Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

За что присуждают Букера?

Этот вопрос возник у меня по прочтении биографии Пастернака написанной Д.Быковым и вышедшей в серии ЖЗЛ.  Книа эта получила букеровскую премию в 2007 году. И ответ на поставленный вопрос- присуждают за красоты стиля, новаторские изыски а отнюдь не за жизненную правду. Почему я так считаю?

Книга написана хорошим, профессиональным языком. Но чем далее я в нее углублялся тем более казалось, что автор увлекается стилистическими изысками, собственными мыслительными конструкциями в ущерб достоверности изложения.

До поры до времени все бы ничего, однако сильно разочаровал меня в книге один из финальных эпизодов – описание отношений Бориса Пастернака и его поздней возлюбленной Ольги Ивинской.Однако обо всем попрядку.

 Ольга Ивинская отбывала ссылку вместе с подругой Л.К.Чуковской Н.А.Надеждиной и освободилась раньше нее. После чего встретившись с Чуковской, взялась передавать посылки для их общей подруги. И только когда освободилась сама Надеждина, выяснилось что никаких посылок она не получала. Ивинская все присваивала. Вся этп история изложена как абсолютно достоверная в «Записках об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской. Когда Чуковская рассказала обо всем Анне Ахматовой, та потребовала немедленно раскрыть глаза Борису Пастернаку на «подвиги» его возлюбленной. Чуковская отказалась[1]. Просто потому что Пастернак больше поверит Ивинской а не ей и надо щадить его чувства.

   Эпизод яркий. Спопособный охарактеризовать глубину личности Пастернака, его умение разбираться в близких людях. Что же делает исследователь его жизни и творчества Д. Быков? В главе посвященной отношениям Ивинской и Пастернака пишет следующее «нам неизвестно, действтельно ли Ивинская присваивала деньги, предназначенные для арестованной подруги»[2] И все.

Неизвестно? Записки Чуковской Быков читал и неоднократно на них ссылается. Неужто «слона и не приметил»? Не доверяет? Вот тут то добросовестному биографу и «копнуть», поискать другие свидетельства, установить истину. Ничего этого он не делает отделываясь неуместной          фразой. Ведь тогда бы пришлось полностью перестраивать целую сюжетную линию, немаловажную для понимания характера героя. Вместо этого наш исследователь продолжает упиваться своими философскими и литературоведческими рассуждениями.И на самом деле «неизвестно», насколько добросовестен Быков в других эпизодах книги.

Вот у меня и вопрос: За что же присуждают хваленого «Букера»? за качественную правдивую литературу или за элитарность, «само – само – выражение» (Солженицын).

 


[1] См. Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой. Т2. М. 2007, с. 222.


[2] Дмитрий Быков. Пастернак. М. Молодая гвардия, 2007.с. 688.

 

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Перед нами потрясающе переданное отсутствие Бога в мире, который создан Богом и без Бога гибнет. Земной шар, заливаемый кровью армий и народов,- ТАКАЯ картина мировой войны увидена явно из-под купола мироздания. Или - картина всемирного примирения, когда народы сносят в воображаемый Центр земли, к отсутствующему небесному престолу все то, что имеет смысл только в соотнесении с Абсолютом. Германия - "мысль принесла".
      Франция - "алость губ". Россия - "сердце свое раскрыла в пламенном гимне..." Можно спорить о составе даров, но процедура неоспорима: если несут,- значит, есть КУДА нести, КОМУ нести, РАДИ ЧЕГО нести.
      "Что-то есть" превыше народов и стран, наций и царств: "над русскими, над болгарами, над немцами, над евреями, над всеми под тверди небес, от зарев алой, ряд к ряду, семь тысяч цветов засияло из тысячи разных радуг..." - это из поэмы "Война и мир". Лев Толстой как предшественник, укравший заголовок (и сказавший, между прочим: бога нет, но что-то есть) выволочен "за ногу худую! по камням бородой!" Земной же шар - сохранен и утвержден как свято место, которое да не будет пусто: земной шар "полюсы стиснул и в ожидании замер".
      Он замер в ожидании, а в его порах и щелях, дырах и недрах, порах и складках кипит слепая жизнь - хаос невообразимый, немыслимый, нестерпимый! Клочья, лохмотья, обрубки, окурки, осколки, плевки, рвань. Дыры: дыры могил, дыры вытекших глаз, дыры вопящих ртов. Пятна и кляксы - там, где должны быть линии и тона. Линии сбиты, тона доведены до взрывной густоты. Цвета орут.
      Упор на словесную живопись (что понятно, если учесть, что автор учится на живописца). Упор на жранье, питье и рыганье (что понятно, если учесть, что автор наголодался, когда после смерти отца переехал с мамой из Грузии в Россию). Упор на плоть, вернее, на "мясо": вывернутое, наваленное кучей, окровавленное, лишенное покровов (с началом империалистической войны мотив становится почти навязчивым, и это тоже можно понять).
      В такой свальности нет места не только для соразмерных "объемов", но и для общих понятий. Все горит, ползет и дымится; страны "сведены на нет": "Италия, Германия, Австрия" - этикетки на грудах кровавого мусора. И Россия - тоже:

