выступил с иском к министру культуры за его высказывания в хрущевском духе по поводу этих картин. Я их не видел. Я удовлетворен тем скандалом, и ты знаешь, что я рад остаться в стороне, пойми, я не думаю ни о каких дивидендах, я просто теперь вполне удовлетворен "Кинофобией", где - На Б. Грузинской целовались два милиционера, на одном синяя блуза, под шинелью синяя юбка, в руке черно-желтый миноискатель... и т.д.

Когда в небе стоит луна и ты спишь, мне нравится самому не спать, ты же знаешь: в зимнее полнолуние я преисполнен готической, зловещей милостью ко всему сущему, и сегодня как в былые времена я провел несколько часов – нет, не на подоконнике - на кухне в своей обычной позе азиата, потому что меня разбудили мысли о – не смейся! – России, да, я думал много о будущем тех людей, которых знакомый мой Эквилибрис назвал “самыми лучшими людьми на земле”, но я решил эти мысли пока еще оставить, потому что давно уже стало ясно, что нам с нашей огромной любовью следует подождать, залечь на дно, ведь у нас отняли инициативу и неизвестно, извратят ли ее или перехваченное будет само довлеть над похитителями, однако же как чуден мир под луной, все мерцает и мерещится, я смакую морщась остатки чая и жду минуты твоего пробуждения: варить кофе, резать бутерброды, знаешь, так давно не писал тебе писем, настоящих, переполошных, как та луна, а тут подвернулся случай, вызванный духом музыки, которую я услышал сейчас по радио: я вспомнил наш путь из Ливадии в Ялту, помнишь? – тогда на пустынном пляже спасатель указал нам кратчайшую дорогу в город, мы изрядно устали, спускаясь с дворцового царского сада, оздоровительным маршрутом кружась, знаешь, я должен признаться, мне было муторно от этих насечек на глыбах камня, показывающих высоту над уровнем моря, от каких-то больничного вида ротонд и колонн, вероятно называемых дорическими, но вот мы вырвались к морю и этот грязный, в замасленной куртке спасатель, пока ты стояла перед вывеской “Прохода нет”, с гримасой морского волка дал нам понять, что да Ялты рядом, мы пустились бегом по настилу из досок, столь длинному и проходящему через долину, мне вспомнился подобный настил в дюнах на Куршской косе, это было здорово, когда мы очутились в городе, стали фотографироваться, ты пригибала лапы пальм и вязла каблуками среди олеандров возле строящегося санатория, а потом зашла в туалет, а я стоял, слушал какую-то песню, доносящуюся из блатного кафе, мечтал о глотке пива, конечно, начинал раздражаться, погоди-ка, я схожу за сигаретой… вот, знаешь, наверное сейчас скажу некстати, но мне хочется с тобой поделиться: я недавно узнал, что вратарь и голкипер – одно и то же! - это отвратительное открытие преследует меня, ну согласись, какая возмутительная антиномия! - сродни той, что существует в паре сторож-охранник, выблядок и бастард, луна-Селена, вобла и пеленгас, - прости, эта тема навеяна этой моей работой в англосаксонской газете, ты представляешь, какое царит там уныние после вылета их команды из чемпионата и как я в сущности рад, что нам, дуракам, везет…

Когда теряешь много крови, в ушах стоит уверенный мерный шум. Он так красив, так преображает мир вовне. Так медленно, сладко падает первый снег, с небес спадает благодать, всё становится спокойным.

Смотреть и смерть – одного корня. Язык прогрессирует в сторону сужения, редукции, инверсии, выхолощения, извращения. Медведь – ведьмедь и т.д.

Нет-нет, и появляется в моей жизни тихий ангел, бесполезный в долгосрочном прогнозе, но очень нужный, в меру невменяемый, нематримониальный человек. И неизвестно, кто кого спасает – я его или он меня. Сморенный сном, он приклоняется к моему плечу в такси и дремлет, рваным взглядом оглядывая ровную цепь огней акведука за окном.

Но только он не знает, что поле перед акведуком – великолепная английская лужайка, вполне приспособленная как для утренних моционов, так и для глухих ночных убийств.

На этом водонапорном мосту могли бы разъехаться два экипажа.

