Глава 4
Не покидай её
Мир и без того наклонный, стоящий явно не на ногах, а может быть подвешенный над бездной за её край, сегодня вовсе наклонился. Я бегала, металась, что есть сил по собственной кровати.
Кровать, большая, с грязной от пыли постелью, с подушками, украшенными каплями от слез. Кровать себе в соседи попросила окно. Я часто с самого утра, не чищу зубы, не умываюсь, не расчесываю волосы, а открываю всегда задернутые шторы, сажусь на подоконник и смотрю.
Вид за окном пытается со мною помириться, но я не помню за какой проступок. Заговорить пытаются со мной и птицы, порою даже люди, которые поднимают головы, чтобы взглянуть на небо, увидеть подтверждение услышанным прогнозам.
Я тихо сижу, прижимая в себе коленки, мечтаю о чем-нибудь. А иногда я думаю, что было б если я была вон той красивой девушкой, которая ждёт чего-то. Снег, уже подбился к ней в друзья. Она ведь тоже понимает, что если долго ей стоять, то лучше ей не спорить с белым снегом. Чего-то ждет. Ждет целый час. Кого-то любит. Постоянно поправляет воротник от красной шубки. Красивой красной шубки, которая наверняка куплена на деньги заработанные ей самой.
Машины, самовлюбленные железные предатели, даже не смотрят на ту сторону, где девушка кого-то ждет. Она порою достает из сумки сотовый и начинает дуть на руки и нажимает так, как будто это неизвестный никому аккорд. Наверное, найдя его, надо бы радоваться, но мои маски на полках смеются, нагло высунув языки.
Я ненавижу их.
«Я вас ненавижу, я хочу не родиться вообще, если вы вечные мои попутчики. Я предпочла бы умереть еще не появившись на свет, еще не чувствовать в прогнившем кислороде ваш дух, еще когда на моих зубах бы не скрипела краска от очередного грима маски. Я ненавижу вас. Кто создал вас? Как вы попали в мой мир? Здесь места нет даже для мамы, мужа, подруги и, наверное, Бога, а вы какими странными путями, попали в мой мир? Где ваша виза? Где пропуск? С кого мне требовать отчет?»
Я разразилась смехом, но по щекам моим, как и всегда, слезы текли, слезы, смешанные с краской.
«И это маска. Господи, как убежать мне от самих себя, от масок, требующих постоянно крови, как убежать, как и куда?»
Кричала маска, очередная маска, играла свою роль, чтобы среди отряда масок не смогла я отыскать своё лицо.
Как глупо всё. Всё, всё, всё, всё. И этот ветер, который меня о чем-то предупреждал. И мой полёт – моя мечта, увенчанная красивыми словами о надежде. И почему я обвинила надежду в её неправоте? Как глупо всё. И эти слезы. И красная помада, которой вовсе нет у меня. Я не читаю книг, откуда мне знакомы слова «что делать?», «а почему люди не летают как птицы». И всё.
Волна, после напоминания о птицах, о жертвенных полетах, о мечте. Всё кончено, всё начинается сначала. Мечта, моя мечта сегодня умрет, я помогу ей стать реальным фактом.
«Мечта, прощай»
«Мечта прощай, мечта, прощай, мечта, прощай», - вторил весь взвод, под руководством собственной шизофрении. Я посмотрела на них. Кто-то смеялся, не сдерживая радостных всплесков, кто-то безудержно рыдал, кто-то задумчиво бесперебойно теребил висок, как будто ему там больно. Я видела там маски даже каких-то незнакомых ранее людей, было похоже, что мною нарисованные маски уже без ведома брали краски и рисовали новых соседей, друзей. Какая чушь. Здесь вас так много, мне кажется, что если я попытаюсь вас пересчитать, то времени пройдет так много, что вы успеете еще создать в два раза больше новых лиц, лишь смешивая краски. Да вас почти что легион.
«Скажите, где моё лицо?», - отчаянно кричала какая-то из масок. Все поняли намек. И вторили: «Скажите, где моё лицо? Скажите, где моё лицо? Скажите, где моё лицо? Скажите, где моё лицо? …». И этот гул перемещался с предыдущим: «Мечта прощай, мечта прощай….».
«Безжалостные маски, ну, с кем же вы ведете бой? Наверняка не равный. Я уже хочу скорее от вас. Мне надоело с вами», - кричала я, или одна из созданных мной, или кем-то, масок.
