Мир медленно утекал сквозь пальцы. Так бывало и раньше, но теперь мне стало казаться, что песок стал мельче и чище и совсем похож на мелкий жемчуг или льдинки.

Знаешь, от долгих периодов молчания я приобрел привычку разговаривать в невидимое космическое пространство. Заполнять его, заливать тем самым ускользнувшим уже временем. Ведь если этого не сделать сейчас, добираться до себе через тернии и звезды самокопания будет просто невозможно.

Вчера я думал о том, что такое исповедь. Это, как утверждается, облегчение душевных терзаний через покаяние. Самопризнание. Соединение себя со своей сущностью. Именно так — соединение, поскольку большинство времени мы отчуждены не только от мира, но и от самих себя. Но не думаю, что все так просто.

Совершенная банальность в том, что исповедь — это разговор по душам, но в то же время крик этой самой души, заряженный психологией самобичевания. Но ведь любой человек, которому случалось испытать катарсис от исповеди, делал это не потому, что ему стало легко и комфортно, а потому что он а) снял с себя часть ответственности за собственные поступки, мысли; б) рассказал себя миру, рассказал себя себе.

Хайдаггер говорил, что бытие это рассказ, а точнее, сказ. И соответственно, человек тоже сказ. Причем, сказ, который кто-то неизвестный на правах исповеди рассказывает другому. И неважно, внутри они или снаружи. Главное неизменно: человек процессуален, рассказываем и раскрываем. На вопрос "кто я?" ответ всегда будет длинным, всегда подразумевающим беспредельность начала и ограниченность возможности конца. Иными словами, меня нет, пока меня никто не рассказал. Физическое присутствие это лишь форма этого рассказа идеи и материи. Или Бога, если хотите.

Так и получается, что исповедь это не отречение, а строительство, а человек — это течение песка, его падение сквозь пальцы неких присутственных сторон, слепых зрителей, невыразимо внимающих этому повествованию.

 Лиса металась между столами, и я замечал только белый кончик ее рыжего хвоста. В зубах хитрой охотницы безвольно болталисьто курочка, то ручка с тетрадью, то чернильница, то заяц. Смотрелось все это по-настоящему эффектно. Я почесал нос случайно оказавшейся в руке отверткой, покачнулся в позе лотоса, в которую предусмотрительно сел часом ранее, и упал на ковер. Казалось, надо мной раскинулся океан звезд. Ведь известно, что чернота неба это оптический обман, на самом деле каждый миллиметр этого необъятного фронтира покрыт светом далеких светил. И сейчас я созерцал наштукатуренную копию истинного космоса под недовольное фырчание лисы.

Я не без усилия поднял голову и посмотрел в ее сторону. Рыжая хозяйка леса вся измазавшись мордочкой в чернилах водила лапами по листку бумаги, как будто сохраняя для истории образец таинственной лисьей каллиграфии. Впрочем, наверное, так оно и было, потому что вскоре она прекратила это занятие и уставилась на меня, оскалив острые клычки. "Измазалась"– небрежно произнес я,"теперь шерсть стирать. Сама в машину полезешь?". Я засмеялся, а лиса, не оценившая мой хромой юмор, тяфнула и выпрыгнула в окно, где наслаждался майской ночью красавец столетний дуб.

С легкой тоской наблюдал я, как лиса, сверкая гладкой шерсткой, неслась по траве к лесу. Я не стал ее окликать, все-таки гордое хищное создание никогда не стало бы домашним зверьком, да и я не особо годился на роль лисьего хозяина. Наверное, там, у себя в стихии, она уже смеялась над моей доверчивостью, рассказывая своим рыжехвостым подругам о том, как обхитрила глупого человека, а чернобурый самец в это время хитро поглядывал на нее, ловя каждый всполох брюшка, каждую интонацию, каждое стремительное движение лап (это она про зайца рассказывает, решил почему-то я, вспомнив тот случай). В любом случае, лиса убежала.

Я вылез за окно и сел на ветку дуба. Ночной ветер пролез под рубашку и теперь начинал свою диверсионную работу по подрыву моего здоровья. Хотелось курить,но сигарет не осталось. Я смотрел вдаль, на границу с лесом, о чем-то неторопливо размышляя. Внезапно я заметил нечто яркое, какое-то светлое пятно, блик. Когда я различил его очертания, губы невольно расплылись в улыбке – это лиса обернулась на прощание и посмотрела на меня перед тем как проворно нырнуть в темную чащу



Домой я возвращался в конце мая. Тогда тоже моросил небольшой дождь, но в купе было темно, и капли бесшумно налипали на стекло и растворялись бесследно.