      Нельзя? Тогда так:

(отметая попутно блоковские "дымки севера")...
      В это же самое время этот же самый человек в газетной статье "Россия, искусство и мы" пишет: "Россия - Война, это лучшее из того, что мыслится, а наряднейшую одежду этой мысли дали мы. Да!.. Пора знать, что для нас "бытъ Европой" - это не рабское подражание Западу, не хождение на помочах, перекинутых сюда через Вержболово, а напряжение СОБСТВЕННЫХ сил в той же мере, в какой это делается ТАМ".
      Рассуждение, достойное нормального гражданина и даже, не побоюсь сказать, патриотическое.
      Почему же в газетной статье гражданин России рассуждает нормально, а в стихах поэт орет России "Эй!", потому что это не страна, а куча хлама?
      Потому что в стихах действует не нормальный человек, а "лирический герой". Герой этот - порождение того хаоса, который его мучает и который доведен в стихах до предела, до абсурда. Герой - "гунн", "фат", "мот", издевающийся насильник. Его отношения с миром - блуд, глум, драка и вызов. Другого подхода мир не понимает.
      Какое горькое, вывернутое наизнанку сиротство. Какое невыносимое чувство "ненужности". Какая сжигающая жажда - чтобы все "это" стало наконец хоть "кому-нибудь нужно".
      Любой ценой - собрать этот рассыпанный мир воедино.
      Октябрьский переворот - сигнал. Это перехват: было - ничье, стало - НАШЕ.

      Переворачивание символической картинки: главное - уничтожить "черного орла", РАЗОРВАТЬ его.
      Почти детское оборачивание приема: вы не дадим рвать.

      Два слова поражают в этом призыве. "Сегодня" (то есть: мгновенно, с пересечением линии, с произнесением слова!). И - "пуговица". Жажда Смысла замыкается на материальной закорючке. Еще отольется слезами и кровью главному советскому поэту непроизвольный размен духа на материю. Но пока - праздник. Мир - НАШ.
      С момента пересечения магической черты начинается перемаркировка вселенной. Выбивается моль. Отмываются города. Составляются описи, реестры, перечни. Предлагаются списки на расстрел: Рафаэль, Корнель, Расин, Пушкин... Не следует понимать это слишком уж буквально; тут важнее звукопись: "расстрел... Расстрелли". Просто язык пуль - как бы общепонятный код времени. Поэтому: "Ноги знают, чьими трупами им идти". Опять-таки: никакой особой личной кровожадности тут нет; рядом с казненными стариками-адмиралами и мысленно взорванным Кремлем - спасенный крейсер, на котором мяукал забытый котенок. Котенок взят в будущее. Новый Ной собирает чистых. На всякую ненависть тотчас находится любовь. Смысл - в перечислении ненавидимых и любимых. Происходит инвентаризация мира: издаются поэтические "декреты", "директивы", "приказы". Жанровая модель: то-то и то-то считать тем-то и тем-то. Осваиваются новые названия. Порядок освоения: Революция, Коммунизм, Интернационал, Советы... Названия вводятся торжественно и деловито: ни мучительной взвешенности Ходасевича, ни ядовитой вежливости Мандельштама, ни деланного равнодушия Цветаевой - для Маяковского "РСФСР" - действительно поэтический символ, как и "Совнарком", "Наркомпрод", "Моссельпром"... МУР... ЦКК... ГПУ...
      "Россия" сгоряча сбрасывается с корабля современности. "Труп". Потом отмытый труп оживляется, но уже в новой принадлежности: "Эй, рабочий, Русь твоя!" Что такое "Русь", выясняется из диалога в "Потрясающих фактах" (факты - вроде того, что "вчера... Смольный ринулся к рабочим в Берлине"); по этому поводу Россия вводится в мировой контекст заново:

      Тут не совсем понятно, почему от России пытается отвадить поэта "обывательская моль",- по пропагандистской схеме обижается за Россию и оплакивает ее как раз обыватель... но схема - не догма, а суть в том, ради чего Россия берется поэтом на вооружение, в каком качестве восстанавливается.
      Она нужна, чтобы хлынуть: "к рабочим в Берлине", "по полям Бельгии", в "подвалы Лондона", "встать над Парижем", поджечь Америку...
      На другом конце уравнения: "Россия вся единый Иван, и рука у него - Нева, а пятки - каспийские степи..."
      При всем контрасте между растворением России в мировом человечьем общежитии и ее концентрацией в своих пределах (и даже в образе "одного" человека: Ивана) - тут единое мироощущение. Ощущение количественного перетекания "одного" в "другое". Ощущение кругового тождества, когда все как бы равно всему. Ощущение обрушившегося склада, когда все, разбросанное лежит недвижно, и надо растаскивать, расталкивать, растрясать, распределять, раскручивать.

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

"Максимилиан Волошин-художник"

Так называется книга издательства "Советский художник", Москва, 1976
Воспоминания М. Цветаевой, Е. Кругликовой, Вс. Рождественского и других; М. Волошина "О самом себе".

"Мало кто знает, -писал Александр Бенуа, -сколько времени он посвящал живописи, и что эти его работы имеют настоящее художественное значение."

Несколько фотографий- о нём и его друзьях. Репродукции акварелей, впечатления: жаркое солнце, полынь и большой, но легкий, очень загорелый человек в льняных одеждах, в полынном же венке. Его поэзия и акварели неразлучны, его определение себя "Конечно, поэт, -и, художник".
Поэзию можно не любить, но М.Волошин рисует неспешной строкой и неяркой краской свой любимый Коктебель, древнюю Кимерию тонко и величественно.
Кто бывал в Крыму в Коктебеле, в доме Волошина, могут представить как ходил этот человек, курчавая шевелюра, борода, в белом простом одеянии, посох в руке по тем местам,a потом работал в мастерской, писал стихи, принимал у себя прекрасных людей.
 Стихотворение Коктебель-эпиграф к этой книге. Вдохновенные и волнующие строки. Среди повседневности и прозы.

 
"Как в раковине малой-Океана
Великое дыхание гудит,
Как плоть её мерцает и горит
Отливами и серебром тумана,
А выгибы её повторены
В движении и завитке волны,-
Так вся душа моя в твоих заливах,
О Киммерии тёмная страна,
Заключена и преображена."

