Вчера в Братской библиотеке поэзии имени В.С.Сербского было зачитано письмо библиотекарям и читателям от Владимира Жириновского. Сегодня этого политика в стране знают все - представлять нет смысла. Письмо обыкновенное, казенное, с общими правильными словами. Думаю,что такие письма накануне Дня библиотек пришли во все библиотеки РФ.Его содержание публиковать нет смысла. Правда,Екатерина Сербская рассказала такую деталь,что на почте боялись отдавать послание лидера ЛДПР,требовали какую-то доверенность,не понятно от кого. Почему боялись - на конверте стоял гриф "ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ",а с этим у почтовиков строго.
Что же меня так заинтересовало в конверте еще?В адресе значился - 3 этаж,где расположена библиотека в жилом доме(кстати, скоро обещают переселить в специальное здание и деньги на ремонт уже выделены). Такого я еще не видел.

Убедитесь сами:




Я критично похмыкал на счет письма. А мне заметили,что КПРФ и "Единая Россия" таких писем библиотекам не прислали. Вот так-то, господа-товарищи!...

Оригинал взят у в Директором Иркутского художественного музея назначен журналист А. Гимельштейн (кстати, по образованию - историк (В.М.)

Торшер

Я темноты боюсь...

Галина Кравец


Моей подруге Л.Ш.

Я темноты боюсь как прежде,
И признаваться страшно в том.
Висят на плечиках одежды,
И замирает ночью дом.
А мне все видится иначе,
И гномы прячутся в углу,
И под диваном кто-то плачет
И возит тряпкой по столу…
Я не трусиха. Фантазерка!
Но не люблю торшер гасить:
Мой абажур в смешных оборках
Придут на танец пригласить
Два кавалера из прихожей.
Высокий и худой один.
Другой - на пуховик похожий -
Дородный толстый господин.
И будут ссориться. А дама
В оборках, будто в кружевах,
Застынет гордо и упрямо,
Возле кровати в головах.
Я буду обнимать подушку
И в одеяло кутать нос.
А утром посмеюсь с подружкой
Каким был страшным пылесос.
Я в детство вовсе не впадаю,
Я фантазирую во тьме,
Когда спит муж, я точно знаю:
Приходят чудища ко мне!



Ночник "Возок".

***
Стежок к стежку — я сказку создаю.
Меня занятье это увлекает.
Пусть тени ночь пугливо опускает,
Мне сумерки — особенный уют.
Не одинок мой дом: друзьями полон.
Лениво, гордо тикают часы...
Когда затихнет суета и в царстве сонном
На вышивке вдруг каплями росы,
Средь нежных лепестков, проступят робко
Нерезкие, туманные черты.
Там на листочке божия коровка
Напомнит мне, как в давнем детстве ты
Садил мне на запястье каплей крови
Такую, но живую, словно брошь.
Король из детства... Только жизнь суровей.
Я вышивкой шифрую жизни ложь.
И пусть к утру, под снежным покрывалом
Вновь дремлет чуть проросшая трава.
Я вышивать ни капли не устала.
Лишь капельку кружится голова!



Часы с кукушкой.

***
И обрастает дом сюрпризами,
Картинками и статуэтками,
Моими женскими капризами,
Неизощренными и редкими.
Накормим письмами пожухлыми
Камины, свечи ароматные.
Фотоальбомы стали пухлыми,
Храня фигуры наши статные.
Хранят восторги и молчание,
И наши лица глуповатые,
И мамины глаза печальные…
Мы там ни в чем не виноватые…





***

Фонарь умирал. Он горел нестерпимо,
Гудел и кричал о трагедии той.
Но мимо все шли. Все прохожие мимо!
Как будто бы каждый слепой и глухой…
…А снег умирает безмолвно, но зримо.
Уже не хрустит, не скрипит – слезы льет.
И топчут его, проходящие мимо…
Никто не жалеет и слез не утрет.
…Любовь умирает – никто не окликнет.
Потух уголек, но по-прежнему жжет.
И если кто скажет, что к боли привыкнет,
Не верьте ему. Он конечно соврет!


Следы

Рыжий фонарь над дорогою плакал,
Тихо роняя расплавленный свет.
Медленно свет в пыль дорожную капал,
Тщетно пытаясь оставить свой след.
Наши следы остаются нетленны.
Словом и делом, порой невзначай,
След оставляем в просторах вселенной,
Вспыхнувший, словно в тайге иван-чай.
След оставляем. Кто добрый, кто гадкий.
Часто бездумно, как фантик швырнем.
И, наслаждаясь конфетою сладкой,
Мимо рожденных созвездий пройдем.


