Своего сына Вальдемера (Владимира Мономаха) Хольти женил на Гюде, дочери последнего англо-саксонского короля Британии Харальда.

Харальд II

Читать дальше

На свете много красивых женщин. Однако, изредка, на нашем тернистом мужском пути мы встречаем  Леди, красота которых нас потрясает. Мы восхищаемся ими, словно предметами искусства, любуемся их грацией, и готовы преклонить колени перед их совершенством. Удивительно, но это всегда происходит в таких ситуациях, когда всякий сексуальный подтекст заведомо исключен. По крайней мере, так у меня. А еще важно смотреть на женщину очень короткое время, как говорят англичане - только один блик!

Читать дальше

Действительно, для союза славян и скандинавов не было оснований. Главной исторической интригой региона были нескончаемые датско-шведские войны. С момента основания в 753 году шведским ярлом Херсгейром («святым Ансгарием») Альдейга (Ладога) переходила из рук в руки, а славян просто никто не принимал в расчет, словно их не было вовсе. 

Ладожские посольства в Константинополь значились в византийских хрониках посольствами свенов (шведов), а Helgi – их княгиней. Нет оснований полагать, будто ромеи не знали, кого принимали. Князь Всеволод, правнук Ольги, упоминался в западных хрониках как «Хольти смелый» (Holti inn Froekni). Отважный Хольти на своих кораблях совершил поход вокруг всей Европы, прошел Гибралтар и прибыл в Рим. Там, у римского папы, он короновался королем руссов.

Читать дальше

Не стоит верить сказке о новгородском «боярине» Гостомысле [ бояр, боярин – начальник поместной военной администрации в Новгородско-Шведской конфедерации, звание появилось в России в XVII веке], якобы призвавшем варяга Рюрика на русский престол, в мужья своей дочери Умиле. Эта легенда – поздняя московская выдумка. Во-первых, Новгорода в ту пору не было и в помине (он возник не ранее конца XII века как славянское торговое поселение на пограничном переходе в Ладожское королевство). Церкви и пожары раннего времени, записанные позже как имевшие место в Новгороде, археологами там не обнаружены. Зато их нашли при раскопках в Альдейгюборге (сейчас Старая Ладога). Во-вторых, жену Рюрика, которая родила ему сына Ингоря (славянский Игорь), будущего князя, как известно, звали Ефандой, а не Умилой. «..И егда Ефанда, дщерь князя урманского (т.е. норманнского), роди ему сына Ингоря, даде ей обещанный при море град…в вено» (Татищев). Люди, жившие вокруг, прозвались ингери (инкери) (ижорцы), а страна вокруг – Ингерманландией или Ингрией - землей людей Ингоря. У Ингрии был свой флаг – синий скандинавский крест на ярко-оранжевом поле, и был свой гимн (появившийся уже в финское время) – «Нууссе Инкери» («Наша Ингрия»).

 

Читать дальше

Московское окно в Европу - город Санкт Петербург - для самой Европы явился зеркалом. В водах его рек и каналов отражаются укромные уголки Амстердама и Стокгольма, Милана и Венеции, Парижа и, конечно, Берлина. Овдовев в начале прошлого века, Питер быстро захирел, стал провинциальным, а затем и вовсе заглох.  «Хуже, чем в блокаду!» - ворчат себе под нос старожилы. Дело здесь не просто в хроническом отсутствии денег. Город, утративший столичное положение, потерял смысл жизни. А между прочим, городов с питерской судьбой в Европе немало. Например, маленький соседний городок Минден (средневековая Минда) был основан императором Карлом Великим как столица Священной Римской Империи Германской Нации 1200 лет назад.

 

Читать дальше

Жестокое рабство для порабощенных язычников установили в Ладожском королевстве норманны, колонизировавшие северо-запад современной России в VIII веке. «Не хочу с робичича сапоги сымати», - ответила норманнская красавица Рогнеда  на свадебное предложение Вальдемера («хозяин лесов», Владимир), принца-полукровки, зачатого в грехе норманном Свендислейбом («любимый своим народом, свенами») и славянской сенной девушкой его матери, ладожской княгини Хельги (heilige – святая) - Святой Ольги. Для Рогнеды (для славян - Гориславы) Владимир – расово нечистый по своему рождению, не норманн, а метис. [Рогнеда и ее семья жестоко заплатила за ответ. Став князем и захватив Рогнеду и всю ее семью в плен, Вальдемер изнасиловал девушку на глазах родителей и братьев, а потом зарезал их на ее глазах. Рогнеда родила сына, долго мыкалась нелюбимой женой в гареме  у многоженца Владимира, много раз просила убить ее  и скончалась монахиней в монастыре.]

