несколько отрывков из ее книги Аплодисменты, аплодисменты"
=============
... Было бы просто грешно не устроить себе разрядки. Это я к тому, что
назрел момент, когда... ну, когда внутри разливается что-то типа "амор,
монамур, май лав а-а-а!" - ну понимаете, да? Никакого сопротивления внутри
своей совестливой души я не встречала. Это меня еще больше подхлестнуло к
свиданию. Только не ясно - с кем? Вот в чем главный вопрос. Даже не вопрос,
а неясный момент, которому я так и не нашла определения...
Короче, как только я села на поезд, идущий в Москву, с той самой минуты
все - лица, здания - все потеряло свои четкие контуры, смешалось в один
гладкий мутноватый круг. Думаю, внутри сама собой началась перестройка,
передислокация сил, которые было необходимо собрать и направить на
одно-единственное - победить! Так бывает в длительных зарубежных поездках,
когда в Москве ночь, а здесь яркий день, когда в Москве минус двадцать, а
здесь плюс тридцать. И именно в такой солнечный день, после бессонной ночи
в самолете, по четыре-пять встреч, интервью и приемов. И нужно держаться
легко, весело, отвечать метко и и остроумно. Ну уж если не остроумно, то
хотя бы не глупо. И так десять дней подряд. На первый взгляд, удовольствие
- ведь никакой работы нет. Стой себе с рюмкой и тарелкой в руках, улыбайся
и восхищайся - ох! ах! Не может быть! Да что вы? Это феноменально! Это
экстраординарно!.. Между тем я наблюдала, как сникали люди, как мгновенно
опускались углы рта, мутнели глаза, как присаживались, не выдерживая этого
"приятного" стояния, калейдоскопа лиц и улыбок, заученных фраз, имен,
фамилий и должностей. Для такой работы, как и для актерской, нужно
родиться. Меня спасла только моя профессия. И то - придешь ночью в номер,
голова гудит, как пивной котел, а у глаз - спазмы от бесконечных улыбок.
Смотришь на себя в зеркало, а вежливый оскал не исчезает. Так и засыпаешь с
удивительно вежливым лицом...
А потом, через время: "О-о, мадам, хау ду ю ду? Вы помните, как мы с
вами интересно поговорили?"
"А-а, энд хау а ю? Ну как же, разве такое забывается?" Что я говорю?
Господи боже ты мой! По-моему, я его первый раз в жизни вижу. Спустя
какое-то время я была уверена, что это происходило с кем-то другим, а я
просто находилась рядом, потому и знаю подробности.
Точно так же спроси меня тогда: как выглядели те люди в поезде? Не
помню. Все мое существо - и душа, и сердце, и мысли - шло к достижению
цели... Узел развязался, как только я заговорила со своим
мастером-учителем. Когда я почувствовала: вот она, истинная важность
момента - то, к чему я шла. Тогда и в голове, и на душе стало чисто и ясно.
Это состояние я поняла не так давно. Если я не вижу ничего вокруг, если
отвечаю невпопад - значит, иду к какой-то цели. Теперь я учусь внимательно
смотреть на все, окружающее меня: на людей, предметы, мизансцены. Тогда, в
юности, да и потом долгое время все существовало как бы в дымке, а перед
глазами стелился розовый романтический туман.
... Итак, свидание. С кем? С опереточным выпускником? Выслушивать советы
старшего товарища? Нет, дружок, ты идешь своей тропинкой, а я пойду -
своей. С абитуриентом операторского факультета? Теперь он тоже студент. За
пять лет еще наговоримся. Остается мальчик-попутчик из поезда. Человек,
далекий от искусства. Вот он мне подходит. Ему будет интересно все, что я
буду "артистически" изображать. А если честно, милые вы мои, для меня вы
все трое - на одно лицо. Я просто хочу быть взрослой. Я хочу сознавать, что
у меня свидание. Свидание-дуэт. Дуэт, а не трио, как в школе: один мальчик
и две девочки. А чтобы нравиться и любить? О, нет! Об этом сейчас и речи
быть не может. Но поразить, ошеломить, обескуражить - очень, очень
хотелось!