Песочные часы
1.
Время в песочных часах заточенное.
Белое, черное? Позолоченое...
Из ниоткуда и в никуда
Время текущее, словно вода.
Катится, катится миг за мгновением,
Каждой песчинке - миг на падение.
В горлышке узком ты одинок,
Сверху и снизу – просто песок…
Вот этот миг, что зовется реальностью,
Движется время с нелепой фатальностью.
Только узнать любопытные жаждут
Что будет с нами, если однажды,
Вдруг да забудет Господня рука
Колбу часов опрокинуть в веках?
2.
Я больше не могу молчать,
Пока «часы» в груди стучат,
Песчинок шепот в горле дня
Колдует что-то про меня…
Пусть новый холмик из песка
Насыплет чья-нибудь рука,
Из колбы с именем моим,
С песком искристо-золотым.
И чтоб без дна была она,
Та колба, что мне суждена…
3.
А время бесконечно-быстротечно.
Играя знаком вечности беспечно,
Не урони нечаянно сосуд…
Чтоб ни песчинки, ни мгновенья-крохи
Не обронить, не оборвать эпохи.
И не разбить хрустальных «здесь» и «тут»



Ночник "Тюльпаны".

Лампа-чернильница. Веймарская республика.

Время и осветительные приборы

Светильники, также как и многие другие предметы быта, несут отпечаток своего времени и могут дополнить представление о развитии промышленности, экономики и финансовых возможностях потребителя. Во все времена светильники создавались на любой вкус и кошелёк: примитивные лучинодержатели и ажурные, кованные светцы; изящные канделябры из бронзы и простые деревянные подсвечники. Первые образцы керосиновых ламп смело можно назвать произведениями искусства, поскольку это была новинка и этот прорыв человеческой мысли позволить себе могли только обеспеченные люди, следящие за прогрессом. Тоже самое было и с первыми электрическими лампами. Эти шедевры дизайна столетней давности и сейчас украсят любые интерьеры.





Керосиновая лампа, получившая медаль на выставке в Париже в 1885 году.

Время шло, новинки освещения становились обыденностью. В борьбе за снижение себестоимости и, соответственно, цены производители упрощали внешний вид, использовали более дешёвые материалы.
Самый неожиданный светильник в коллекции Музея Света - немецкая лампа-чернильница времён Веймарской Республики. 1919-1923 год. Сделана из гипса. Сам материал говорит об экономической ситуации: Германия после поражения в Первой Мировой Войне, безработица, гиперинфляция (в декабре 1922 года килограмм хлеба стоил около 130 марок, годом позже - свыше 300 миллиардов марок). В ходу банкноты с номиналом в триллионы марок.
__________________________________________________ _______________________________________



Немецкая марка на 5 триллионов. 1923 год. На неё в те времена можно было купить 17 буханок хлеба.Если кто помнит Ремарка "Три товарища",то там подробно описывалось,как рабочим дважды в день выдавали зарплату и отпускали в магазин купить продукты. Делалось это потому, что в обед была одна цена,а вечером уже значительно выше.
__________________________________________________ __________________________________


Но, не смотря на всё это, тяга к изысканности ещё не утрачена. Светильник выполнен в виде фигур отца-шахтёра и сынишки-помощника. Эту лампу сохранил для истории братский коллекционер Игорь Викторович Словягин.

Оригинал взят в Ответ на пост Алексея Навального

Оригинал взят в Честные люди

Лампа-чернильница. Веймарская республика.

Эрнест Хемингуэй

У одного крестьянина из высокогорного альпийского села зимой умерла жена. Мужчина очень любил свою супругу, но из-за сугробов не мог ее похоронить. Он отнес женщину в сарай, каждый день приходил рубить дрова и вставлял в открытый рот покойницы лампу, чтобы освещать рабочее место. Наступила весна, и пастор заметил странные следы на лице усопшей, спросил мужа, получил ответ, но так и не смог объяснить вдовцу, что тот поступал дурно.Это пересказ одного из самых лучших рассказов в мировой литературе. Эрнест Хемингуэй. «Альпийская идиллия».


Альпийская идиллия

Жарко было спускаться в долину даже ранним утром. Лыжи у нас на плечах оттаивали и сохли на солнце. Весна еще только начиналась в долине, но солнце уже сильно припекало. Мы шли по дороге в Голотурп, нагруженные лыжами и рюкзаками. На кладбище, мимо которого мы проходили, только что кончились похороны. Я сказал "Gruss Gott" [Бог в помощь (нем.)] пастору, когда он, уходя с кладбища, поравнялся с нами. Пастор поклонился.

- Странно, что пасторы никогда не отвечают, - сказал Джон.

- Я думал, ему будет приятно сказать "Gruss Gott".

- Они никогда не отвечают, - сказал Джон.



Дальше виднелись зеленое поле и ручей. На берегу ручья среди деревьев стояла лесопилка с водяным колесом. Лесопилка была открыта с одной стороны, и я видел длинное бревно и пилу, ходившую вверх и вниз. Никто не направлял ее. По зеленому полю расхаживали четыре вороны. На дереве сидела еще ворона и смотрела на них. На крыльце повар встал со стула и через сени прошел в кухню. Здесь, в комнате, солнце пронизывало пустые стаканы на столе. Джон сидел, положив локти на стол и подперев голову руками.