Свендислейб (lieb, love – любить – от них пошло окончание славянских имен - слав) много воевал. В походы он ходил вместе со своим братом Улефом (славянское произношение его имени – Улеб, Глеб). В некоторых летописях его имя иногда переводили дословно, так появился «боярин Волк». Улеб заключает договор норманнов с Константинополем в 945 году, в 946 сопровождает туда же свою мать, княгиню Хельгу, командует войсками в балканских походах. Волк – славянский вариант широко распространенного имени Ульф (готского Ulfr), появившегося на северо-западе Руси с VIII века.

Ольшанский, Волк Всеславич

Сведения, которые сообщил мне Сергей Николаевич об истории нашей семьи, скудны. В старину, по словам Николая Афиногеновича, наш предок носил имя Волк. Такие имена были обычными для жителей Руси языческого времени: встречались Налимы и Сазаны,  Собаки и Кобылы. С распространением христианства, при крещении людям давались новые еврейские или греческие имена, а их природные имена оставались прозвищами. На севере Руси такие прозвания дожили до середины XIX века. Большинство ветвей нашего генеалогического древа не простирается дальше конца XIX века.  Примечательно, что отчества родоначальников таких ветвей совпадают с их фамилиями: Финиес (Финьес) Ефимович Ефимов, Яков Лукьянович Лукьянов и другие. Не стоит думать, будто существовали такие неисторические личности как Ефим Ефимов, Лука Лукьянов или Мартын Мартынов – их не было: Ефим, Лука и Мартын были крепостными крестьянами без фамилий. Фамилии по именам своих отцов получили их дети, вместе со свободой, согласно февральскому манифесту 1861 года. Тогда же и началась наша история.

Крепостные крестьяне в России считались одним из природных богатств, наряду со зверьем в лесу, рыбой в реках и озерах. Они всецело принадлежали хозяину земли, который мог продать их самих, их жен и детей по своему усмотрению, послать их на любую работу, сотворить над ними всякий суд и расправу. Крепостной крестьянин не признавался личностью: весь его заработок шел в доход господину, а стоил крепостной мастер несколько рублей – гораздо меньше, чем стоили корова или лошадь. Так Лука, прадедушка бабушки Юли, принадлежал помещику Витохову и проживал в деревне последнего, в Емельяновской волости Старицкого уезда Тверской губернии.

«Россия, - писал француз Мей, - это сто тысяч семей, считающих себя чем – то, и 54 миллиона людей – скотов, которых, как лошадей и быков, продают, дарят, меняют и стегают». Мей также приводит высказывания о православной философии, внушенной дворянами своим крепостным: «После смерти, - говорят крестьяне, - Бог воздаст нам по заслугам, а в этой жизни каждый должен покориться своей судьбе». Но когда лютеранский пастор спросил однажды русских крестьян как, по их мнению, они должны вести себя, чтобы достигнуть Царствия небесного, ему ответили, что они сомневаются – попадут ли туда, так как по их понятию, рай предназначается лишь для царя, да знатнейших бояр». Надо отметить, что крепостное состояние являлось уделом только русского человека. Как заметил еще Н.И. Тургенев, каждый дворянин, кто он ни был по своей национальности – англичанин, француз, немец, итальянец, так же как татарин, армянин, индеец, может иметь крепостных, при исключительном условии, чтобы они были русскими. Если бы какой – либо американец прибыл в Россию с негром – рабом, то, ступив на русскую почву, невольник станет свободным. – Таким образом, рабство являлось, по словам Тургенева, «привилегией» лишь русских людей.

 

 

Барон Иероним фон Мюнкхаузен жил в городке Боденвердер, что на реке Вессер, в часе езды от меня.

 

Всю сознательную жизнь он прослужил в Петергофе, при дворе императрицы Екатерины II.  

 

А я – наоборот: жил в Петергофе, а теперь служу неподалеку от Боденвердера. Так Ингерманландия отдала свой долг Нижней Саксонии.

 

Обрезание моего деда было волей моего прадеда, Николая Афиногеновича. 