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Маяковский в "серебряном веке" - особняком. Никакого "серебра" в палитре, разве что дензнаки, да один раз - портсигар, символ превосходства человеческого дела над необработанной природой. Слова "чернь" Маяковский не любит. Любит: "пролетариат", "крестьянство", "смычку". Цветопись скупа, как ни странно для живописца: в основном красный (знамена), реже синий (небосвод, океан). Без полутонов.
      С другими великими поэтами Серебряного века Маяковского объединяет только век: время, когда мир распадается, и его можно удержать страшной ценой, равной самому миру.
      Экспозиция трагедии - зияние на месте центра. "Я дедом - казак, другим - сичевик, а по рожденью - грузин".
      Как у всех его сверстников, интерес к современности - с момента Японской войны. У него - следующим образом: грузины начинают вешать прокламации - казаки начинают вешать грузин. "Мои товарищи - грузины... Я СТАЛ НЕНАВИДЕТЬ КАЗАКОВ."
      Формула самоопределения - момент начала ненависти. Заполнение вакуума. Вексель для сведения счетов.
      Экзамен в кутаисскую гимназию. Священник: "что такое око?" - "Три фунта" (так по-грузински). Чуть не завалили! "ВОЗНЕНАВИДЕЛ СРАЗУ - все древнее, все Церковное и все славянское..."
      Пару лет спустя - уже в Москве - голодуха: начинает подрабатывать. Расписывает пасхальные яйца. В кустарном магазине на Неглинной берут по 10 копеек штука. "С ТЕХ ПОР БЕСКОНЕЧНО НЕНАВИЖУ... русский стиль и кустарщину".
      А если бы брали по рублю? Или: если бы священник не спросил про око? Все равно возненавидел бы? Сама эта зависимость от обиды выдает изначальную обделенность. Ненависть к России и к "русскому" - словно бы упрек судьбе за отсутствие. За то, что России - нет. Раннее воспоминание: "Снижаются горы к северу. На севере разрыв. Мечталосъ - это Россия. Тянуло туда невероятнейше".
      Тянет - а нету. Мечтается - а не возьмешь. На месте России - разрыв, зияние, пустота. За отсутствие и мстит ей. Самой жизни мстит - за невменяемость. За отсутствие смысла, средоточия, центра.С отрочества помнит: объяснять, откуда хаос, и утверждать, что такое центр, лучше всех умеют социалисты. Поэтому Поэзия (поиск Смысла) изначально сливается с Революцией. "Принимать или не принимать? Такого вопроса не было. Моя революция. Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось".
      Что же приходилось?
      "Начали заседать..."
      Далеко ли до "Прозаседавшихся"?
      Так где Смысл, а где - Революция? А это одно и то же, как бы в разных жанрах. Есть будни, проза, текучка, граничащая с хаосом. Партия метет все это железной метлой. И есть Поэзия, делающая то же самое. В Поэзию Маяковский вступает как в партию. В Поэзии можно "смазать карту будня". В ней можно проклинать хаос, упиваясь ненавистью к нему.
      Начало Маяковского - проклятья тому миру, в котором он появился на свет среди враждующих грузин и казаков, вдали от России, от Смысла, от Бога.
      Запальчивое его богоборчество - никакая не борьба с Вседержителем, а скорее примеривание к Его месту - перебор фальшивых претендентов, прикрытый панибратством. Похлопывать "бога" по плечу: "Послушайте, господин бог! Как вам не скушно?..", пугать его, делая вид, что достаешь из-за голенища сапожный ножик, - это не богоборчество. Это нервная игра не находящей себе места души. Это лихое кружение около священного места, пустого и страшного. И плакатное водружение самого себя на небесный престол - вовсе не самовозвеличивание. Это шутовская самореклама, выворачивающая в абсурд любые претензии и тем самым подтверждающая неприкосновенность Места. Поэтому с вознесшимся в "бездну" Маяковским ангелы беседуют в таком стиле; "Ну, как вам, Владимир Владимирович, нравится бездна?..." - "Прелестная бездна. Бездна - восторг!" (При социализме "бездна", не ломая ритма, перестроится в "ванну"). Вышеописанный "Владимир Владимирович" - столько же новый Христос, "нюхающий незабудки", сколько и новый Нерон, "пьяным глазом обволакивающий цирк". И на цепочке у него - Наполеон вместо мопса. Игра в маски! И только "случайно" (неслучайно!) из-под блуда мнимого богохульства вдруг вырывается задавленная вера, и стих, бешеный от неприкаянной энергии, поднимается до высот экстатической молитвы:

      Не приходят. И гениальное молитвословие вновь ныряет под маску. Под маску праотца Ноя, под маску "поэта Маяковского", под маску какого-нибудь "аптекаря"...

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Николай Клюев

  Прохожу ночной деревней,

  В тёмных избах нет огня,

  Явью сказочною, древней

  Потянуло на меня.

  В настоящем разуверясь,

  Стародавних полон сил,

  Распахнул я лихо ферязь,

  Шапку-соболь заломил.

  Свистнул, хлопнул у дороги

  В удалецкую ладонь,

  И, как вихорь, звонконогий

  Подо мною взвился конь.

  Прискакал. Дубровным зверем

  Конь храпит, копытом бьёт, –

  Предо мной узорный терем,

  Нет дозора у ворот.

  Привязал гнедого к тыну;

  Будет лихо али прок,

  Пояс шёлковый закину

  На точёный шеломок.

  Скрипнет крашеная ставня...

  "Что, разлапушка, – не спишь?

  Неспроста повесу-парня

  Знают Кама и Иртыш!

  Наши хаживали струги

  До Хвалынщины подчас, –

  Не иссякнут у подруги

  Бирюза и канифас…"

  Прояснилися избёнки,

  Речка в утреннем дыму.

  Гусли-морок, всхлипнув звонко,

  Искрой канули во тьму.

  Но в душе, как хмель, струится

  Вещих звуков серебро –

  Отлетевшей жаро-птицы

  Самоцветное перо.

  1912

Николай Гумилев

Из логова змиева

          Из логова змиева,

          Из города Киева,

  Я взял не жену, а колдунью.

          А думал – забавницу,

          Гадал – своенравницу,

  Весёлую птицу-певунью.