Я увидел в окно двух мужчин, поднимающихся по ступенькам крыльца. Отворилась дверь, и они вошли. Один из них был бородатый крестьянин в сапогах, другой - церковный сторож. Они сели за столик у окна. Вошла служанка и остановилась у их столика. Крестьянин, казалось, не замечал ее. Он сидел, положив руки на стол. Он был в старой солдатской куртке, с заплатами на локтях.

- Что будем пить? - спросил сторож. Крестьянин не ответил, будто и не слышал.

- Что ты хочешь?

- Шнапс, - сказал крестьянин.

- И четверть литра красного, - сказал сторож служанке.

Служанка принесла заказанное, и крестьянин выпил свой шнапс. Он смотрел в окно. Сторож следил за ним. Джон не поднимал головы. Он спал.

Вошел хозяин и направился к их столику. Он сказал что-то на местном диалекте, и сторож ответил ему. Крестьянин по-прежнему смотрел в окно. Хозяин вышел из комнаты. Крестьянин встал. Он вынул из кожаного бумажника кредитку в десять тысяч крон и развернул ее. Подошла служанка.

- За все? - спросила она.

- За все, - сказал крестьянин.

- За вино я сам заплачу, - сказал сторож.

- За все, - повторил крестьянин, обращаясь к служанке.

Она сунула руку в карман передника, вытащила полную горсть монет и отсчитала сдачу. Крестьянин вышел. Как только за ним закрылась дверь, хозяин вернулся в комнату и заговорил со сторожем. Потом сел за его столик. Они говорили на диалекте. Сторож посмеивался. Хозяин брезгливо морщился. Сторож встал из-за стола. Он был маленького роста, с усами. Он высунулся в окно и посмотрел на дорогу.

- Вот он идет, - сказал он.

- В "Эдельвейс"?

- Да.

Они еще поговорили, а потом хозяин подошел к нашему столику. Хозяин был высокого роста, уже старик. Он посмотрел на спящего Джона.

- Он, видно, устал.

- Да, мы рано поднялись.

- Обедать скоро будете?

- Хоть сейчас, - сказал я. - Что у вас есть?

- Все что угодно. Вам сейчас принесут карточку.

Служанка принесла меню. Джон проснулся. Меню было написано чернилами на карточке, и карточка вставлена в деревянную рамку.

- Вот тебе Speisekarte, - сказал я Джону. Джон взглянул на меню. Он был еще сонный.

- Не выпьете ли вы с нами? - спросил я хозяина. Он подсел к нам.

- Скоты эти крестьяне, - сказал хозяин.

- Мы уже видели этого на похоронах, когда входили в город.

- Он жену хоронил.

- Вот что!

- Скотина. Все эти крестьяне скоты.

- Почему скоты?

- Просто не верится. Просто не верится, какая с ним вышла история.

- Расскажите.

- Просто не верится. - Хозяин повернулся к сторожу. - Франц, поди-ка сюда. - Сторож подошел, захватив бутылочку вина и стакан.

- Молодые люди только что вернулись из Висбаденерхютте, - сказал хозяин.
Хемингуэй Эрнест


Жарко было спускаться в долину даже ранним утром. Лыжи у нас на плечах оттаивали и сохли на солнце. Весна еще только начиналась в долине, но солнце уже сильно припекало. Мы шли по дороге в Голотурп, нагруженные лыжами и рюкзаками. На кладбище, мимо которого мы проходили, только что кончились похороны. Я сказал "Gruss Gott" [Бог в помощь (нем.)] пастору, когда он, уходя с кладбища, поравнялся с нами. Пастор поклонился.

- Странно, что пасторы никогда не отвечают, - сказал Джон.

- Я думал, ему будет приятно сказать "Gruss Gott".

- Они никогда не отвечают, - сказал Джон.

Мы остановились посреди дороги и смотрели, как церковный сторож засыпает свежую могилу. Тут же стоял чернобородый крестьянин в высоких кожаных сапогах. Сторож перестал работать и выпрямился. Крестьянин в высоких сапогах взял заступ из рук сторожа и стал засыпать могилу, разравнивая землю, как разравнивают навоз на грядках. Майское утро было так ясно и солнечно, что свежая могила казалась нелепой. Не верилось, что кто-то мог умереть.

- Вообрази, что тебя хоронят в такое утро, - сказал я Джону.

- Хорошего мало.

- Ну, - сказал я, - пока что этого не требуется.