Ах, больше всего в тот момент мне хотелось видеть папу и маму. Вот так
бы, втроем, сейчас пройтись по Москве, по Красной площади! Я - в середине,
а по бокам - мои счастливые родители.
Арбат. Я его уже изучила, когда крутилась около Щукинского училища. Мне
очень нравилось такое необычное название - АРБАТ. Ну просто замечательное
название. И еще он напоминал мне улицы Харькова... На Арбате я испытывала
душевный покой. Не было излишней толчеи, к которой я не привыкла, хотя мне
и нравилось многолюдие Москвы. Ведь это и есть столица, а как же! Там я и
забрела в арбатскую угловую галантерею. Перво-наперво я купила сумку-кисет
с длинным ремешком через плечо. Крик моды. Сумки были коричневые, белые,
красные. Какую брать - двух мнений быть не могло. И красная -
дермантиновая, блестящая сумка висела через плечо! Харьковчане рухнут!
Старческая крокодиловая сумка, с горбами, была заброшена, а потом и вовсе
куда-то исчезла. Жаль. Теперь такие сумки - роскошь, даже для миллионеров.
Вот тебе и мой деревенский папочка! Привез маме именно такую.
Купила и прикрепила себе на уши клипсы-ромашки. Прошлась по галантерее
туда-сюда. Чувствую, что-то еще мучает, созревает... Покупаю еще одни
клипсы-ромашки. Подхожу к зеркалу. С двух сторон на волосах прикрепляю по
клипсе. Вот теперь другое дело! Опять - туда-сюда, от зеркала к зеркалу.
Что-то не то. Чего-то еще не хватает. На мне ярко-зеленое платье с красными
бантами. Красные туфли с бантами. Красная сумка через плечо. Уши и голова
усеяны ромашками. А вот личико-то бледноватенькое - яркое обрамление его
"забило". Когда папа переехал в Москву, он мне каждое утро говорил:
"Дочурка, надо бы личико как-то подбодрить". Он меня любил "в боевой
готовности". И с утра мне ласково, нежно говорил: "Сделай с собой
что-нибудь, дочурка, не ходи бледненькая. А то ты в меня з утра прямо
полуурод... Ну, правда, вечером - богиня". Я всегда ему покорно отвечала:
"Хорошо, папочка, сейчас подбодрюсь". Первый раз в жизни я купила тогда
жидкие румяна. Вышла из арбатской галантереи и быстро заскочила в первую же
темную подворотню. Сначала полила румяна себе на губы. На вкус ничего -
приятненькая водичка. Потом обильно смочила платок и щедро нарумянила щеки.
Новой, неизвестно откуда взявшейся женственной походкой поплыла по Арбату,
слегка покачивая бедрами. Никогда больше - ни в "Небесных ласточках", ни в
"Сибириаде" - мне не удалось повторить той походки. То была особая,
победоносная походка человека, уверенного в том, что в жизни его ждет
только счастье, только радость, только успех. Среди прохожих не было ни
одного равнодушного. Улыбались все. И даже те, кто очень спешил, все равно
оглядывались. И тоже улыбались. У меня же от счастья все внутри ну просто
ныло, болело и млело. Я не шла - я несла себя, как дорогую вещь. Смотрите,
люди! Вот я! Я иду к вам навстречу! О, сколько же я принесу вам радости! О,
как я вас всех люблю! Во всех витринах я краем глаза ловила свое отражение.
Ну ей-богу, во мне что-то есть - не такое, как у всех. Что, слишком смело?
Так почему же все смотрят на меня явно неравнодушно? Оглядываются,
улыбаются. Прав папа, прав: "Уметь выделиться - главное у етый профессии.
Ну, что она, шавлюжка, вмеить? Да ничегинька. А ты, моя дочурка, усе чисто
вмеишь, что хош добьесся!"