          Покликаешь – морщится,

          Обнимешь – топорщится,

  А выйдет луна – затомится,

          И смотрит, и стонет,

          Как будто хоронит

  Кого-то, – и хочет топиться.

          Твержу ей: "Крещёному,

          С тобой по-мудрёному

  Возиться теперь мне не в пору.

          Снеси-ка истому ты

          В днепровские омуты,

  На грешную Лысую гору".

          Молчит – только ёжится,

          И все ей неможется.

  Мне жалко её, виноватую,

          Как птицу подбитую,

          Берёзу подрытую

  Над очастью, Богом заклятую.

Иван Бунин

Алисафия

  На песок у моря синего

  Золотая верба клонится.

  Алисафия за братьями

  По песку морскому гонится.

  – Что ж вы, братья, меня кинули?

  Где же это в свете видано?

  – Покорись, сестра: ты батюшкой

  За морского Змея выдана.

  – Воротитесь, братья милые!

  Хоть ещё раз попрощаемся!

  – Не гонись, сестра: мы к мачехе

  Поспешаем, ворочаемся.

  Золотая верба по ветру

  Во все стороны клонилася.

  На сырой песок у берега

  Алисафия садилася.

  Вот и солнце опускается

  В огневую зыбь помория,

  Вот и видит Алисафия:

  Белый конь несет Егория.

  Он с коня слезает весело,

  Отдает ей повод с плёткою:

  – Дай уснуть мне, Алисафия,

  Под твоей защитой кроткою.

  Лёг и спит, и дрогнет с холоду

  Алисафия покорная.

  Тяжелеет солнце рдяное,

  Стала зыбь к закату чёрная.

  Закипела она пеною,

  Зашумела, закурчавилась:

  – Встань, проснись, Егорий-батюшка!

  Шуму на море прибавилось.

  Поднялась волна и на берег

  Шибко мчит глаза змеиные:

  – Ой, проснись, – не медли, суженый,

  Ни минуты ни единые!

  Он не слышит, спит, покоится.

  И заплакала, закрылася

  Алисафия – и тяжкая

  По щеке слеза скатилася

  И упала на Егория,

  На лицо его, как олово.

  И вскочил Егорий на ноги

  И срубил он Змею голову.

  Золотая верба, звёздами

  Отягчённая, склоняется,

  С нареченным Алисафия

  В Божью церковь собирается.

  1912

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Ваши пальцы

Ваши пальцы пахнут ладаном, 
А в ресницах спит печаль. 
Ничего теперь не надо нам, 
Никого теперь не жаль.

И когда Весенней Вестницей 
Вы пойдете в синий край, 
Сам Господь по белой лестнице 
Поведет Вас в светлый рай.

Тихо шепчет дьякон седенький, 
За поклоном бьет поклон 
И метет бородкой реденькой 
Вековую пыль с икон.

Ваши пальцы пахнут ладаном, 
А в ресницах спит печаль. 
Ничего теперь не надо нам, 
Никого теперь не жаль.

1916

Танго «Магнолия»

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури, 
Когда поет и плачет океан 
И гонит в ослепительной лазури 
Птиц дальний караван,

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури, 
Когда у Вас на сердце тишина, 
Вы, брови темно-синие нахмурив, 
Тоскуете одна...

И, нежно вспоминая
Иное небо мая,
Слова мои, и ласки, и меня,
Вы плачете, Иветта,
Что наша песня спета,
А сердце не согрето без любви огня.
И, сладко замирая от криков попугая,
Как дикая магнолия в цвету,
Вы плачете, Иветта,
Что песня недопета,
Что это
Лето
Где-то
Унеслось в мечту!

В банановом и лунном Сингапуре, в бури, 
Когда под ветром ломится банан, 
Вы грезите всю ночь на желтой шкуре 
Под вопли обезьян.

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури, 
Запястьями и кольцами звеня, 
Магнолия тропической лазури, 
Вы любите меня.

1931 

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Иван Бунин

  
На дальнем севере

  Так небо низко и уныло,
        Так сумрачно вдали,
  Как будто время здесь застыло,
        Как будто край земли.
 
  Густое чахлое полесье
        Стоит среди болот,
  А там – угрюмо в поднебесье
        Уходит сумрак вод.
 
  Уж ночь настала, но свинцовый
        Дневной не меркнет свет.
  Немая тишь в глуши сосновой,
        Ни звука в море нет.
 
  И звёзды тускло, недвижимо
        Горят над головой,
  Как будто их зажег незримо
        Сам ангел гробовой.
 