Мы пошли дальше по дороге, мимо городских домов, к гостинице. Мы целый месяц ходили на лыжах в Сильвретте и рады были очутиться в долине. В Сильвретте мы хорошо походили на лыжах, но там уже наступила весна, - снег был крепок только рано утром и потом к вечеру. В остальное время мешало солнце. Мы оба устали от солнца. Некуда было от него спрятаться. Только скалы и хижина, выстроенная у ледника под выступом скалы, отбрасывали тень, а в тени пропотевшее белье замерзало. Без темных очков нельзя было посидеть перед хижиной. Нам нравилось загорать дочерна, но солнце очень утомляло. Оно не давало отдохнуть. Радовался я и тому, что ушел от снега. В Сильвретте уже слишком сильно чувствовалась весна. Мне немного надоели лыжи. Мы слишком долго пробыли в горах. У меня во рту остался вкус талой воды, которую мы пили, собирая ее с железной крыши хижины. Я не мог отделаться от этого привкуса, когда думал о лыжах. Я радовался, что на свете существуют не только лыжи, и я радовался, что ушел от неестественно ранней высокогорной весны к этому майскому утру в долине.

На крыльце гостиницы, раскачиваясь на стуле, сидел хозяин. Рядом с ним сидел повар.

- Привет лыжникам! - сказал хозяин.

- Привет! - ответили мы, прислонили лыжи к стене и скинули рюкзаки.

- Хорошо было наверху? - спросил хозяин.

- Отлично. Только слишком много солнца.

- Да, в это время уже слишком много солнца.

Повар остался сидеть. Хозяин вошел с нами в дом, отпер контору и вынес нашу почту - пачку писем и несколько газет.

- Давай выпьем пива, - сказал Джон.

- Давай. Только здесь, не на воздухе.

Хозяин принес две бутылки, и мы выпили их, читая письма.

- Не выпить ли еще? - сказал Джон. На этот раз пиво принесла служанка. Она улыбнулась, откупоривая бутылки.

- Много писем, - сказала она.

- Да. Много.

- "Prosit" [на здоровье (нем.)], - сказала она и вышла, захватив пустые бутылки.

- Я уже забыл, какой вкус у пива.

- А я нет, - сказал Джон. - Там, в хижине, я часто вспоминал его.

- Ну вот, - сказал я, - дорвались наконец.

- Ничего нельзя делать слишком долго.

- Нельзя. Мы пробыли там слишком долго.

- До черта долго, - сказал Джон. - Не годится делать что-нибудь слишком долго.

Солнце светило в открытое окно и пронизывало бутылки с пивом на столе. Бутылки были наполовину пусты. Пиво в бутылках пенилось не сильно, потому что оно было очень холодное. Когда его наливали в высокие кружки, пена поднималась и кольцом окаймляла края. Я смотрел в окно на белую дорогу. Деревья по обочинам дороги были в пыли.
Мы поздоровались.

- Что вы будете пить?

- Ничего. - Франц отрицательно повел пальцем.

- Еще четверть литра?

- Пожалуй.

- Вы понимаете диалект? - спросил хозяин.

- Нет.

- А в чем дело? - спросил Джон.

- Он сейчас расскажет нам про того крестьянина, который засыпал могилу, когда мы входили в город.

- Я все равно ничего не пойму, - сказал Джон. - Они говорят слишком быстро.

- Он приехал сегодня хоронить жену, - сказал хозяин. - Она умерла в ноябре.

- В декабре, - поправил сторож.

- Это все равно. Так, значит, она умерла в декабре, и он дал знать в общину.

- Восемнадцатого декабря, - сказал сторож.
- Но он не мог привезти ее и похоронить, пока не стаял снег.

- Он живет по ту сторону Пазнауна, - сказал сторож, - но он нашего прихода.

- Он никак не мог привезти ее? - спросил я.

- Нет, не мог. Пока не сойдет снег, оттуда, где он живет, можно добраться только на лыжах. Так вот сегодня он привез ее, чтобы похоронить, а пастор, когда посмотрел на ее лицо, хоронить не захотел. Дальше ты рассказывай, - сказал он сторожу, - только говори не по-своему, а так, чтобы все поняли.

- Очень смешно вышло с пастором, - сказал сторож. - В удостоверении о смерти было сказано, что она умерла от сердечной болезни. Мы все знали, что у нее больное сердце. Иногда ей делалось дурно в церкви. Последнее время она совсем не приходила. Не могла подниматься в гору. Когда пастор, откинув одеяло, открыл ее лицо, он спросил Олза:

- Она очень страдала?

- Нет, - сказал Олз. - Я пришел домой и вижу - она лежит поперек кровати мертвая.

Пастор еще раз посмотрел на нее. Что-то, видно, ему не нравилось.

- Отчего у нее сделалось такое лицо?

- Не знаю, - сказал Олз.

- А ты подумай, может быть, вспомнишь, - сказал пастор и опустил одеяло. Олз ничего не ответил. Пастор смотрел на него. Олз смотрел на пастора. - Вы хотите знать?

- Я должен знать, - сказал пастор.