И тут уже выступил из бури сам Г-дь, и сказал, в первую очередь обратясь к Иову, и говорил о краеугольном камне и утренних звездах, о пустыне безлюдной и зародышах травных, об облаках и уставах неба, но более всего почему-то остановился на двух легендарных хищниках – единороге и левиафане. О последнем монстре говорилось, в частности, что из пасти того выходит пламя и от чихания его исходит свет, а глаза у него, как ресницы зари, круг зубов его – ужас, из ноздрей выходит дым, что сердце его твердо, что нижний жернов, что он кипятит пучину и море претворяет в кипящую мазь; бездна кажется сединою.
Далее Г-дь посетовал на друзей Иова, и сказал, что те говорили о нем не так верно, как раб его Иов. И возвратил Г-дь потерю Иова, и когда тот помолился за друзей своих, благословил Г-дь дни Иова больше, чем прежние, и дал ему вдвое больше того, что тот имел прежде. И стало у Иова 14 тысяч мелкого скота, 6 тысяч верблюдов, 1 тысяча пар волов и 1 тысяча ослиц. И было у него семь сыновей и три дочери. И не было на свете таких прекрасных женщин, как дочери Иова. И умер он в старости, насыщенный днями.

Однако вот о чём я подумал: теперь, по законам справедливости, кто-нибудь из родственников диспетчера, заколотого Калоевым, вполне может начать копить на билет во Владикавказ, чтобы потом, спустя два-три года пребывания в российской тюрьме, быть встреченным на своей земле восторженными соотечественниками.

и продолжал Елиуй свою речь, и с уст его слетал целый каскад эпитетов во славу Б-га. В частности, он говорил, что:
1. Б-г не презирает сильного крепостию сердца
2. душа лицемера умирает еще в молодости
3. суждение и осуждение – близки
4. не желай той ночи, когда истребляются народы на своей земле
5. вряд ли кто может протяжение облаков постигнуть, и треск шатра Его
6. и Он сокрывает во дланях Своих молнию
7. треск её даёт знать о ней; особенно скот чувствует происходящее.

 Люблю останавливаться на цифре семь.

Нам немного осталось, вскоре на сцене появится сам Б-г и будет защищать Иова, и мы спокойно вздохнем, ибо наступит конец моему рассказу.

прописные буквы стали называться строчными, вот что изменилось в этом мире, думал я, смотря на средиземноморские волны, и почему это мой дед не побывал здесь, он был такой прекрасный копировальщик, он схватил бы своим взглядом здесь всё живое, всё живое замертвело бы под его взглядом и вписалось бы в его мелкую карандашную сетку, мой брат даже намедни выпрашивал у меня сразу три огромных полотна - “Шишкин лес”, “Алёнушку” и “Трёх охотников”, мол, насмотрелся картин во всяких Луврах-хуюврах, и убедился, что лучше нашего деда никто не пишет, где он только доставал холст и масло? - подрамники мастерил сам, а рамы покрывал бронзовой краской, и я отдам ему, конечно, мне не жаль, он же брат мой, а я люблю акварель, айвазовщину, обычно она появляется раньше мужа, по крутой тропинке спускается в гороховой панаме, поскальзываясь на крошеве базальта, хватаясь за венцы испанского дрога; я понимаю: муж за полночь жжёт горилку с охраной – ПРЕСТУПНЫЕ МОРДЫ, - сегодня он явился раньше, принёс снаряжение – маску и рыболовную пику, сплавал на плоский камень, вынул из моря приличную горсть мелких мидий, я как-то сразу его зауважал, потому что не умею подныривать, мы разожгли костёр и вытащили припрятанный в камнях кусок жести - противень, после чего он открыл бутылку молодого испанского вина и рассказал, что пытался вчера заняться с ней но ничего не вышло, я пропустил это, но невольно вспомнил про Мату Хари, которая сказала в 17-м – “Я готова, мальчики” перед дулами винтовок двенадцати солдат – СЕКС сродни УБИЙСТВУ – потом пришла Sistrelli, разделась, то есть распахнула – как это по-русски? – парео – вспыхнула, встретив мой взгляд, открыла зонт и в плавках-шортах, фасона несколько вчерашней моды, NO BIKINI, села на полуденный камень – и хорошо, ниточки, врезающиеся в зад, как-то неприятны, Sis, ты угадала, в средиземноморском коктейле красок скромность завораживает, это коктебельский вариант, и тело, не засиженное шмелями, не украшенное шрамами, и муж тебя не берёт так часто как тебе это нужно, всё щурится на нас – ладно, я немного посидел на корточках, потому что нет БЛАГОРАЗУМИЯ РЯДОМ С НЕЙ по-другому сидеть не могу, пора подниматься наверх к барьеру-парапету, откуда работать над прошлым - я озираю вершины горы А., этакие краюхи чёрствого хлеба, и, если честно, всё больше гипнотизирую усеянную мусором землю: вглядываюсь в бутылочные осколки, в норы термитников, а у неё пожалуй немного щуплая мальчишеская фигура, но тот самый широкий просвет между ногами, который приглашает положить туда ладонь, сел на скамье возле дома, у ворот застыла, и я просто спросил её, нравится ли ей Джо Дассен, без всякого пристрастия, потому что думал о Джо - его голос разносился по побережью с пристани, - разве он может не нравится? – сказала она и качнула головой с заманчивыми локонами на висках, - кстати, какое совпадение: к вечеру я приготовила французский супчик.