  1898



Константин Бальмонт
  

Высоты

  Безмолвствуют высоты,
  Застыли берега.
  В безмерности дремоты
  Нагорные снега.
 
  Здесь были океаны,
  Но где теперь волна?
  Остались лишь туманы,
  Величье, глубина.
 
  Красивы и усталы,
  В недвижности своей,
  Не грезят больше скалы
  О бешенстве морей.
 
  Безжизненно, но стройно,
  Лежат оплоты гор.
  Печально и спокойно
  Раскинулся простор.
 
  Ни вздоха, ни движенья,
  Ни ропота, ни слов.
  Безгласное внушенье
  Чарующих снегов.
 
  Лишь мгла долин курится,
  Как жертвы бледный дым.
  Но этой мгле не слиться
  С тем царством снеговым.
 
  Здесь кончили стремленья
  Стремительность свою.< br>  И я как привиденье
  Над пропастью стою.
 
  Я стыну, цепенею,
  Но всё светлей мой взор.
  Всем сердцем я лелею
  Неизреченность гор.

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Нет, я не выплакала их.
Они внутри скипелись сами.
И все проходит пред глазами
Давно без них, всегда без них.

Без них меня томит и душит
Обиды и разлуки боль.
Проникла в кровь - трезвит и сушит
Их всесжирающая соль.

Но мнится мне: в сорок четвертом,
И не в июня ль первый день,
Как на шелку возникла стертом
Твоя страдальческая тень.

Еще на всем печать лежала
Великих бед, недавних гроз,-
И я свой город увидала
Сквозь радугу последних слез.

(31 мая 1946, Фонтанный Дом)

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

ПАРОДИИ НА СОВРЕМЕННИКОВ:

3. Гиппиус

			И я такая добрая,
			Влюблюсь — так присосусь.
			Как ласковая кобра я,
			Ласкаясь, обовьюсь

			И опять сожму, сомну
			Винт медлительно ввинчу,
			Буду грызть, пока хочу.
			Я верна — не обману.

				Гиппиус

Углем круги начерчу,
Надушусь я серою,
К другу сердца подскачу
Сколопендрой серою.

Плоть усталую взбодрю,
Взвизгну драной кошкою,
Заползу тебе в ноздрю
Я сороконожкою.

Вся в мистической волшбе,
Знойным оком хлопая,
Буду ластиться к тебе,
Словно антилопа я.

Я свершений не терплю,
Я люблю — возможности.
Всех иглой своей колю
Без предосторожности.

Винт зеленый в глаз винчу
Под извив мелодии.
На себя сама строчу
Злейшие пародии...

Вячеслав Иванов

Эрота выспренних и стремных крыльях на
От мирных пущ в волшбе мечты лечу далече.
Чувств пламных посреди горю, как купина,
С тобой — безликой алчу встречи.

Виюся в кольцах корч, желанием пронзен.
Змий, жду тебя, змею, одре на одиноком.
Струится нарда вонь и ладан смольн возжен,
Меня коснися змеиным боком!

Одре сем на позволь, прелестница, и впредь
Мне уст зной осязать и пышну персей внятность.
Пиит истомных «сред» воздам я мзду и Тредь-
Яковского стихом твою вспою приятность...

Скиталец

		Не похож я на певца.
		Я похож на кузнеца.
		Я для кузницы рожден,
		Я — силен!
			Скиталец

Мне вместо головы дала природа молот,
Не сердце в грудь, а горн, не руки, а клещи.
В безумной роскоши тонул ваш гнусный город,
А я ел щи!..

К вам, трупы палые, прогнившие колосья,
Я вдруг упал, как гром, покрыв ваш совий визг.
И кузнеца девиз в поэзию принес я:
«Бей вдрызг!..»

Вампиры-богачи, удавы, змеи, жабы,
Вы пролетария затискали в норы!..
Отрыжка сатаны, как вас спихнуть пора бы
В Тартарары!!.

Кузмин

		Ах, уста, целованные столькими,
		Столькими другими устами,
		Вы пронзаете стрелами горькими, —
		Горькими стрелами, стами...

			Кузмин. «Любовь этого лета»

Ах, любовь минувшего лета
За Нарвской заставой, ставой,
Ты волнуешь сердце поэта,
Уж увенчанного славой, авой.

Где кончался город-обманщик,
Жили банщики в старой бане.
Всех прекрасней был Федор банщик
Красотою ранней, анней.