Это было ранее утро, предпоследняя станция маршрута. Все оставшиеся в вагоне пассажиры мирно спали: у них была еще пара часов на сборы, да и на конечной некуда спешить. Другое дело я: поезд останавливался на моей станции всего на минуту, так что приготовиться следует заранее.

В четыре я бросил попытки заснуть и начал тихо и аккуратно, стараясь не потревожить соседей по купе, собираться. Свернул постельное белье, быстро переоделся и стал ждать. Куда я так торопился, если ехать еще час?

Я сидел на нижней полке и смотрел на сопящих соседей. Крепкий мужичок напротив меня спал, закрыв лицо газетой со сканвордом, который он разгадывал до отбоя, а его мясистая жена мирно похрапывала на верхней полке. В первую ночь эта ее особенность изрядно раздражала, так что пришлось потратить почти четверть заряда на телефоне, слушая плеер. Но потом ее монотонное гудение наложилось на звук колес, стук ложки в стакане, бряцание ремешков чемодана на верхней багажной "антресоли", и я перестал замечать новый источник шума.

Подо мной ехала довольно симпатичная девушка-биолог, и именно ее я сейчас вынуждено (и не без удовольствия) задевал собой, ожидая прибытия. Впрочем, девушка крепко спала, не обращая на меня никакого внимания.

Устав сидеть, я вышел из купе. Смотреть на пейзажи за окном уже изрядно надоело, да и все равно было темно и ничего не видно. В конце вагона горел свет в купе проводников. Видимо, дежурившая в эту смену женщина помнила, что мне выходить, и готовилась разбудить меня, а может просто не спалось. Я слышал, что у железнодорожников бессоница не редкость.

Я ждал, когда она выйдет из своего купе, чтобы подать ей знак: "Все в порядке, не надо беспокоиться, я прекрасно помню, что мне выходить и уже готов". Решив как-то форсировать процесс, я зашел обратно в купе, чтобы отнести ей постельное.

Девушка-биолог проснулась и уже наливала себе в стакан яблочный сок. Посмотрев на меня, она едва заметно улыбнулась, и шепотом спросила, сколько времени. Я ответил, что сейчас полпятого и до конечной еще полтора часа минимум. Тогда она скромно улыбнулась, выпила свой сок и легла спать дальше. Я улыбнулся, хотя из-за полок она не могла видеть, ну да и ладно. Совсем скоро я выйду из поезда и забуду о ней навсегда.

Я проверил постельное дважды: все ли на месте, особенно маленькое полотенце-тряпочка. Оказалось, что не хватает наволочки, но она быстро нашлась, смятая в другом белье. Я сложил все ровно, как мог, завернул матрас, снял сверху свою небольшую сумку с поклажей.

После непродолжительной беседы с проводницей, я сдал ей белье, и с сумкой вышел в тамбур. Ехать оставалось еще около пятнадцати минут. Я слушал громкий стук колес поезда, холодный ветер звенел за открытым окном. Пахло металлом и сыростью. Я ждал.

Наконец показались знакомые строения: мы въезжали в город. Поезд начал замедляться, дома и заводские трубы в окне ползли едва-едва. Раздался скрип тормозов, и поезд остановился. Проводник открыла мне дверь, опустила лестницу, по котором я сошел на асфальт платформы. Затем я попрощался с проводницей.

Утро пахло свежестью, не смотря на запах гудрона и смога. Моросил слабый дождик, первый в этом году на моей памяти. Судя по лужам, впрочем, далеко не первый здесь. Я быстро промочил сандалии.

На платформе негромко разговаривали начальник станции, обходчик в оранжевой спецовке и милиционер. Кроме меня на станции вышла семья из вагона через два от моего.

Поезд за моей спиной тронулся. Я пару секунд посмотрел на его уходящие борта, а затем пошел в сторону автобусной остановки. Кажется, движение вот-вот должно начаться.

К вокзалу брели сонные студенты, из тех, кому не повезло добираться до университета на самой первой электричке. Сейчас у них сессия, должно быть. Я шел с сумкой к маршрутке. Я смотрел на черное небо и слушал воздух, дождь, город. Давно я не дышал так свободно, хотя дышать тут было особо нечем.

В маршрутке уже сидела та семья с моего поезда. Я скромно улыбнулся им, как старым знакомым, отсчитал водителю за проезд.

Через минуту мы поехали. Я смотрел как просыпается завод, хотя вряд ли он вообще засыпает. Светофоры еще не включили, машин почти не было. Я проехал четыре остановки и вышел. 