- Вот тут-то и начинается самое интересное, - сказал хозяин. Слушайте. Рассказывай, Франц.

- Так вот, - сказал Олз, - она умерла, я известил общину и убрал ее в сарай на сложенные дрова. Потом мне эти дрова понадобились, а она уже совсем закоченела, и я прислонил ее к стене. Рот у нее был открыт, и когда я вечером приходил в сарай пилить дрова, я вешал на нее фонарь.

- Зачем ты это делал? - спросил пастор.

- Не знаю, - ответил Олз.

- И часто ты это делал?

- Каждый раз, когда вечером работал в сарае.

- Ты поступил очень дурно, - сказал пастор. - Ты любил свою жену?

- О да, любил, - сказал Олз. - Я очень любил ее.

- Вы все поняли? - спросил хозяин. - Вы все поняли про его жену?

- Почти.

- А как насчет обеда? - спросил Джон.

- Заказывай, - сказал я. - Выдумаете, это правда? - спросил я хозяина.

- Конечно, правда, - сказал он. - Скоты эти крестьяне.

- А куда он пошел?

- Он пошел в другой трактир, в "Эдельвейс".

- Он не захотел пить со мной, - сказал Франц.

- Он не хотел пить у меня, потому что Франц узнал про историю с его женой, - сказал хозяин.

- Послушай, - сказал Джон, - а как насчет обеда?

- Давай, - сказал я.




Шедевры керосинового освещения.

Оригинал взят у в Ветка

Коллаж Елены Атлановой(Ташкент)

Получил такое письмо

Спасибо за всё, что делаете, Владимир! Цены Вам нет. По крайней мере, я таких, как Вы, встречаю впервые. Настоящая любовь к творчеству, самый доброжелательный и бескорыстный подход к людям, огромная работоспособность, искреннее желание сделать мир лучше и многое другое... Браво! Мой Вам поклон.



С уважением,

Александр Чулков


Отвечаю с иронией

Да ладно вам, Александр, очень даже корыстно живу, ради ийскуйсства...для потомков,надо же как-то войти в вечность....лучше со стихами,чем с гранатой..


В ответ приходит

Да-да, я и сам бы отшучивался примерно так же... И всё же, и всё же... Ещё раз спасибо, Владимир..

А.Ч.

Посылаю это письмо А.К. с припиской

офигеть,со стороны кажусь работоспособным,а сам честно числю себя лежебокой Обломовым

получаю в ответ

Так со мной та же самая комедия...

Александр Кузьменков


Очень хотелось бы знать как на самом деле выглядят труженики?

Потому что мой любимый принцип таков:



И тут вспомнилось,что С точки зрения бывшей соседки по даче я - ЛОДЫРЬ!



Спасибо тебе за эту публикацию! С точки зрения моих сватов, и я и моя дочь (их невестка) тоже лентяйки, потому что не ездим на их дачу и имеем другие ценности. Потому мне это и близко и актуально. И все, чем я занимаюсь, с их точки зрения, абсолютная ерунда! А для меня это МОЯ ЖИЗНЬ...

Поэт,пожелавшая остаться неизвестной

Как тут не вспомнить моё раннее стихотворение:

* * *
Я не тот, за кого
меня все принимают:
свет души моей в мир
уж иной отошел,
но осталось лишь тело,
надменно считая,
что бездушному жить
на земле хорошо!
Лишь простором времен
окольцованный ветер,
бесконечность порывом
своим вороша,
стал единственным другом
на всём белом свете,
достигая тех мест,
где укрылась душа.

Начало паспортной системы

Подорожная монаха Феодосия на путешествие в город Путивль. 17 ноября 1753 года.

Основные принципы паспортной системы в Российской Империи были установлены еще в начале 18 века. Безусловно, эти сведения имеют значение для генеалогических исследований, потому что в каком бы веке это не происходило, паспорта, выдаваясь, оставляли следы в выдающих их документах, их можно найти в архивах и изучить.
В 1719 в связи с введением подушной подати и рекрутской повинности были введены проезжие грамоты. В 1724 установлены правила об отлучках крестьян и введены покормежные и пропускные письма, в них были описаны рост, лицо и приметы отпущенного. Первые выдавались крестьянам, уходившим из сел на заработки в пределах своих уездов, помещикам и приказчикам. Вторые - лицам, отправляющимся в другие уезды. За передвижением населения надзирали местные административные органы и полиция. Крестьян, обнаруженных без документов, подвергали телесным наказаниям и отправляли к их владельцам.




