И с облупившимся лицом,
Багряной пеною у рта.
Они стояли у ворот,
Ключом, карябав небеса.

Троллейбусные провода,
Они качали снегом зим.
И тенью сладкого вина,
Мечтали стать, все как один…

Оскалился изгибами реки
Мой мир, я – паяц
Без угла и крыши.
Теперь мне есть,
Чего терять.
О, Господи, спасибо,
Что мы… дышим.

- Ты не знаешь, что служит причиной резких перепадов твоего настроения?
- У меня, блять, сложный внутренний мир.

Наври. Просто и незатейливо. О прошлом. О настоящем. О будущем. О том, что все те, кто потерялся в море, выплыли на необитаемый остров. О том, что Белка и Стрелка спаслись и окончили свою собачью жизнь где-нибудь в санатории под Сочи. О том, что парашюты всегда раскрываются, а тормозная система никогда не дает сбой. Я поверю. Честное слово.

- Тебе двадцать один год…
- И…
- Может пора начать думать? Головой…
- О чем?
- О будущем своем…

Мне двадцать один. У меня глаза цвета морской волны в шесть по полудню, детская, не сформировавшаяся психика и мокрые кеды. И еще, амбиции, амбиции, амбиции… Подкрепленные насморком, знанием алфавита и просроченным паспортом.

- Можешь описать свое будущее… одним словом?
- Бесперспективное.

Календарь племени майа заканчивается 2012 годом. Возможно, комета разрежет слои атмосферы Земли и всему живому настанет пиздец. По этому случаю предлагаю продать все и улететь куда-нибудь далеко. На Кубу, Новую Зеландию или Гондурас. Мне всегда интриговало название этой страны. Гондурас.

- Ты где?
- В Гондурасе. В полном Гондурасе.

Там.
Мы купим, велики с корзинкой-багажником на переднем колесе и тельняшки. Снимем хижину из тростника, заведем собаку и кота. Собаку будут звать Казинака, а кота – Иоанн Павел II. У нас будут деревянные столики, свечи, гамак и светлячки. Каждое утро, одно на двоих, и свой прибой. По вечерам, будем сидеть на берегу океана и смотреть за горизонт.


И знаешь, самое главное мы ничего не будем ждать. Потому что, у нас все есть.


А пока, я жду тебя. Сан.

Капли печали,
Воспоминаний росой
В памяти уснут...

***

Легкие шаги,
Растворятся в тумане
Несказанных фраз.

***

Сегодня во сне
Я буду с тобой, рядом
Ждать восход солнца.

Пыльный город занесло прошлогодней листвой и беспросветными тучами февральских вечеров. Людские потоки двигались подобно течениям. Из метро на улицу и наоборот. Кажется, что все остается неизменным. Только декорации изредка обновляют с целью убедить в обратном.

- Люди не меняют.

Может и утопия, что люди не могут меняться. Только, я считаю, они могут бесконечно открывать себя заново. Потому как все качества (читай: способности, наклонности), абсолютно все, заложены в каждом изначально и не исчезают никуда. Может, доставать их из себя со временем все сложнее и сложней. Но возможно.

- Люди не меняются?

Не знаю. Никто не знает.

Так мир устроен. Или не устроен.

В небо
Уходят каравеллы,
Оставляют разводы
На лазурном полотне неба.
Мы остаемся здесь.
В тенях кипариса
Ждать свой рейс.
Рука за руку
Вместе.

Это глупо. Глупо и нелепо.

Я заплетаю звуки ночи в косы.
Косы, росой разобьются об одуванчики.
Вино из одуванчиков наш напиток.
Жалею, что не родился одеялом.
Тем самым, которое обнимает тебя.
Ночью. Ночью длинною в вокзал.
Плачу, что не стану первым лучом.
Последним отражением луны.
На твоей обнаженной спине.
Кости ранних и ленивых часов.
Я перемолол в пепельнице.
Безразличием. Звуками канонады.
Западного фронта и письмами.

Письма, я храню у сердца.
.

Тени прячутся в полдень.

Это глупо. Глупо и нелепо.

Двадцать один год до спасения,
Вырваться из потока кислотных водопадов.
Первый раз вздохнуть, на десять выдохнуть
Закружится в листопаде
Ярких, пестрых, волшебных дней.
Чувствовать, что дышишь
Ощущать прикосновения,
Вкус радуги и утреннего полумрака.
Это ли не свобода?

С теми, кто закрывал во сне глаза, я разговаривал в темноте. Я отдавал им обломки скал Белого моря и пену дней первых майских гроз. Они думали, что уходят, чтобы никогда не вернуться.