Как усталый скиталец возвращался я домой, шел по старым улицам, поднимался в знакомую как пять пальцев горку. Нащупал в кармане сумки связку ключей, я открыл домофонную дверь, зашел в старый-добрый подъезд, вызвал лифт уверенным движением. Ничего не изменилось здесь, но все заново встречало меня и тихонько радовалось.

Я поднялся на свой этаж, открыл свою дверь, снял промокшие сандалии и куртку, бросил на пол дорожную сумку. На кухне я налил себе стакан воды и выпил медленными глотками. Затем я разделся, принял душ, прошел в пустую комнату и лег спать.

Ветер привычно заигрывал с балконными окнами, подвывая на разных частотах. Я смотрел в потолок и не мог заснуть еще некоторое время. Но через десять минут усталость и тишина сморили меня и глаза закрылись сами собой.

За окном начинался все сильнее первый в этом году дождь. С этим старым другом одиночество на время оставило меня, он погрузил меня в объятья глубокого забытья

В печать лени я
Д. А. Лаорти

Неудачная ночь своим ярым крылом
Талых рук закрывает печальный сюжет,
"Почему?" по спине, дальше к стенке лицом
Закрывать глаза, "жаль", — оружейный ответ

Не дано мне кричать о любви площадей
К переулкам смирений и праведной лжи,
Я бы рад, но сжевал слишком много гвоздей,
И кружат надо мной воронье и ножи

Да когда непредвзято вы слышали смех
Без мигрени за ним, как старуха с косой?
Куда тянутся наши нагие пути,
Когда стянуто сердце и голос пустой

И лишь утром на ветке повисла петля,
Не смотрю на нее, оторвалась земля.

Балконное одиночество повелело окунуть свое внимание в далекие огни полуразрушенных заводов, из труб которых валит дым, заполоняющий небо. В некоторые дни кажется, что все небо этого небо-льшого раб-очего городка состоит из дыма. Я смотрю на него с высоты восьмого этажа и думаю о свободе, которая стала дефицитным товаром.

Может быть, дело в том, что на нее установлен слишком высокий курс, а может быть просто спрос не соответствует предложению. Так или иначе, рыночные ценности вряд ли пригодятся в постсоциалистическом мире вывернутой наизнанку натуры.

В любом случае, я никогда не ощущал никакого единства со временем. Все, что было со мной из метафизической тоски по вечности и месте в истории — это запахи.

 У каждых лета, зимы, весны или осени каждого года есть свой уникальный запах. Стоит обратиться в памяти назад, и он придет, чуть-чуть уловимый, на самой грани чувств, едва различимый в мириадах воспоминаний и образов. Часто сама картинка в голове рвется, почти всегда пропадает звук, но этот запах, который ни одни слова не смогут передать и переделать, всегда неизменен.

Помню чуть холодные, с ароматом парафиновых свечей и легкого танца огоньков вечера весны 2007. Помню хрупкую капель с привкусом холодных ручейков весной 2009, дожди и листья лета того же года и совершенно немыслимое полотно сиреневой грозы времен учебы в школе. Помню, в десятом классе осень была пыльной, а в одинадцатом она пахла эфиром и глиной, а еще ночным хрустом свежего снега.

Удивительно, как сильны наши системы и чувства, подспудно воспитанные без слов с самого детства. Готов поспорить, что у круга вкус совершенно иной, чем у равностороннего треугольника (у него вкус некой дешевой краски почему-то), но в чертежах и схемах треугольники и круги, кроме карандашного грифеля почему-то еще пахнут колбасой...

Я мог бы рассказать о тайнах прикосновений и как выражаются мысли с помощью движения рук, но у этих знаний другой, печальный почему-то оттенок. Тонкое касание рукой щеки — это ведь гостиница Исеть в середине сентября глубокой ночью, это ведь металическая соль трамвайных рельсов на улице Луначарского майским утром.

Иногда я чувствую, как в голове звучит электричество. Но ничего не могу поделать, пока оно не дойдет до кончиков пальцев или хотя бы носа...

Пробуждение

Это было на ледяном поле,
Где солдату грудь прострелило,
И склонилась над ним в печали
Дева-Скорбь и кровь его молодую пила,
А с небес смотрели ангелы и ржавели,
От своих сыновей не ждали лихой затеи,
Но Азазель научил их искусству войны и абортам,
И они взяли ружья и пошли в Вавилон на Бога.

В моем хрустальном мире с тех пор стонут и дрожат стены,
А тени шепчут имена убитых и потерявших свои души,
Когда я стану лучше и чище, я верну им долг,
Но до тех пор Элохим на скрипке моей пусть играет и поет.

И я слышу голоса, вижу, как гнется пространство.
Я уснул бы, если бы не пришлось потом возвращаться,
И теперь на ледяном поле новые жертвы и новая кровь,
Ее нужно поглотить, чтобы не вернулась вновь.