С 1763 паспорт получил значение как средство сбора паспортной пошлины. Паспортные пошлины введены в 1763, с годовых и более краткосрочных паспортов - в размере 10 коп., двухгодовых - 50 коп., трехгодовых - 1 руб. В нач. 19 в. для мещан и крестьян П. п. за годовой паспорт составляли уже б руб., а на 5 лет - 70 руб. ассигнациями. В 1825 и 1894 паспортные пошлины были значительно понижены; в 1894 были введены и для привилегированных сословий; в 1897 окончательно отменены.
С 1803 вместо прокормежных и пропускных писем для купцов, мещан и крестьян ввели печатные паспорта, действительные только в России.
С 1809 в Санкт-Петербурге в составе городской полиции учреждаются адресные конторы. Все лица, работающие по найму в столицах, обязаны были зарегистрироваться в адресной конторе и получить там адресный билет. При перемене работы и места жительства, а также в случае окончания срока действия билета требовалась регистрация, причем билет не выдавался без положительного отзыва с прежнего места работы. Лица, заподозренные в неблагонадежности, могли быть высланы из города полицией.
В 1837 году Контору адресов преобразовали в Адресную экспедицию, а при ней открыли адресный стол, "для доставления всем и каждому из желающих нужных сведений о месте жительства пребывающего в столице". Такой же адресный стол появился и в Москве, но только в 1861 году "по примеру С.- Петербурга".
С 30-х гг. и до конца XIX века основным законом, определявшим права и обязанности полиции по осуществлению паспортного режима в империи, являлся «Устав о паспортных и беглых». Главное правило Устава (ст.1) гласило, что никто не может отлучаться от места постоянного жительства без узаконенного вида или паспорта. Закон обязывал всех лиц предъявлять паспорта при переезде из одной губернии в другую на установленных в городах заставах, а по прибытии на место - полиции. Не служившие на государственной службе дворяне могли не иметь паспортов, для них документом являлась грамота на дворянское достоинство. Для крестьян и мещан было установлено три категории паспортов, выдаваемых в зависимости от удаления лица от основного места жительства и срока их действия (максимально до 3 лет).
Паспортная книга составлялась частными приставами, на крестьян - в волостных правлениях. Там фиксировались проезжие грамоты, подорожные листы, паспорта, виды на жительство и др. В них содержались следующие сведения: фамилия, имя, отчество, звание, возраст, вероисповедание, семейное положение - состав семьи. Встречаются и другие варианты паспортных книг, где указаны такие данные: номер дома, фамилия, имя, отчество, звание, откуда прибыл, когда дан паспорт, в чьем доме живет, вид на торговлю, ремесло, когда и куда убыл. Они хранятся в региональных архивах: фондах частных приставов, волостных правлений. Система выдачи паспортов менялась; общим были кратковременные сроки их действия.
С 1883 домохозяева непременно должны были извещать полицию о всех прибывших и выбывших во всех городах, посадах и местечках, представляя в полицию их паспорта для регистрации.

Смотреть так же Паспорта и документы неизвестных людей из 19 и 20 веков

Оригинальный подсвечник 19 века.

Владимир Макаренков


О СВЕТЕ

В стихах я не стану морочить хитро
Того, кто ученья о свете не знает.
Есть главное свойство у света – добро.
Жаль, физика этого не объясняет.

А так бы построили мы на земле
Всемирную сеть световых добростанций
И мало кто думал со страхом о зле,
И мудрыми стали все люди, как старцы.

Но в жизни не так всё и трудно понять,
Какие у Бога на это причины.
Одно остаётся – не скопом пылать,
А жечь наших душ золотые лучины.


Наталья Никулина

* * *
нести свет
да нести
как вёдра на коромысле
на весах
не спрашивая
сколько в одной руке
сколько отдал
не взвешивая
донести.

Закон Ома и Поэзия

Оля Никитина

Я утром брошу в печь черновики -
как завершенье тайны прошлой ночи.
Близки и непомерно далеки
останемся с тобою мы. Но, впрочем,

Соединит нас вместе сила тока,
что вызвана огромным напряженьем,
Растущим между нами - от востока
до запада – взаимным притяженьем.

Падет сопротивления стена,
сомнения растают, ставя точки,
Останется лишь истина одна
да эти занимательные строчки.

Свет на кухне

Галина Ицкович



Я - жертва, палач, судья:
Постылое триединство.
Свет жмется к ногам, следя
За мной, из собачьей миски
Ест. Кухни не избежать,
От спальни и ночи прячась.
Ложится стихов тетрадь
В разводы вчерашних трапез,
Ложатся стихи в тетрадь -
Вместилище дум случайных.
Теченьем несет опять
Венозно-артериальным.
За круг световой держусь,
Покинуть его не смея.
Как долог прощенья путь.
Как медленно я взрослею.
Как мудрости семена
Кромсают десну бездушно.
Скелеты в шкафу сопят
В иллюзий нарядных рюшах.
Но мой персональный ад
Стерпеть, поселить под кожу
Tри кухни тому назад
Казалось мне невозможным.
Смогу заглянуть в поток
И прочь отступить, не прыгнув,
Всю ночь умирать, потом
Под утро расправить спину.
Со дна наскрести еще
Кой-что, все давно растратив.
Постылое ремесло:
Я - жертва, палач, спасатель.