- Эвилина, я отъявленный негодяй. Ваш муж близорук. Давайте оставим это.
- О’к, - сказала она с улыбкой.

А вечером пришла показывать свои аква

Наконец все три мужа замолчали, утомившись упрямством Иова, как бы раскаивающегося, но и расписывающегося в собственной непогрешимости.

Но нашёлся в этом молчании юноша, Елиуй, который, увидев что не дали результата речи соучастников судьбы Иова, попросил слова. Ему позволили выступить. И он проговорил голосом, в котором чувствовалось и нетерпение и страстность:
- Я тут давно вас слушаю, - сказал он, обведя всех нервным и каким-то плачущим взглядом. – Мы всё впариваем Иову факты, а я вам скажу, извините, старцы, а не хорош ли нам порожняка гонять. Стоп! - дайте мне сказать, дайте немножко преференций. Прикинем, отчего же буксуем. Не проходит он по наездам и человек он ещё непогибший, мы это видим. Никто ему конкретно счета не выставил, и что же?

Тут Елиуй попёрхнуся, прокашлялся и неожиданно сказал:
- По мере лет своих вижу одно: не ссучившийся это человек, и это точно.

Юноша-полицейский в чистой амуниции и внушительной дубиной за поясом вошёл в номер, поинтересовался, не болен ли я СПИДом, и, топчась в луже моей крови, сделал мне перевязку, провел вместе со своим напарником по гостиничному коридору - я словно плыл за ними, ориентируясь на их смутные фигуры впереди, - вывел на воздух, посадил в машину, цвет которой я не разглядел в темноте, и отвёз в больницу у синей речки, где заспанная сестрица сменила мне повязку и сделала инъекцию от столбняка. Потом я вышел на улицу и услышал убаюкивающий, необыкновенно ласковый шум в ушах от, как бы сказать, эстетически приглушенных внешних звуков, которых и без того было мало, в основном это был плеск шин одиночных автомобилей и шум слабого городского ветра. Только сейчас я осознал, почему эта артерия называется сонной.

Утешители всё что-то нашёптывали ему, выкладывали перед ним просто какие-то удивительные камер-версии его прошлых и текущих дел, но Иов подозревал, что его хотят в чём-то подловить, в чём-то подправить, подставить, в чём-то скорректировать; но сам-то он чистоту свою нёс спокойно. Он говорил, что ежели б и скрывал проступки свои и некие позорные свои пошлости и несуразности, то боялся бы большого общества и в свет бы не выходил, однако ж он утверждал, что жил открыто, да вы сами знаете, - бывалыча, выходишь на городскую площадь, в тенёчке ставят тебе стул с высокой спинкой, смотришь – старцы уже все встали и стоят, а те, кто помоложе, вовсе разбежались и попрятались на всякий случай.

Хрена ль, - говорил Иов. - Жил я как царь и меня все боялись. А ну-ка, вспомните, отказывал ли я кому-то в чём-нибудь? Один ли я ел кусок свой, и не отламывал ли я его тем кто нуждался в нём? Засовывал ли я когда-нибудь в рукав отрез ткани на базаре?

В целом Иов напоминает Достоевского с его оправдательной речью на суде в преддверии бутафорской казни. Или Моцарта перед последним вздохом: “Что делает мир со своими детьми?!”

Но Елифаз вновь ему намекал: пожалуй, всё-таки была в тебе какая-то злоба? На что Иов отвечал с усмешкой, которая только была возможна на измождённом лице его:
- Слышишь? Внимай: я всё знаю о судьбе моей и последствиях каждого шага моего. Я в гнезде моём скончаюсь, и дни мои будут бессметны. Корень мой завсегда будет напитываться влагой, роса будет ночевать на ветвях моих.

Иов, конечно, всерьёз думал о славе, не о людской конечно, и напрямую говорил об этом. Чёрт возьми, дела авантюриста Артаксеркса, блистательного Давида не могут сравниться с подвигом этого смирного героя.

Потому что как получается: самая проникновенная человеческая история та, в которой проникаешься – а с этого я начинал свой рассказ – жалостью к человеку прежде чем к самому себе, и жалость эта рулит твоим сознанием сильней, нежели впечатление от дерзаний в сущности нравственно неразборчивых героев.