Гул превращался мелкую дрожь и тряску, что поразила в одно мгновение меня. Я с подоконника упала на кровать, свернувшись калачиком и громко плача.
Разбитая мечта, постой, я не отпускаю тебя. Тебя ведь я придумала, постой, я знаю, что и я придумана тобою. Мои глаза, примкнули к грязному стеклу, давно забытому, которое лишь иногда оплакивал холодный дождь. Сейчас окно совсем грустило, оно простыло, и дождь, дождь ждал свержения зимы с непонятно чьего престола.
А девушка стояла, казалось, танцевала в ритм незнакомого желания. Стояла и ждала чего-то, может быть кого-то. А ветер, вчерашний друг-советчик, сегодня слишком изменился, он не давал ей и пяти минут. Он врывался своими неприкосновенными, забытыми частями в ее слишком открытый воротник. Она отчаянно боролась с ним, вчерашним другом. Мне даже показалось, что я вижу в ее глазах обиду на незнакомый ветер. Но мой этаж, тихонько проскрипев, сказал, что всё не так, как в моем заплаканном подвешенном над бездной мире.
А девушка ждала, ждала чего-то, может быть кого-то.
Я ближе, ближе взбиралась к своему окну, мой лоб уже напомнил стеклу о забытом прикосновении тела. Я тяжело дышала, и от слез в бреду, на стекле туманом рисовала.
А девушка ждала…
Да, время наступило. Я научусь летать. Да, лживая надежда, я тебе верю. Да, ветер, вчерашний ветер, я не забыла, зачем проснулась. Да, зима, китайская подделка, блестящая и спелая, зима, ты же хотела, чтобы тебя хотя бы немного упомянули в газетных сводках? Да, зима, дарю тебе твою нежданную победу, она всегда чуть слаще, чем растворенная в крови глюкоза. Да, зима, я выбираю тебя в помощники, я ненавижу снег, и пусть о нём напишут в газете, пусть о нём, блестящем в своё время, и грязном, как девчонка не раз продавшая своё тело, пусть о нём напишут. Снег и кровь. Снег белый, кровь, такая словно солнце противится уйти, чтоб осветить другую часть земли. Солнце влюбилось, жалко уходить, всего на несколько часов, но у ней со временем подписан договор. Имея здравый смысл, со временем и солнцем никто не будет спорить.
А кто-то, с кого, возможно, в первый раз я рисовала маску, лишь тихо произнесет: «закат, красивый красный закат».
А я кричу ему: «Нет, это не красивый закат, солнце влюбилось, оно плачет, не хочет уходить, но здравый смысл ей этого не позволяет». Но этот кто-то просто не услышит мой крик. Пойдет домой, и будет спрашивать знакомых по пути, а видели ли они закат.
Какая подлость. Солнце, я тебя понимаю. Я выбрала мечту, не здравый смысл. И даже если в этот раз я тоже проиграю, ты люби.
«Солнце, а кого ты любишь? Кого ты так не хочешь покидать на этой половине неба?», - шептала тихо, но специально, я знала, что солнце слышит.
Оно лишь подмигнуло, указала на девушку, которая стояла под моим окном. А девушка до сих пор ждала. Оно была похожа на статую из человеческого тела, красивая, живая, без краски и намека на болезнь шизофрению.
«Солнце, не покидай её, раз ты ее так любишь. Смотри, она кого-то ждет. Ждет и уже давно. Она от холода глаза закрыла, и чаще дует на руки. Не покидай её», кричала я уже давно скрывшемуся за злыми домами солнцу. Услышала: «Я не покину её».

Ну, всё. Нет видимых идей и недоделанных забот. Я в руках держу яблоко, надеты домашние джинсы, голубая кофточка из хлопка, на ногах любимые лошадки-тапочки, а голове мусорный бак. Ворвавшийся ветер, сегодня не так галантен, заталкивает меня обратно в дом. Но я уже выбрала мечту, не здравый смысл, а мечту. Хочу летать.
А девушка в красной шубке до сих пор ждала, ждала, как ждут родители у кабинета срочной хирургии, как они ждут, когда им скажут: «ваша дочь жива». Они за спинами скрестили пальцы как в детстве, внутри просят кого-то из богов помочь, а вслух друг друга успокаивают фразами: «всё будет хорошо».