Чугунный чернильный прибор 1885 года, США.

Оригинал взят в ПРАВЕДНИК

Подсвечник Акакия Акакиевича Башмачкина.


Иосиф Бродский


Пророчество

М. Б.

Мы будем жить с тобой на берегу,
отгородившись высоченной дамбой
от континента, в небольшом кругу,
сооруженном самодельной лампой.
Мы будем в карты воевать с тобой
и слушать, как безумствует прибой,
покашливать, вздыхая неприметно,
при слишком сильных дуновеньях ветра.

Я буду стар, а ты -- ты молода.
Но выйдет так, как учат пионеры,
что счет пойдет на дни -- не на года, --
оставшиеся нам до новой эры.
В Голландии своей наоборот
мы разведем с тобою огород
и будем устриц жарить за порогом
и солнечным питаться осьминогом.

Пускай шумит над огурцами дождь,
мы загорим с тобой по-эскимосски,
и с нежностью ты пальцем проведешь
по девственной, нетронутой полоске.
Я на ключицу в зеркало взгляну
и обнаружу за спиной волну
и старый гейгер в оловянной рамке
на выцветшей и пропотевшей лямке.

Придет зима, безжалостно крутя
осоку нашей кровли деревянной.
И если мы произведем дитя,
то назовем Андреем или Анной.
Чтоб, к сморщенному личику привит,
не позабыт был русский алфавит,
чей первый звук от выдоха продлится
и, стало быть, в грядущем утвердится.

Мы будем в карты воевать, и вот
нас вместе с козырями отнесет
от берега извилистость отлива.
И наш ребенок будет молчаливо
смотреть, не понимая ничего,
как мотылек колотится о лампу,
когда настанет время для него
обратно перебраться через дамбу.

1 мая 1965


***

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал, поблескивал паркет,
темнела печка, в раме запыленной
застыл пейзаж, и лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.
Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.


***

Ночь, одержимая белизной
кожи. От ветреной резеды,
ставень царапающей, до резной,
мелко вздрагивающей звезды,
ночь, всеми фибрами трепеща
как насекомое, льнет, черна,
к лампе, чья выпуклость горяча,
хотя абсолютно отключена.
Спи. Во все двадцать пять свечей,
добыча сонной белиберды,
сумевшая не растерять лучей,
преломившихся о твои черты,
ты тускло светишься изнутри,
покуда, губами припав к плечу,
я, точно книгу читая при тебе,
сезам по складам шепчу.

1987


из Письма римскому другу


Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жёстко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Всё интриги?
Всё интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своём саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных —
Лишь согласное гуденье насекомых.

Выбор поэта Юлии Пикаловой.



Лампа-радио 1947 года.

сти-ШУТКИ для Феди от деда.





СТИХИ ДЛЯ ФЕДИ

Подоспела новая дата.
А ведь крошечкой был когда-то!
А теперь -словно вихрь несется,
Хорошо, если не разобъется!
Удержать невозможно Федю -
Сто вопросов в секунду -просто...
И, возможно, найдется леди,
Одного с нашим Федей роста,
И опеку возьмет над парнем.
Для нее будет самым гарным!
Для нее станет самым милым...
А пока - он трехлетка "с шилом"!

Галина Кравец


Открытка от В.Глущенко

В Сети я познакомился с поэтов и художником Александром Чулковым. Он на время стал героем моих заметок, которые были многими читателями восприняты с интересом.


Александр Чулков - художник, поэт, поэт-переводчик, журналист, директор художественной галереи в Праге и многое другое. Свою жизнь посвятил творчеству вопреки прекрасным перспективам карьеры военного журналиста. Родился в 1962 году в СССР, в г. Львове. Учился в ЛВВПУ (Львовское высшее военно-политическое училище). С 1997 года живёт в Чехии.


А в мае большая подборка стихов "НАД ЧЁРНЫМ ЗРАЧКОМ БЕГЕМОТА" вышла на 45 параллели.

* * *

В доме горит камин,
тихо трещат дрова.
Губы твои – кармин.
А поцелуй – халва.

Кожа твоя – атлас.
Ты говоришь – беда! –
так, как тебе сейчас,
не было никогда.

«Как бы мы жить могли!
Вместе все ночи, дни.
Не по углам земли...
И не таясь в тени...»

Не зажигая бра
(а для чего? светло),
вдруг удивишь: «Пора...
Не было – есть – прошло...

Кроме волшебных нег,
встречи рождают грусть.
Так же, как первый снег,
я уже не вернусь...»

*
Для многих наших современников будущее прошло еще вчера, где они весь день ковыряли в носу прошлого...

*
Такая у российской власти игра престолов- она всё время ковыряется в прошлом и не может из него выбраться...