Они всегда возвращались.

От меня до бога долгая дорога,
Длинный путь, скупая грусть,
Будет день, и я вернусь туда...
Туда, где не ждали,
Туда, где в печали,
Туда, где забыли,
Туда, где любили...(c)

Грязные лужи с разводами солнца,
Где-то в Европе убили японца.
Волну возмущенья бессмысленных криков
В метро игнорировала группа таджиков.
Судьба мирозданья мне глубоко безразлична,
Я громко смеюсь, рассуждаю цинично.

Пермь, май 2007

Кап-кап-кап.
По асфальту. По стеклам.
Вода. Время уходит.
Так будет всегда.
Неравные ритмы
Мелькают в башке.
Солнце восходит.
Заходит. Везде.
И лишь остается
Осколками грез,
Множеством образов,
Счастья от слез.
Все это уйдет.
Быть может. Потом.
Я только останусь
Мартовским сном.

Пермь, май 2007

Так перепалки шпилей, крыш...
..Я сквозь глаза спрошу:
"Не спишь?" - Откроешь,
Может океан...
..Я пьян, Я пьян,
Тобою пьян.
Бродил как тучи
В тишине.
Я спал. Я спал.
А ты во мне.
И рельсы ладно
Так стучат, несут
Меня, наверно
В Ад, а может,
Сан, несут
К тебе,
Я был
Я есть,
И ты во мне...

СПб. апрель-май 2007

Усталый весенний снег липнет к волосам. Капля талого льда на твоих ресницах стоит целого мира. Ветра Финского залива ощупывают на присутствие остатков жизни. Я смотрю на крыши из окна своей подводной лодки, находящейся на седьмом этаже, и выкидываю ноги, купая их в кучево-дождевых облаках.

Они разрывали утреннее небо пронзительным смехом трамвайных рельс.
Они разрезали пустой воздух комнат дымом гаванских сигар со вкусом горьких питерских крыш.
Они уходили на закат, а их следы, оставшиеся в незастывающих лужах, встретились утром.

Et haec olim meminisseiuvabit.

СПб. апрель-май 2007

Запутались в переплетении перил, высоковольтных проводах и диких тропка. Странно, чем больше размер обуви, тем свободней. Чем больше город, тем больше жмет. Такое ощущение, будто весь мегаполис забился ко мне на балкон. Дышать нечем. Свалите. Мне и так себя много.

- Я милый?
- Местами.

Завтра, мы свалим в Питер.

Завидуете?


PS Мы вернемся, так что рано радуетесь.

Мы ползем уже вторую неделю. У меня замерзли мозги. Даже не так. Начинают замерзать мысли. Пальцы, ноги, руки, уши, подбородок и прочие части тела, я не чувствую уже давно. На иней, образовавшийся, на кончике носа, я давно не обращаю внимания. Просил Данте сфоткать иней. Он хмыкнул и даже не обернулся. Вообще, он редкий засранец.
У нас правило - каждый ноет через день. Сегодня моя очередь.


- Я хочу пожевать чего-нибудь.
- Жуй сопли.


Мне хочется сказать, что-нибудь вроде – «Козел» или «Ну ты и урод». В ответ получается лишь не членораздельные звуки. Здесь на высоте, холод забирается прямо в желудок и начинает петь заунывные песни, резонируя на гландах.
Данте сожрал гигиеническую помаду и теперь идет напевая: «Отряд не заметил потери бойца…» Все-таки он засранец. Даже не поделился.


- Хмырь.
- Угумн…


Вечером, когда мы допиваем, начинающий подходить к концам запасом холодный, дешевый кофе, Данте читает Миллера и беззвучно ржет. Книгу он не дает принципиально, ссылаясь на интимность его с ней отношений.


- Когда мы дойдем до конца, я тебя убью. По-любому.
- Ага. Удачи.
- Джампинг-Сайт-Киком. В голову.
- Пустые обещания.


У меня в фонаре сели батарейки. У Данте – нет. Везучий засранец все же.
Лямки рюкзака режут плечи. Плечи ноют и не имеют права голоса. Посему, ноют молча.
Я начинаю перебирать в уме предметы, которые можно выкинуть:

Воздушный змей – выброшен.
Флаг с надписью – «Пошли все в жопу. Я весь в белом» - выброшен. А жаль.
Губная гармошка – нет. Скорее выброшу губы.
Запасы туалетной бумаги – выброшены. Почти нечего есть. Так что без надобности.
«Энциклопедия юных сурков» - выброшена. Кто вообще взял эту хренотень?


