Без заголовка

Да... башню сносит напрочь! И после увиденного Вы будете утверждать, что мы одни во вселенной? я пологаю, что мы не одни в галактике нашей, просто человечество слишком примитивно, чтобы осознать это... чувствуешь себя ничем...много_байт

Осенний конкурс

Подкинули нам тут идею для конкурса, и мы с радостью отзываемся.

 

Итак, объявляется конкурс стихотворений. Каждый, кто хочет принять участие, пишет стихотворение  (стиль - любой, размер-любой, кол-во строк - любое), содержащее предложение "ЧТО ТАКОЕ ОСЕНЬ" (в любой части стихотворения), после  чего помещает его в комментарии к этой записи. Внимание: 1.участник может послать больше одного стихотворения. 2.можно помещать только СВОИ стихи 3.не обязательно импровизировать, стихотворение может быть "из старых запасов"

Каждый желающий проголосовать за участника, оставляет комментарий в след. посте  "голосование и комментарии" (см.наверх) в такой форме - ник участника, за которого голосуете, и пометка -+1, то есть, плюс один голос участнику. Внимание: можно проголосовать ТОЛЬКО за одного участника, вне зависимости от кол-ва присланных им стихов, и отдать ему ТОЛЬКО ОДИН свой голос. Модераторы также имеют право участвовать и голосовать на тех же основаниях, но в голосовании имеют право поставить 2 балла участнику (+2).

Конкурс будет проходить в течение недели и завершится в след. воскресенье в 17:00. До этого момента можно присылать стихи и голосовать.

Конечно, мы подумали о призах. Как вы понимаете, они будут чисто символическими, но в это-то вся и прелесть. После подсчёта голосов 3 первых места получат каждый по 3  симпатии и грамоты (кстати, в их изготовлении нужна помощь) , далее 4-ое и 5-ое место получат по симпатии и по грамоте каждый, а насчет призов за участие мы подумаем (идеи принимаются).

 

Итак, начинаем!

Костяной учитель (продолжение "голой правды о голых людях")