На душе и привольно, и весело. Никакой тревоги. Никаких забот. Внутри
разливается мелодия. Потихоньку перехожу на деловой шаг. Очевидно, засела
обида за харьковский акцент. Это, видишь ли, "чуть ли не катастрофа!" Ах ты
боже ж мой! Да одолею, одолею я ваше "акынье" и "ыканье", дорогие товарищи
москвичи! А ну, нашу родную, харьковскую! Ну-ка! Три-чичирнадцать:

Видийшлы в нэпамьять дни полону,
Видгулы за обрием бои.
Слався, Харькив, слався, риднэ мисто,
Из руйины вставший назавжды...
Рьям-та-та-та, ха!!!

Ну-ка, ну-ка, где этот сопливый мальчик из поезда? К нему на свидание
идет будущая кинозвезда! Пусть зафиксирует в памяти этот момент! Я
спускаюсь по эскалатору. Я снисхожу до него. Захочу - могу его узнать.
Захочу - могу пройти мимо. Да и какой он? Что-то серенькое, в общих
чертах... А люди, люди-то как на меня все, а? Ой, боже, да вот же он стоит
с тремя цветочками. Тоже мне, на четыре мама денег не дала! Маменькин
сыночек. С торжествующей улыбкой взрослой женщины я ехала прямо на него.
Вот уже и проскочила мимо. А он все стоял и смотрел вверх. Вот это да! Не
узнал!
"Эй, что ж это вы старых друзей не признаете?"
Он резко и испуганно развернулся на мой вызывающе громкий пассаж. На
лице его была такая сияющая, лучезарная улыбка! Но она продержалась лишь
одно мгновение и вдруг исчезла. Нет. Не так. Она зажглась и потухла. Это
точнее. Улыбка расцвела на его лице и мгновенно умерла. Вот это то, что
надо. Это - точно. Никакого промежуточного состояния. Как в песне: "Вот она
была - и нету".
"Вы ч-то, меня не признали? Гм... Можеце меня поздр..."
"Па-ааа-че-му-у... у-у-у-зна-а-л..."
Тю, он еще и заикается.
"Позвольце, что это с вами? Ты что, белены объелся, па-аче-му-каешь?"
Он ткнул мне три своих жалких цветочка и мгновенно, не оглядываясь,
бросился бегом вверх по эскалатору. Ну? Что вы скажете? Во слабак! Не
выдержал. Все ясно - я просто задавила его своей исключительностью.
Когда я добралась до общежития, было уже темно. Я тихо вошла в кухоньку
деревянного домика, зажгла тусклую лампочку и взглянула на себя в зеркало.
А-а, мамыньки родные. А это кто? Мои щеки пылали, как два огненных мака с
малиновым отливом. Один мак - около носа, другой - на скуле. Проклятые
румяна имели свойство со временем "проявляться". Мои губы и зубы были
одинаково свекольного цвета, а лицо обрамляли четыре ромашки. Слов нет. Нет
слов! Бедный мой семнадцатилетний попутчик, как же он бежал от меня! Это
сейчас - приди на свидание девушка с бритым черепом, - думаю, юноша и
бровью не поведет.
=====================
... В дверь сильно стучали. Мама вскочила и побежала на кухню. За время
войны я так привыкла спать с мамой, что мне стало холодно и одиноко. Это
ощущение я тогда хорошо запомнила. В щели ставен пробивался серый рассвет.
- Кто?
- Лель, ето я! Открывай, не бойсь! Защитник Родины вернулся - Марк
Гаврилович, не бойсь!
Послышались звуки открываемых замков: сначала тяжелый железный засов,
потом ключ один, потом второй, потом цепочка...
- Та-ак! А хто дома?
- Люся.
- Ага, дочурка дома... А ето хто курив тут?
- Это я...
- Э-э, здорово, кума! Ну, держися!