Для православного человека в России это было недопустимым поступком. Видимо, не русскому, не московскому богу мой прадед поручил спасение своего младшего сына. Дед рассказывал мне, что его отец с некоторых пор (еще до переворота 17-го года) в православную церковь не ходил и семье своей ходить туда не разрешал. У Николая Афиногеновича и Марии Петровны 


была большая семья - мой дедушка был одиннадцатым ребенком, кажется, самым младшим. В большой семье до отца не достучишься, до старших братьев и сестер  - тоже. Дед общался только с младшими детьми в семье - с сестрами Анастасией и Анной и с братом Александром. Они сами и их дети составили впоследствии круг ближайших родственников, сейчас уже распавшийся. 
          Большое количество детей было обычным для семей, живущих в сельской местности. Община выделяла семье землю по числу сыновей: чем их было больше, тем больше получался надел земли, и тем больше молодых помощников требовалось для его обработки. Ничто не ограничивало рост семьи, кроме болезней, смертей детей и матерей. Если жена умирала - женились снова и опять рожали. В Полтавской губернии в XIX веке были зафиксирован случай, когда крестьянка, рожая почти ежегодно по нескольку детей сразу, к концу жизни имела 78 детей! Семьи с несколькими десятками детей не были редкостью. Сколько из новорожденных доживало до второго года? Бывало по всякому, иногда умирали все, но обычно выживала примерно половина.
       Ситуация резко изменилась, когда людей перевели на ежемесячную заработную плату. В России это произошло после большевистского переворота. У крестьян отнимали урожай, а взамен выдавали мизерную ежемесячную плату – двадцать или тридцать рублей. Начался голод. Если детей было несколько, эти деньги приходилось делить на всех: новый ребенок – лишний рот. У прадеда была дюжина детей, а у деда – только один, мой отец. И у отца снова только один – я.

 

Мой дедушка, Сергей Николаевич, был правильно обрезан, по-еврейски: бахрома его крайней плоти была заведена за край головки и там подшита, чтобы исключить операцию восстановления. Дед был воинственно антирелигиозен и прощал советской власти все ее злодеяния только за разгром православной церкви. Об обрезании за всю свою жизнь он не обмолвился с нами ни словом. Мы вместе, втроем с отцом, ходили в сельскую баню в Жемчужине, и я всегда удивлялся, глядя на деда, однако из деликатности вопросов не задавал. Про обрезание я понял, когда мне было уже за 30, а дед к тому времени – уже несколько лет как умер. 


Мой отец таких деталей никогда не замечал (я этим часто пользовался - не объяснял ему чего-то, а он и не обращал внимания – а может, просто делал такой вид) и был шокирован, когда я рассказал ему о дедовской тайне. Отец, как его научили, брезгливо относился к евреям, а обрезание по простодушию полагал признаком еврейства. На самом деле, такой обычай есть и у мусульман, и у христиан - баптистов.

Старая дорога из Рима в Барселону (via Aurelia) была проложена Императором  Марком Аврелием, не знаю в каком году. Она идет от Рима, вдоль берега Лигурийского моря, до Марселя, а потом берет резко на север, чтобы, оказавшись у Пиренейских гор,  точно попасть в Ронсевальское ущелье, в котором когда–то погиб, засыпанный камнями баскских партизан, племянник Карла Великого, рыцарь Роланд. Вся жизнь средневекового Прованса проходила вдоль этой дороги. По ней спешили курьеры, назначались и утверждались римским Папой короли, ехали груженые товарами фуры, двигались войска.    

Около местечка Бо-де–Прованс (Beaux-de-Provence) дорога проходит между двумя неприступными утесами (я фотографировал, находясь на одном из них).

Читать дальше

Это граница между Провансом и Италией. Там, на той стороне, начиналась Империя (городок так и называется Империя) ...

Это дом Пикассо в Провансе. На переднем плане, конешно, не он. В распадке перед домом хорошо было охотится на оленей. А на заднем плане - гора Сент Виктуар (Святая Победа). К чему это я все?! А просто так.

Память и опыт людей, живущих подобно травам там, где их высеяли, постоянно возобновляются, и, кажется, что не нуждаются в записи. Они - не персональные, их разучивают в школе, поют хором и заменяют традицией, следование которой есть главная добродетель. Традиция – одна на всех, как победа – по отношению к ней все одинаковы и безлики. Все, чему здесь нужно научиться - это не вникать в детали, тогда все ответы будут известны раньше, чем окажутся сформулированными сами вопросы. Переезды и перемены, напротив, учат вниманию к мелочам, что неизбежно разрушает любые традиции. Поэтому, чтобы нечаянно не превратиться в дерево среди травы, нужно время от времени вырывать свои корни из земли и держать их на виду, свежими в памяти. Это нелегко проделать, особенно если уже изрядно одеревенел, но затраченные усилия стоят того – они приносят свободу. 