Ах, горячее глаз сверканье,
Сладость губ мужских и усатых!
Ах, античное в руку сморканье,
Прелесть ног волосатых, сатых!..

Не сравнить всех радостей света
С Антиноя красой величавой!
Ах, любовь минувшего лета
За Нарвской заставой, ставой!..

Пол и Потолок

		...Томится пол, смеситься алчет с полом...
				Вяч. Иванов.
				Из книги «Любовь и смерть»

Томится пол, смеситься алчет с полом,
А потолок смущен, от злости бел,
Волнуется и свой клянет удел,
И сам мечтает о разврате голом.

О, пол, гори пожаром вожделенья,
Рисуй себе хоть Магометов рай,
Но похоти таи обнаруженья
И потолка не соблазняй!..

Сергей Городецкий

		Свет от света оторвется,
		В недра темные прольется,
		И пробудится яйцо.
		Хаос внуку улыбнется...

			С. Городецкий. «Ярь»

Тучи в кучу взбаламучу,
Проскачу волчком качучу,
Треском рифм наполню свет.

Как звонки двуконных конок,
Стих мой тонок, ломок, звонок, —
Звону много, смыслу нет.

Я нашел под подворотней
Приболотный, приворотный
Легкой славы корешок...

Трех чертяк с лесных опушек,
Двух поповен, трех старушек
На Парнас я приволок.

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Нет дня, чтоб я не думал о тебе,
Нет часа, чтоб тебя я не желал.
Проклятие невидящей судьбе,
Мудрец сказал, что мир постыдно мал.

Постыдно мал и тесен для мечты,
И все же ты далеко от меня.
О, боль моя! Желанна мне лишь ты,
Я жажду новой боли и огня!

Люблю тебя капризною мечтой,
Люблю тебя всей силою души,
Люблю тебя всей кровью молодой,
Люблю тебя, люблю тебя, спеши!

- Минута -

Хороша эта женщина в майском закате,

Шелковистые пряди волос в ветерке,

И горенье желанья в цветах, в аромате,

И далекая песня гребца на реке.

Хороша эта дикая вольная воля;

Протянулась рука, прикоснулась рука,

И сковала двоих - на мгновенье, не боле,-

Та минута любви, что продлится века.

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

Дон-Аминадо (Аминадав Пейсахович Шполянский)

Через 200 – 300 лет жизнь будет невыразимо прекрасной.А.П. Чехов

Россию завоюет генерал,
Стремительный, отчаянный и строгий.
Воскреснет золотой империал.
Начнут чинить железные дороги.
На площади воздвигнут эшафот,
Чтоб мстить за многолетие позора.
Потом произойдет переворот
По поводу какого-нибудь вздора.
Потом придет конногвардейский полк,
Чтоб окончательно Россию успокоить,
И станет население, как шелк,
Начнет пахать, ходить во храм и строить.
Набросятся на хлеб и на букварь.
Озолотят грядущее сияньем.
Какая-нибудь новая бездарь
Начнется всенародным покаяньем.
Эстетов расплодится, как собак.
Все станут жаждать наслаждений жизни.
В газетах будет полный кавардак
И ежедневная похлебка об отчизне.
Ну, хорошо. Пройдут десятки лет
И смерть придет и тихо скажет: баста.
Но те, кого еще на свете нет,
Кто будет жить – так, лет чрез полтораста,
Проснутся ли в пленительном саду
Среди святых и нестерпимых светов,
Чтоб дни и ночи в сладостном бреду
Твердить чеканные гекзаметры поэтов
И чувствовать биение сердец,
Которые не выдают печали,
И повторять: «О, брат мой, наконец!
Недаром наши предки пострадали!» мН-да-с. Как сказать… Я напрягаю слух,
Но этих слов в веках не различаю,
А вот что из меня начнет расти лопух,
Я знаю.
И кто порукою, что верен идеал,
Что станет человечеству привольно?
Где мера сущего?! Грядите, генерал!
На десять лет! И мне, и вам – довольно!
1920