Нет, не герои смеются Пепельному престолу,
И слезы безликих не стоят ни одной кости,
И даже проститутки не бывают так одиноки,
Как узники Вавилона на призрачном ледяном поле
Моих старинных часов и шали рваной...

Зап-адн-я
Д. А. Лаорти

Остывает в аду на меня западня – я попал бы в неё, если б был уравнением,
Но меня не решить, если сеть продана, а на деньги с продажи купили варение,
Меня нужно разлить на троих в сто-пейсят, не смущайтесь, миледи, я тоже не рад
Здесь не царство души, нет бояр и дворцов – там за дверью собаки съедают отцов,
А присутствие силы – единственный путь. Наши книги из прошлого – в печку швырнуть
И забыть навсегда. Как забудут меня. Или Вас, или Их – и чья сажа бела. И чей порванный стяг
На плакаты идет – поезд слушает ритм, но уже не поет – да и голос свинца тоже гадость и блажь,
Наливайте, мой друг. И не бойтесь пропаж. Или вырвать из стали упитанный прут –
И швырнуть его в небо, намордник вернуть – и запеть свои песни, а завтра ли днем –
Нас вернут в галерею, на стенку с котом – наши лица повесят, и будут писать:
«Вот портрет лицемера. Его не продать». И смеяться на той стороне проводов
Будет чей-то отец или брат, или бог. А нас с Вами… хотя, может только меня
Бросят в угол, забудут. Такая игра – по душе старикам, кто забыл, как читать –
На страницах миров – или как различать – где искусство, где фальшь – и чего не смотреть.
Я хранителем стану их мертвенных дней. И чужих разговоров. И памяти вшей.
Наливайте, миледи. Сейчас так нужней.

Коломбина
Д. А. Лаорти

Моя Коломбина, ты станешь прекрасна,
Когда окунешь себя в ванну мороза.
Всего на секунду – недолго, но властно
Коснешься души под фарфоровой кожей

Ты в вихре цыганском закружишь метели,
Замки разомкнешь – словно схиму отбросив,
Ты выйдешь на площадь сонатой капели
И выкинешь в небо игральные кости.

Трагедию гимна, что призраки пели,
В салонах изящных с бокалом мартини
Оставишь ты, верно, в далеком апреле,
Когда Арлекина в Пьеро нарядили.

Ты станешь строга к выражениям грусти,
Бросая в камин ворох глупых посланий,
Сменяя наряды, как маски и чувства,
Из синего в белый, сквозь краски стенаний.

Игрой овладев, рассмеешься престранно,
Узнав, что молчание музыки гуще,
Узнав, что за стужей – холодные камни,
Когда Пустота превращается в мужа.

Ты станешь писать на руках эпиграмму,
И рваный твой почерк окрасится болью
Тогда же с насмешкой разгаданной тайны
Моя Коломбина, я буду с тобою.

28.03.11

Разговор
Д. А. Лаорти

Диспетчер, скажите, где падают звезды,
Не в странах других ли, с другими царями...
Где молятся знакам на грязных бумажках,
Не ездят в трамваях и лица с подтяжкой...

Диспетчер, когда будет новое небо,
Из лучших цветов или вкусного хлеба,
Из риса, из рыбы... Как масло достало,
Скажите, диспетчер, вам масла не надо?

Куда обратиться с вопросом свободы,
Где мне расписаться за пищу и воду?
Кто карту составит всех дней до скончанья,
Диспетчер, скажите рецепт не-мечтанья...

Не надо молчать. Говорите, диспетчер...
Что-что, я не слышу? Вам нравится вечер?
Мне тоже. Как занят? Не врите, диспетчер...
Смотрите. Вот. С Богом на три стоит встреча...

Сквозь занавесь оков сходить с ума не смею
Тревожить чалый сон, скрипя старинной дверью
Входить в твои мечты, и подчиняться танцу...
Не смею я, увы. Так должно быть скитальцу...

Шагаю в свой театр по улицам и зимам
Как в тесный старый храм  вхожу я в зал старинный,
Где духи в камне спят, где таят тихо свечи,
Мечтая о тебе, я допиваю вечер.

И память, и любовь — в далеких цветных странах,
На небе словно вновь стоят дворцы титанов,
А я рисую миг — где ты в прекрасном платье,
Стоишь под пеньем труб великосветской знати...

И властный Оберон — царь эльфов и драконов,
Тебе предложит трон, свободу, свиту гномов,
Хрустальный замок, мир. Прекрасный лес и горы.
А я уйду в трактир и выпью чарку рому...

Д. А. Лаорти