 

Воля Авраама, покинувшего дом своих отцов в Уре халдейском и, вопреки их традиции, не ставшем делать терафима []  из головы новорожденного сына, словно огненный столп пронзила тысячелетия. Вокруг его заветов сложился особый народ - евреи. Обрезание – в память о том, как Сефора, жена Авраама, бросила на алтарь, вместо головы сына, его крайнюю плоть, отказавшись от человеческих жертвоприношений. Почитание субботы – священного шестого дня, когда Господь, творивший в течение пяти дней мир – отдыхал. Богов ведь было много, но мир творил один, и важно, чтобы твоим персональным богом был Творец. Авраам оставил своим потомкам такие вот заметки «для памяти»: по субботам не работать и обрезываться, и может еще что-нибудь, о чем мы понятия не имеем, поскольку сами – не евреи.

[] Терафим – домашнее божество, сделанное из высушенной головы первого сына. Чтобы получить совет богов, хозяин доставал терафима и вкладывал ему в рот пластинку с вопросом, курил наркотики и ждал, пока голова шепотом не отвечала ему на поставленный вопрос.

 

 

Dans le sein d'Abraham se rassemblent les nations

Bible de Souvigny

Abbaye de Souvigny (Allier), fin du XIIe siècle

В обществе, пронизанном страхом, ни один человек не может быть свободным. Несвобода начинается с запрета на собственную историю. Описывая судьбы наших предков, я неоднократно сталкивался с их «принудительным забвением». Например, все Ефимовы были казнены большевиками на острове Котлин в 1921 году. Они не принимали участия в Кронштадтском восстании (пять маленьких девочек и два старика), а были расстреляны по приказу Троцкого просто потому, что там жили. В нашем питерском доме не хранили их фотографий, про них никогда не говорили – о них молчали. Любое упоминание об их судьбе расценивалось как сочувствие к восставшим и влекло за собой репрессии. Ефимовы погибли очень давно, но мы по-прежнему молчим о них, потому что Россия продолжает держать нас в заложниках. «Смотрите, только пикнете из своих безвестных гнилых ям – и я тут же расправлюсь с вашим отродьем, кто еще жив!» - до сих пор грозит она невинно убиенным. Похожая история – и у Волченковых: шесть братьев Сергея Николаевича преданы забвению. Про одного из них было известно, будто жил он в Аргентине. Где «спрятаны» другие – ведает один Бог. Люди в России страдают амнезией – это необходимо для выживания в ней. Наши «московские шустики» только недавно узнали, что Борис – их отец и дедушка – провел 10 лет в большевистских лагерях под Вяткой (дедушка давно уже умер). Сам он о тех десяти годах предпочел забыть. Забвение и ложь пронизывают весь русский универсум снизу доверху, их питает страх перед возможной расправой. Осознание полного бесправия личности меняет весь химический состав русской атмосферы – воздух делается гнилым, а климат гиблым – не случайно средняя продолжительность жизни мужчин в России – 56 лет, а женщин - 64. Отчего мои родители умерли так рано? – оттого, что жили в России – вот, верный посмертный диагноз их «болезни». Невозможно долго жить в стране, где век столь краток – приходится либо уезжать, либо умирать. Лучше уехать и дышать свежим воздухом свободы, дышать до опьянения – много ли нам надо для счастья?!

История – не наука, а широкий мифологический поток интерпретации событий, задаваемый автором и народной традицией. Чтобы убедиться в ее многовариантности, достаточно пожить в другой стране, поговорить там с людьми и почитать их исторические книги. Истории разных народов противоречат друг другу (иногда, впрочем, ошеломительно дополняют друг друга), хотя одинаково опираются на факты и даты. Широкомасштабное сопоставление исторических воззрений разных наций с целью выделения их общего ядра – задача для меня невыполнимая. Однако осветить некоторые события, важные для понимания жизни наших родственников, а возможно – просто однофамильцев, я полагаю необходимым. Новой истории в результате не получится, но может появиться семейный эпос, подобный немецкому «Кольцу Нибелунгов», повествующему о том, как готcкий род  Вельзунгов в течение нескольких поколений упорно выбирался с территории, занятой врагом (гуннами), на запад, к свободе. Символично, что вельзунг в южно-германских диалектах – это волчонок.