Про белого бычка

Мы будем каяться пятнадцать лет подряд
С остервенением. С упорным сладострастьем.
Мы разведем такой чернильный яд
И будем льстить с таким подобострастьем
Державному Хозяину Земли,
Как говорит крылатое реченье,
Что нас самих, распластанных в пыли,
Стошнит и даже вырвет в заключенье.
Мы станем чистить, строить и тесать.
И сыпать рожь в прохладный зев амбаров.
Славянской вязью вывески писать
И вожделеть кипящих самоваров.
Мы будем ненавидеть Кременчуг
За то, что в нем не собиралось вече.
Нам станет чужд и неприятен юг
За южные неправильности речи.
Зато какой-нибудь Валдай или Торжок
Внушат немалые восторги драматургам.
И умилит нас каждый пирожок
В Клину, между Москвой и Петербургом.
Так протекут и так пройдут года:
Корявый зуб поддерживает пломба.
Наступит мир. И только иногда
Взорвется освежающая бомба.
Потом опять увязнет ноготок.
И станет скучен самовар московский.
И лихача, ватрушку и Восток
Нежданно выбранит Димитрий Мережковский.
Потом… О, Господи, Ты только вездесущ
И волен надо всем преображеньем!
Но, чую, вновь от беловежских пущ
Пойдет начало с прежним продолженьем.
И вкруг оси опишет новый круг
История, бездарная, как бублик.
И вновь по линии Вапнярка – Кременчуг
Возникнет до семнадцати республик.
И чье-то право обрести в борьбе
Конгресс Труда попробует в Одессе.
Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе,
Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе!
1920

Sun_Ambrella (Серебрянный_век) все записи автора

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда я в стихах фривольно

Пишу о минувшем дне,

Я делаю многим больно,

Но делали боль и мне...

Ведь все-таки я ироник

С лиризмом порой больным...

Смешное семейных хроник

Не может не быть смешным...

 И все вы, и все вы, все вы,

Кого осмеял, шутя,

Простите мои напевы,

Затем, что поэт — дитя!..

Чем проще стих, тем он труднее

Таится в каждой строчке риф.

И я в отчаяньи бледнею,

Встречая лик безликих рифм.

И вот передо мной дилемма:

Стилический ли выкрутас,

Безвыкрутасная ль поэма,

В которой солнечный экстаз?..

Пусть будет несколько сырое,

Обыденное во втором,

Но выбираю я второе

Своим пылающим пером!

И после Белого и Блока,

Когда стал стих сложней, чем танк

Влюбленный в простоту глубоко,

Я простотой иду ВА-БАНК!

АХМАТОВА

Послушница обители Любви

Молитвенно перебирает четки.

Осенней ясностью в ней чувства четки.

Удел — до святости непоправим.

Он, Найденный, как сердцем ни зови,

Не будет с ней в своей гордыне кроткий

И гордый в кротости, уплывший в лодке

Рекой из собственной ее крови.

Уж вечер. Белая взлетает стая.

У белых стен скорбит она, простая.

Кровь капает, как розы, изо рта.

Уже осталось крови в ней немного,

Но ей не жаль ее во имя бога;

Ведь розы крови — розы для креста...

1925

БЛОК

Красив, как Демон Врубеля для женщин,

Он лебедем казался, чье перо

Белей, чем облако и серебро,

Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем

Благожелательный к меньшим и меньшим,

Дерзал — поэтно видеть в зле добро.

Взлетал. Срывался. В дебрях мысли брел.

Любил Любовь и Смерть, двумя увенчан.

Он тщетно на земле любви искал:

Ее здесь нет. Когда же свой оскал

Явила Смерть, он понял: — Незнакомка...

У рая слышен легкий хруст шагов:

Подходит Блок. С ним — от его стихов

Лучащаяся — странничья котомка...

БУНИН

В его стихах — веселая капель,

Откосы гор, блестящие слюдою,

и спетая березой молодою

Песнь солнышку. И вешних вод купель.

Прозрачен стих, как северный апрель.

То он бежит проточною водою,

То теплится студеною звездою,

В нем есть какой-то бодрый, трезвый хмель.

Уют усадеб в пору листопада.

Благая одиночества отрада.

Ружье. Собака. Серая Ока.

Душа и воздух скованы в кристалле.

Камин. Вино. Перо из мягкой стали.

По отчужденной женщине тоска.

ГИППИУС

Ее лорнет надменно-беспощаден,

Пронзительно-блестящ ее лорнет.

В ее устах равно проклятью «нет»

И «да» благословляюще, как складень.

Здесь творчество, которое не на день,

И женский здесь не дамствен кабинет...

Лью лесть ей в предназначенный сонет,

Как льют в фужер броженье виноградин.

И если в лирике она слаба

(Лишь издевательство — ее судьба!) —

В уменье видеть слабость нет ей равной.

Кровь скандинавская прозрачней льда,

И скован шторм на море навсегда

Ее поверхностью самодержавной.