Я вслушивалась в незнакомый хриплый голос и не чувствовала никакой
радости. Было такое ощущение, будто что-то чужое, инородное врывается и
разбивает привычный ритм жизни. Вдруг я вижу, как в комнате осторожно,
согнувшись, появляется человек в военной форме, с зажигалкой в одной руке и
с пистолетом в другой, заглядывает под стол, хотя стол без скатерти, потом
под кровать, на которой я сижу, сжавшись в углу, а на меня никакого
внимания. Вроде нужно как-то реагировать, что-то сказать, но не могу.
Все эти годы я так ждала папу, столько раз по-разному рисовала себе его
приезд с фронта... А теперь все - его голос, и его поза, и серая ночь, и
жалкая, испуганная мама - все-все-все не соответствовало чуду, которое я
связывала со словом "папа".
Из-под кровати раздался сдавленный голос: "ничего... я усе равно
взнаю... Люди - они скажуть... Тогда держися, тысяча вовков тибя зъешь...
усех повбиваю... и сам у ДОПР сяду. Ну! Здорово, дочурка!"
Схватил меня на руки, подбросил в воздух: "У-у! Як выросла! Якая
богинька стала, моя дочурочка. Усю войну плакав за дочуркую..." И залился
горькими слезами, что "мою дочурку, мою клюкувку мать превратила в такога
сухаря, в такую сиротку".
- Марк! Так ведь все голодали, да я сама, смотри, еле-еле душа в теле...
- От ты, Леличка, куришь, затуманиваешь, а ребенык аккынчательно отощал,
на глазах пропадаить... Ничего, моя ластушка, твой папусик вернулся з
Победую, теперь усе наладить! Поезд учера ще пришов, у девять вечера,
насилу дождався. Приду, думаю, ноччю, у самый разгар... Сорвалось, ну
ничего! - И тут же мне шепнул на ухо: Потом мне усе про нее изложишь, увесь
материал.
=======================

Это было в начале девятого, а в десять вечера я стояла в маленькой
комнате, которую родители выменяли на нашу харьковскую квартиру. На тахте
лежал мой папа и чему-то счастливо улыбался. На груди у него стоял
ощетинившийся, ощеренный Эдик и никого не подпускал к папе и близко. Так мы
и стояли: мама, я и Эдик. А папа лежал и улыбался. Умер наш папа. А подойти
к нему мы не можем. Эдик был такой воин, такой защитник, такой друг. В
людях, которые не чтут собак, есть незнание ощущения, что тебя не предадут
никогда. Эдик чувствовал, что случилось непоправимое. Когда же мама
исхитрилась и кое-как ухватила его, Федечка вдруг на наших глазах обмяк,
сник, стал тяжелым-тяжелым и покорно лег на свое место, глядя на нас
пустыми, равнодушными глазами. Да и вообще, он больше никого не любил.
Исполнял свои сторожевые обязанности исправно, иногда "говорил по
телефону", но недолго и безо всякого удовольствия. Зарабатывал себе на
жизнь и все. А потом и он ушел вслед за своим любимым хозяином.
Безусловно, требуется время, чтобы разобраться в происшедшем, в своих
эмоциях, в себе. Просто удивительно, какое же количество второстепенных,
ненужных мыслей проскальзывает в час трагедии. Именно в тот момент, когда
весь организм сотрясается горем. Ведь потрясение, казалось бы, должно
придавить все мелкое и постороннее. Ничего подобного... Почему они закрыли
крышку гроба? Подумаешь, законы: стоит автобус - открываем, поехали -
закрываем. Скорее бы расстаться с этим автобусом. Зря эта тетка надела
голубое платье - все в темном, какая бестактная, неужели она нравилась
папе? А я сама, тоже вырядилась - во все черное, и все со штучками,
оборочками, все непросто, как будто на чужих похоронах замуж собралась
милая вдовушка. Правильно папочка говорил: "Поший себе хоть одну солидную
вещь..." Пошью, теперь пошью, даю тебе слово, папочка, теперь у меня все
будет солидное... Не забыть бы тропинку, что ведет к могиле. Завтра одна
приду сюда, поплачу, поговорю... Какая погода, как назло. Что? Троица? Да,
да, папа говорил, что бог на Троицу призывает к себе всех лучших людей. Но
мне от этого не легче. Почему я не плачу? Ведь надо плакать... Да, надо вот
с этими молодыми могильщиками расплатиться пощедрее, а то скажут, работали
у артистки, что снималась в "Карнавальной ночи", а она пожмотничала. А-а!