Константин Васильев. Ziegfried. 1967

РУССКОЕ НАСЛЕДСТВО

 

ПЕРВЫЕ ГЛАВЫ

В романе немецкого писателя Германа Гессе "Игра в бисер" описывается замкнутый мир интеллектуалов "Касталия" - замок, в котором уединенно от мира живут посвященные. Это очень немецкая идея - жить и творить в уединении от мира. В одном из таких замков, расположенных на склоне Тевтобургского леса, я сейчас и нахожусь.  Я сказал сегодня седому как лунь старику Клаусу, который живет за стенкой, что это очень уж по-немецки уединиться вдали ото всех и все время писать. "Ты считаешь?" - удивился он - "С чего ты взял, что это только у немцев?" Я сказал ему про роман Гессе. "Ха, Гессе же был евреем, а не немцем!" Я назвал еще пару имен, но всезнающий Клаус снова определил названных мною людей как евреев. Пришлось менять тему - уж слишком удивительно мне показалось, что все немцы, на поверку, оказываются евреями. Я уже жил здесь, в этом комплексе, 5 лет назад - это я сижу на диванчике, такой молоденький, с дыркой на самом интересном месте. Тогда здесь было весело - проходил большой многомесячный конгресс, приезжали разные люди отовсюду. Мы сидели вместе в сауне, пили водку доппелькорн, говорили о жизни, о науке. Среди гостей была красивая женщина приятной полноты, алжирский профессор Дахбия. Я тогда думал, что в Северной Африке живут только арабы. "Я не арабка,"- пояснила мне Дахбия, - "я - кабиль. Арабы пришли к нам из Аравии, а кабиль жили у нас всегда. Мы - Карфагеняне." С карфагенянами разных национальностей я уже встречался не раз и поэтому не удивился. На дворе стоял месяц Рамадан, у мусульман шел суровый пост. Зашел я как-то в сауну, а там - сидит Дахбия. Роскошное прекрасное тело, черные, вьющиеся волосы словно драгоценности спадают на плечи - было отчего потерять голову. "Дахбия, ведь у вас сейчас пост. Ты же должна носить "фуляр исламик" и все время молиться, а ты сверкаешь своей красотой в сауне!" И тут она произнесла фразу, от которой я сразу сел, где стоял. "Я поговорила с Аллахом и объяснила ему, что я серьезная женщина и никого не собираюсь соблазнять!" - она небрежно откинула назад свои волосы, и я не вольно глотнул ртом воздух. - "И Аллах мне ответил, что если я такая разумная, то могу не носить фуляр исламик." Возразить мне было нечего. Попробовал бы я так запросто, на короткой ноге, поговорить с Иисусом и объяснить ему, что, по своим физиологическим возможностям, был бы не прочь завести себе гарем. Интересно, что бы он мне на это ответил? Он, впрочем, ответил - вот, сижу один.

Мне было года четыре. Жил я со своей бабушкой в Петродворце, в коммунальной квартире. В соседней комнате жила девочка Аленка, немного моложе меня, со своей бабушкой. В детский сад ни я, ни она не ходили - все время проводили вместе и очень дружили. Вот, как-то раз, зовет меня утром Аленка к себе. Пришел я и увидел, что она еще в кровати лежит. Уселся я рядом: "Ты чего не встаешь, Аленка? Давай, поднимайся - пойдем играть!" "Пойдем!"- обрадовалась Аленка и сбросила одеяло. Я увидел, что на Аленке ничего не было надето, и что, самое интересное, там, где ноги сходятся, у нее на теле была какая-то блямба - не-то меланома, не-то опухоль. "У тебя что, рак?" - спросил я Аленку. "Где рак?!" - испугалась она. "Да вот же, между ног!" - потрогал я ее новообразование. Оно оказалось неожиданно мягким, а Аленка почему-то от моего прикасновения захихикала, задергалась и опухоль свою спрятала. "Ты что?! Ты же сейчас умрешь!" - в ужасе вскричал я. "У вашей Аленки - рак между ног!" - прокричал я на ухо аленкиной бабке и помчался со всех ног к себе. "Бабушка, у Аленки - рак. Она сейчас умрет!". Бабушка удивилась: "Какой еще рак?!" "Я сам у нее опухоль видел! Вот такую",- показал я свой кулачок. Бабушка задумчиво посмотрела в окно. "Где же ты видел эту опухоль?" "Да вот здесь, между ног!" "Это - не опухоль!" - сухо и быстро сказала бабушка. "Значит, Аленка не умрет?" - "Нет, не умрет!" Я очень обрадовался! Если бы Аленка вдруг умерла, с кем бы я стал играть?! Счастливый побежал я назад, но дверь в комнату к Аленке оказалась закрыта. Из-за двери доносился истошный крик аленкиной бабки: "Одевайся, дура!"