И ждут, даже не зная, что врач, который делал операцию ребенку, был ранее замечен в заговоре со смертью. А они ждут, отчаянно, красиво, надежда как туман их окружила собственной заботой.
И девушка, всё так же ждет, рискуя, может быть остаться без потомства. А интересно, кого же она так долго ждет, кого можно любить так неосторожно.
Но до неё мне тоже дела нет, наверное. Карниз был полон снега, под которым пряталась позапрошлогодняя грязь. Немного кружит голову, но мне не привыкать. Так холодно, но щеки почему-то как огонь горят. А в голове одна лишь мысль – кого же она ждет? Но я с мечтою подписала договор, который должен быть исполнен без промедления. Красивый шаг, всего один, случайная оргия со смертью.
Шаг. Темнота, но еще не видно, что будет у земли.
А девушка всё ждет кого-то или что-то. Её надежда почему-то еще не умирает, предательство которой она не замечает.
Шаг, ни одного движения во всем теле с самого начала последнего и первого моего полёта. Пронзительный плач масок ворвался в больное от шума и безумия сознание. Они вокруг, они везде, они сцепились в дружный хоровод и окружили последний и первый мой полет. Какой-то художник нарисовал на каждой маске слезы чёрной краской. Они танцуют вокруг меня, и плачут, не могу понять их настроение, как раньше.
А девушка стоит, ждёт и плачет. Она еще не видит исполнение моей мечты.
Всё. Мой полет окончен, надежда и вправду обманула меня, но теперь кажется, что я сама себя же обманула, поверив кому-то, кто ложно договор от имени надежды подписал.
Снег, всё такой же предатель. По одному порыву ветра творит и рушит, мечется и лжет. Он заставляет бедных медвежат, собирать и строить замки, чтоб позже видеть, как кто-то из соседних медвежат безжалостно глумится над его постройкой. Снег – мнимый. Вы думаете, он белый? Сейчас я знаю больше, и говорю, поверьте. Снег – он прозрачный. Снег – это то чего и вовсе нет. Снег люди красят и сочиняют бред подобный написанному выше, обожествляя снег. Снег – его нет и он зеленый. Снег – его нет, он красный. Снег – его нет, и он прозрачный. А думали ли вы, что есть лишь то, что есть СЕЙЧАС. Сейчас – это часть Время. В какое-то сейчас, нет снега, зима не держит скипетр, корона вовсе не на ней.
А в это сейчас, снег – темно-бардовый, он мне напоминает о той любви, которую не бросит солнце, о девушке, которая так долго ждала кого-то или что-то. А снег надо мною, подо мною, казалось, хочет спрятать моё тело, чтоб никому не рассказать о том, что здесь произошло. Тогда ведь всё узнают, что снега нет, что снег и ложь лишь подружились очень. Снег тает на еще горячих щеках, стекает без краски, нет на смертном теле маски.
Я умерла? Я умерла? Я уже умерла? Или я лежу еще живая? Я умерла? Да, я, наверное, умерла…. Я умерла….
Нет, нет, нет. Я живу, и я иду, я в красной шубке, поправляю воротник от холода совсем онемевшими ручками. Иду к толпе людей, которая похожа на скопище гиен, так быстро набежавших на чье-то разбитое сердечко.
Я видела ее полёт, но я ведь не смотрела, но знаю всё до крошечных, как амеба, мелочей, словно это я летела. Словно разбивался мой бредовый мир об здоровый разум. Бредовый мир с легионом чьих-то масок, играющих трагедию об умалишенной жизни, трагедию о чьем-то заплаканном мире.
Я дождалась. Я смогла.
Мои руки уже согрелись, шубка спокойно висела в коридоре, а запах сладкого лимона в горячём чае напомнил мне маму. Как всё это странно.
Люська нежилась о тапочки - лошадки, такие же, как были на том разбитом теле. Но этого уже давно не помнила я.
В шкафах было пусто и чисто, пахло свежим кислородом, наполненным смыслом. Я начала думать, какие мягкие игрушки заполнят это местечко.
Я открыла шторы настежь, было уже утро. Свет от солнца падал на шторки, и я впервые заметила, что они розовые, очень уютные и обнадеживающие.
А солнце, неожиданно ставшее мне дорогим и родным, шептало мне на ухо: «Я не покину тебя».