Бросать землю. Так положено? Да-да, помню. Значит, фотографию, где мы все
на коленях у папы, я положила, крестик положила, платок моей школьной
подруги "Милашки" с ее инициалами положила... Вот папин сын, мой родной
брат Володя произнес нужные по такому случаю слова. Папа столько раз их
говорил: "Хай земля ему будить пухум..." Ну, все идет пока как у людей. А
завтра я все, что у меня есть, - раздарю. Деньги раздам друзьям на
угощение, этим старичкам, что стоят у церкви, - пусть помолятся за усопшего
раба Марка. Папа будет доволен. А послезавтра он воскреснет и снова будет с
нами. И в это я верила абсолютно. Да кто же тогда на этом свете должен
жить, если такого чистого, моего доброго папы не будет! Нет, в тот момент у
меня даже мысли не было, что это навсегда.
А назавтра я блуждала-блуждала по кладбищу, искала-искала дорожки и,
казалось бы, неизвилистые тропинки... Не помню. Ничего не помню. Стемнело.
Кладбище вечером пугает. В голову лезут страшные детские сказки. Ухожу по
главной аллее кладбищенского парка, все оглядываясь и проверяя, где же я
сбилась... Навстречу идут подхмелевшие вчерашние могильщики - спросить бы,
но по их настроению чувствую неуместность своего вопроса. У них похоронный
рабочий день кончился, началась светлая земная жизнь. Сама, сама отыщу
своего папу! Накануне всю ночь шел дождь. Свежая могилка была размыта
дождем. Цветы завяли. Тихо. Холодно. Мертво. Да нет его здесь, нет! Моего
папы здесь никогда не будет! Здесь пусто, а он - жизнь! Он свет! Он
оптимизм! Нечего мне здесь искать. Папа во мне. Папа в нас! Он хотел, чтобы
я работала, чтобы я несла людям радость. Он хотел гордиться мною. Он хотел,
чтобы я была счастлива! Я буду работать, ты будешь мною гордиться, я буду
счастлива
======================================
Фильм "Двадцать дней без войны" - это моя любовь и нежность к Ю. В. Ни
за что бы не выдержать моих этих "молчать", "не раскрывать объятий" - не
такой уж я сильный человек, - если бы не Ю. В., милый Юрий Владимирович
Никулин. Нас намеренно поместили рядом, купе к купе, чтобы мы привыкали
друг к другу. Ведь мы же играем любовь, да еще какую! Ни в одной своей роли
Ю. В. на экране любовь не изображал, и Это ему предстояло впервые. Ровно
через неделю нашего купейного соседства я уже знала все повадки и привычки
своего необычного партнера. Утро начиналось с громкого затяжного кашля.
Если судить по тому, что он любит есть, то он очень дешевый артист. Самое
любимое блюдо - макароны по-флотски. Еще котлеты и растворимый кофе. За
стенкой я слушала его любимые песни с патриотической тематикой или песни,
которые под гитару исполняют барды:

Помнишь этот город, вписанный квадратик в небо,
Как белый островок на синем,
И странные углы косые,
Ах, как жаль, что я там был, как будто не был.