Анатомию нам, молодым художникам, преподавал великий Блимберг. Это такой очередной замечательный старик моей молодости. Яков Блимберг ходил в сугубо черном – пиджак, брюки и портфель с блестящими замками. В портфеле что-то побрякивало и постукивало. Это были бутылка водки и человеческие косточки.
- Товарищи студенты! – скрипел Блимберг, - Я принес вам сюрприз!
И он вываливал желтоватые позвонки из портфеля на первую парту.
- Смотрите, какие чудненькие косточки! – соловьем разливался Яков Карлыч, - Я только что из морга, товарищи студенты! Совсем свеженький материальчик! А ну, кто из вас расскажет, какой тут позвоночек с патологией?
И он поднимал останки в своей костлявой руке. Аудитория скорбно молчала. Тогда Карлыч ударялся в педагогические оскорбления: «Вам никогда не стать художниками! Вы не сможете отличить женский позвонок от мужского! Вы мазилы и халтурщики! Ваша вершина – это Красный уголок в пожарной части!»
Возмущенный нашим патологическим невежеством, он удалялся с водкой в "керамичку" обсудить методологию проведения занятий со своим другом, керамистом Никодимычем. Блимберг, кстати, был скульптором, хорошим скульптором, реалистом и бабником. Ваял он обнаженку, и, разумеется, с натуры.
О существовании Блимберга я узнала еще до начала занятий анатомией, на улице, во время учебного пленера. Мы стояли на этюдах и старательно не реагировали на волнующуюся толпу. Прохожие комментировала наши труды одобрительными криками: « Ой, бля, я тоже так умею!» и «Нарисуй мою морду гуашью!» Те, кто поинтеллигентнее, сыпали терминами: «Художники – они от слова худо! А гармония – от слова гармонь!» Это было первое крещение студентов-художников, после которого ты либо любишь натуру и свежий воздух навсегда, либо стараешься заниматься более камерными вещами, ну, как я, например.
Неожиданно, раздвигая поклонников живо-пИси (именно такую терминологию употребляли наиболее продвинутые наши зрители), появилась старушка-Божий-одуванчик. Ажурная шляпка, надетая на пуховой платок подчеркивала ее связь с искусством. Так и оказалось – старушка спросила кокетливо; «Художники? О! Как поживает Яшенька?» Из ее слов выходило, что Яшенька – это такой разбойник, который сначала рисует, а потом домогается. И отказать ему – выше сил человечьих. Потому что он – красавчик! А старушка эта – не просто старушка, а наипервейшая красавица по молодости и позировавшая исключительно ню, за что была подвергнута обструкции и поношению со стороны супруга своего, покойного Кантимира Ромуальдовича, ссыльного поляка и инженера. Сейчас она, временно, не у дел, но если нужна натура – то пожалуйте, не откажет. И привет Яшеньке Блимбергу, красавчику и разбойнику, просила всенепремейнеше передать.
Потом к нам подходило еще пяток различных бабушек. Они вибрировали насчет Яшеньки и одинаково поднимали подслеповатые глазки к небу, вспоминая его методы работы над натурой. По количеству дам выходило, что неизвестный нам скульптор Блимберг просто маньяк какой-то.
В реале, на лекциях, оказалось, что постоянная практика дала Якову Карлычу меткий глаз, блестящее знание предмета и привычку объяснения на живом материале.
- Леночка, выйдите к доске! – приманивал он нашу главную красотку группы своим скрюченным пальцем.
- И вот сейчас, на примере Леночки Музкиной мы посмотрим, как расположены ребрышки! – и твердой рукой задирал ей кофточку. После чего, немного помяв (сугубо для закрепления пройденного материала) Леночку, он ставил ей пятерку и обводил орлиным взором класс. С задней парты тянула руку Кирякина, она тоже хотела попасть в старческие лапки педагога и получить пятерку.
- Кирякина, руку не тяни, ты - толстая. На тебе ничего не видно! – осаживал ее Яков. Кирякина, не прошедшая суровый кастинг, злилась безрезультатно.
-Лиян, - спрашивал Блумберг, - У тебя дома есть настоящий человеческий череп?
- Нет, - отвечала я, - Я их боюсь. У меня только гипсовый.
- Лиян! Запомни – иметь дома гипсовый череп, это все равно, что пить теплую водку! Это – мерзость! И должен тебе сказать, у тебя самой развитый череп, но вот эта доля указывает на твою леность! Да! Леность! Это прискорбно, посмотри, как ты нарисовала кости стопы! Ты о чем думала? О чем ты думала, имея такой череп?
- Никто! Никто из вас не знает анатомии! Но я вас научу! Завтра, все вместе, мы пойдем в анатомичку! – и Блимберг возмущенно сгребал позвонки в портфель, - Великие мастера Возрождения сами препарировали трупы! И вы, мазилы, должны вкусить эту великую тайну строения человеческого тела! И если я увижу, что в череп учебного скелета опять засунута сигарета, то, клянусь, никто! Никто из вас не получит хорошей оценки на экзамене. Вам не дадут стипендии, вы бросите учебу от голода, сбичуетесь и будете рисовать в Красный уголок для пожарников!!! Или дембельские альбомчики! Да!! Именно их!!
И великий Блимберг царственно удалялся в булочную напротив.
На экзамене он меня все-таки подловил. Срезал на малоберцовой кости. "Четверка" у меня по анатомии, несмотря на долицефальный череп.

Учимся...



Стихи потрясающей izubr.