- А тебе какие девушки нравятся?
- Живые.


Снег под ногами хрустит. Так громко, что, кажется, может вызвать лавину. Хотя нет. Данте громко жуется, когда грызет лед. Так что, если мы подохнем, он будет виноват.


- Не чавкай. Ты нарушаешь девственную тишину гор.
- Сейчас, я нарушу ее твоим предсмертным воплем.


Осталось идти совсем не долго. Скоро, можно будет коснуться облаков. Если захотеть. От силы два-три дня. Пик уже рядом. Обидно, что выбросили флаг. Был бы хороший финальный штрих. Точка.


- Данте, я все же тебя прикончу.
- Убить себя не так-то просто…

Мы стоим у входа и бездельничаем. Прохлаждаемся в прямом смысле слова. Солнечные лучи, они не греют. Нет. Они обдувают и лишь не много щекочут спину и затылок. Мы улыбаемся. Без сарказма, без подвоха. Просто, улыбаемся. Как обычно делают после сделанного дела. Тихо и уютно.


- Ван Гог был психом. Я бы тоже отрезал ухо.
- Себе?
- Ему конечно.


Мы без пяти минут дипломированные специалисты. Реставраторы. Нам будут доверять музейные экспонаты, такие бесценные для истории нашего Отечества. Мы будем делать умное выражение лица, говорить что-нибудь химическом анализе, подготовке чертежей и сроках на работу.

Они говорят – это важно. Большая ответственность. Мы, что будем стараться. Они говорят – это экспонат восемнадцатого века, выполненный в стиле классицизм, и отличается искусным выполнением. Угу. Между собой, этот экспонат мы называем - «херня».


- И что дальше?
- Будем ждать вдохновения.
- Ну?
- Топить музу в вине.


Они учили нас рисовать, ваять, разбираться в искусстве и дисциплине. Мы научились виртуозно врать, забивать и пить.


- Модильяни был алкоголиком.
- И что?
- Видишь, я в чем-то похож на него.
- Общее у вас только то, что ты, как и он, плохо кончишь.


Мы стоим и улыбаемся и даже можем позволить задержаться себе дольше положенного. Вокруг снуют абитуриенты и студенты младших курсов. Они сосредоточены, растеряны и их лица напряжены от потока ненужных мыслей. Может быть, они тоже будут стоять так же, как мы. Потом. Позже. Улыбаться, перешучиваться, и не торопясь вспоминать прошедшие дни. Может – да, может – нет. Черт его знает.

Пять лет прошло. Мы воевали кистями, карандашами и стеками. Воевали с собой. Пытаясь найти себя, а не иллюзорное совершенство…


Если ты плывешь по течению, это ничего не доказывает. Только, наглядно подтверждает закон инерции.

Прибой разбивается о скалы.

Плыви от берега.

Дырявый апрель.
Пустые дороги.
Стрелки дорожных рельсов.
Взгляды.
Приятные и липкие.
Твои.
Шершавые и ревнивые.
Мои.
Нет денег.
Даже на сигареты.
Но есть на билеты.
До тебя.
Друзья и враги.
Остывший чай с лимоном.
Невыполненные обязательства.
Весенний авитаминоз.
Кафе.
Свет.
Там – ты.
Снова – ты.
Я - на втором плане.
Веду себя, как кретин.
(Почему как?)
Без вариантов.
И в перспективе.
Дожди.
Дожди.
Ты.
Я – твой идиот.
Мы.
Все.
Остальное.

End.


С утра будет солнце.


Когда ты хочешь, в глубине души, чтобы я наврал, что «навсегда». Мне хочется лишь бесконечно верить, что, так как сейчас, будет «всегда».

Дети больших городов потеряли веру.
Где-то между небом и землей.
Заворачивают чувства в полиэтиленовые пакеты.
Засыпая тальком открытые глаза.

Дети больших городов потеряли будущее.
Разрывая секунды обломанными зубами.
Обнимают шарфом грязные окна.
Не пуская внутрь никого, кроме себя.

Дети больших городов потерялись…

Отголоски дня. Оставшиеся - беспорядком на кухне и пепельницей набитой окурками. Еще немного воспоминаний. Так мало. Что может поместиться в почтовый конверт. И улыбки вместо марок.

- Тебе было?
- Мне было.

Из калейдоскопа «вчера» - в наши ночные кошмары. Такие родные и до крика, застревающего в люстрах, знакомые.

«Home. Sweet home». Так, вроде говорят...