Это песня о Пскове Евгения Клячкина. Когда Ю. В. притихал, значит,
отходил ко сну. А когда появлялся легкий мелодичный присвист, значит,
наступал сон. Когда-то Герман, то ли в шутку, то ли всерьез, объявил, что
любовную сцену артисты будут играть в полураздетом виде, мол, сейчас во
всем мире так, а нам чего стесняться. На следующее же утро в купе
постучался Ю. В., и я увидела при тусклом свете лампочки меж обледенелых
окон узкого коридора, как он стоит в трусах и майке с полотенцем через
плечо: "Здравствуйте! Чтобы не было неожиданностей, начнем приучать друг
друга к нашему телу. Я первый". Как нам удалась любовь на экране - судить
зрителям и критикам. Но в жизни дружба у нас получилась пресердечная. С
того первого съемочного дня и моего неудавшегося "уродливого рыдания"
жилось мне одиноко. А тут рядом в купе человек, которого вроде можно было
не бояться. Даже наоборот, которому можно было довериться. С утра до вечера
к нему стучали люди: помогите, посоветуйте, одолжите, выступите,
распишитесь, повеселите... И... спасибо, спасибо... спасибо... Какое-то
время я все выжидала, присматривалась, прислушивалась, а потом чувствую -
можно! Попробую постучать и я. А через время... не знаю, как бы это
высказать... Ну-у, в общем, после смерти моего папы так хотелось
произносить это слово... Ну, не могла жить без того, чтобы не говорить
"папа, папа, папочка"... Долго я готовилась и однажды попросила разрешения
у Ю. В. называть его "папой". Вечером, когда не было съемки, мы с Ю. В.
начинали вспоминать военные песни, но такие, которые были неизвестны
широкому кругу людей. Все-таки точная, воссозданная режиссером атмосфера
делала свое. Наши разговоры все чаще и чаще клонились к военному времени,
времени моего детства и боевой молодости Ю. В. Однажды мы обрадовались, что
оба - только мы, и больше никто - знаем редкую военную песню. Мне ее
прислал папа в письме с фронта, а Ю. В. как раз там, на фронте, ее пел:

Спит деревушка, только старушка
Ждет не дождется сынка.
Старой не спится, тонкие спицы
Тихо дрожат в руках.
Глянешь на сына разок, другой -
Летная курточка и бровь дугой,
Ты улыбнешься, к сыну прижмешься -
Не пропадет, мол, такой.

В 1980 году я ее спела в музыкальном телефильме "Песни войны".
А сколько я услышала веселых историй и остроумных анекдотов! Эх, Ю. В.,
Ю. В... Как точно он выбрал свою профессию циркового клоуна. Все явления
жизни он умеет процедить через сито своего жизнестойкого здорового юмора.
Ни разу я его не видела в плохом настроении. Он, пожалуй, самый большой
оптимист, которого я встречала в жизни. Даже на репетиции любовной сцены
(будь она неладна), когда я ему шепчу: "обними меня, у тебя такие крепкие
руки..." - Ю. В., метнув хитрый глаз в сторону "созревающего" режиссера,
прошептал мне в гиперболизированно-трепетной неге: "О, а если бы ты знала,
какие у меня ноги!" Конечно, я тут же выпала у него из рук. Мы оба хохотали
как безумные. А Герман на нас внимательно смотрел - с чего это мы? Что
смешного в этой сцене? Потом уже смеялся и он, и вся группа. И самое
ужасное, как дойдем до реплики "обними меня..." так и не выдерживаем...
Потом уже говорила эти слова в сторону, лишь бы только не глядеть на Ю. В.
За стеной моего купе Юрий Владимирович Никулин писал свою книгу "Почти
серьезно". Это очень "его" название. Умный, тонкий человек никогда не
выставлял напоказ своего ума, мудрости. С ним его острый юмор, и поэтому он
всегда имеет при себе это уникальное "почти".
В этой картине я испытала рядом с Ю. В. много минут добра. Теперь
работа, поездки, гастроли. Видимся реже. И вдруг праздник, как недавно, и
звонит телефон: "А это папа! Я никуда не делся!" И так хорошо сделается на
душе, так хорошо...
========================
http://lib.ru/MEMUARY/GURCHENKO/gurch.txt