Мама на даче, ключ на столе,
завтрак можно не делать.
Скоро каникулы, восемь лет,
в августе будет девять.
В августе девять, семь на часах,
небо легко и плоско,
солнце оставило в волосах
выцветшие полоски.
Сонный обрывок в ладонь зажать,
и упустить сквозь пальцы.
Витька с десятого этажа
снова зовет купаться.
Надо спешить со всех ног и глаз -
вдруг убегут, оставят.
Витька закончил четвертый класс -
то есть почти что старый.
Шорты с футболкой - простой наряд,
яблоко взять на полдник.
Витька научит меня нырять,
он обещал, я помню.
К речке дорога исхожена,
выжжена и привычна.
Пыльные ноги похожи
на мамины рукавички.
Нынче такая у нас жара -
листья совсем как тряпки.
Может быть, будем потом играть,
я попрошу, чтоб в прятки.
Витька - он добрый, один в один
мальчик из Жюля Верна.
Я попрошу, чтобы мне водить,
мне разрешат, наверно.
Вечер начнется, должно стемнеть.
День до конца недели.
Я поворачиваюсь к стене.
Сто, девяносто девять.

Мама на даче. Велосипед.
Завтра сдавать экзамен.
Солнце облизывает конспект
ласковыми глазами.
Утро встречать и всю ночь сидеть,
ждать наступленья лета.
В августе буду уже студент,
нынче - ни то, ни это.
Хлеб получерствый и сыр с ножа,
завтрак со сна невкусен.
Витька с десятого этажа
нынче на третьем курсе.
Знает всех умных профессоров,
пишет программы в фирме.
Худ, ироничен и чернобров,
прямо герой из фильма.
Пишет записки моей сестре,
дарит цветы с получки,
только вот плаваю я быстрей
и сочиняю лучше.
Просто сестренка светла лицом,
я тяжелей и злее,
мы забираемся на крыльцо
и запускаем змея.
Вроде они уезжают в ночь,
я провожу на поезд.
Речка шуршит, шелестит у ног,
нынче она по пояс.
Семьдесят восемь, семьдесят семь,
плачу спиной к составу.
Пусть они прячутся, ну их всех,
я их искать не стану.

Мама на даче. Башка гудит.
Сонное недеянье.
Кошка устроилась на груди,
солнце на одеяле.
Чашки, ладошки и свитера,
кофе, молю, сварите.
Кто-нибудь видел меня вчера?
Лучше не говорите.
Пусть это будет большой секрет
маленького разврата,
каждый был пьян, невесом, согрет,
теплым дыханьем брата,
горло охрипло от болтовни,
пепел летел с балкона,
все друг при друге - и все одни,
живы и непокорны.
Если мы скинемся по рублю,
завтрак придет в наш домик,
Господи, как я вас всех люблю,
радуга на ладонях.
Улица в солнечных кружевах,
Витька, помой тарелки.
Можно валяться и оживать.
Можно пойти на реку.
Я вас поймаю и покорю,
стричься заставлю, бриться.
Носом в изломанную кору.
Тридцать четыре, тридцать...

Мама на фотке. Ключи в замке.
Восемь часов до лета.
Солнце на стенах, на рюкзаке,
в стареньких сандалетах.
Сонными лапами через сквер,
и никуда не деться.
Витька в Америке. Я в Москве.
Речка в далеком детстве.
Яблоко съелось, ушел состав,
где-нибудь едет в Ниццу,
я начинаю считать со ста,
жизнь моя - с единицы.
Боремся, плачем с ней в унисон,
клоуны на арене.
"Двадцать один", - бормочу сквозь сон.
"Сорок", - смеется время.
Сорок - и первая седина,
сорок один - в больницу.
Двадцать один - я живу одна,
двадцать: глаза-бойницы,
ноги в царапинах, бес в ребре,
мысли бегут вприсядку,
кто-нибудь ждет меня во дворе,
кто-нибудь - на десятом.
Десять - кончаю четвертый класс,
завтрак можно не делать.
Надо спешить со всех ног и глаз.
В августе будет девять.
Восемь - на шее ключи таскать,
в солнечном таять гимне...

Три. Два. Один.
Я иду искать.
Господи, помоги мне.