*
И опять невежество пиара тихой сапой заползает в мой дом через экран телевизора. Не включай - советуют умные, Переключи - поправляют хитрые.

*
С Украины на все четыре стороны света расползается евроазиатщина!

*
Чиновники нам рады лишь тогда,
когда в кармане греет руку мзда!

*
Порою побеждает нас не смелый,
а мальчик желторото-неумелый!


____________________________________________

Фото детства,когда деревья были еще маленькими...

Недавно моя старинная приятельница Ольга Кеппул показала мне письма мамы. И меня больше всего поразило, что все многочисленные материнские послания начинались со стихов,которые она регулярно писала и посылала дочери,как напутствие в жизни.

- Моя мама - Ружицкая Лариса Иннокентьевна(1925 - 1975) учитель русского языка и литературы. Прожила она всего 50 лет, что по нынешним меркам недолго, но больше всего в жизни ценила Слово. Письма её всегда были иронично-мудрыми,согревали мою душу каким-то особым теплом мамы, которое она вкладывала в каждое стихотворное слово. И я до сих пор бережно храню все эти письма, частенько перечитываю сама и детям,- рассказывает Ольга Петровна. - А это её стихотворение из письма за 1972 год - воспоминание о детстве, которое мне очень нравится, особенно в грустные минуты.




Стихотворение Ларисы Иннокентьевны Ружицкой от 1972 года.

Лился возмущенный чай...

Когда-то я любил ходить в гости к Оле Кеппул.. Много разговаривали, иногда читали друг другу стихи. Как-то за разговором Оля забыла про готовящуюся на плите еду, и все подгорело. Но вместо бабского крика, причитаний, ахов и охов Оля тут же написала стихотворный экспромт, который каким-то чудом сохранился среди моих бумаг.

Лился возмущенный чай
И котлеты подгорали.
Погрузив глаза в глаза
Мы стихи с тобой читали.
Час пройдет, и ты уйдешь,
В дом напротив тебя звали.
А за ужин пред семьей
Оправдаюсь ли?
Едва ли!

-И часто пишешь? - спросил я Олю.


Читать дальше:


Почему вспомнил об этом на страницах Братского Музея Света. Очень просто - это будничный пример из жизни бабушки и мамы организатора нашего Братского Музея Света, предпринимателя Юрия Бордонского. Рассказываю это для того,чтобы вы понимали в какой семье жил коллекционер, и почему он теперь занимается историей предметов старины.



Юрий Бордонский собственной персоной.

Оригинал взят в Последний звонок из прошлого

Оригинал взят у в Cамый дорогой сорт мёда в мире $6800

Керосиновый ландыш



Лампа 19 века,то что поэты называли "керосиновый ландыш".

Николай Эрдман

Выводки слов и курятника губ
О частые клавиши ребер,
Как высевки марша на мельнице труб,
Как горох барабанной дроби.
Опять на вокзалах исшарканных лиц
Билеты слезинок из кассы.
Волосы мимо шлагбаума ресниц,
Под колеса зрачков на насыпь.
Опять на задворках вчерашнего сна
Заката распухшие гланды.
Кому же, кому же в петлицу окна
Фонаря керосиновый ландыш?
Звездам стрекозами в облачный воск,
Педалями крыльев на месте.
Сердце — наполненный счастьем киоск
Денных и вечерних известий.

***
Вечер насел петухом и скомкал
Наседку зари, потерявшую перья.
Языком отопру, как фомкой,
Ваших глаз золотые двери я.
И пока не набухнут розовым
Звезд распушённые вербы,
He устану соленые слезы Вам
Ведрами губ вычерпывать.



Анатолий Кудрявицкий

«ТРУБАМИ СЛАВ НЕ ВОСПЕТЫ…»
МАЛЫЕ ИМАЖИНИСТЫ 20-х ГОДОВ



Сейчас трудно поверить, что были в нашем веке времена, когда имажинист Сергей Есенин говорил имажинисту Анатолию Мариенгофу: «Эпоха-то наша!»
Эпоха ушла в небытие, об имажинистах в годы тотального контроля за умами упоминать было не принято, Есенина сперва замалчивали, затем высветили «фанфарами света» как народного поэта, заодно всеми силами отмывая от «родимых пятен» имажинизма.
Но была та эпоха, была! Имена Мариенгофа, Вадима Шершеневича, Александра Кусикова, Рюрика Ивнева, не говоря уже о самом Есенине, гремели по всей стране, в некоторых городах создавались имажинистские группы — подобия московской. Объединяла эти группы — в частности, московскую и Петроградскую — общность эстетических воззрений, нашедшая отражение в основном программном документе имажинистов — воронежском «Манифесте» 1919 года. «Утверждаем, что единственным законом искусства, единственным и несравненным методом является выявление жизни через образ и ритмику образов, — декларировали имажинисты. — Поэт работает словам, беромым только в образном значении». Пятерка названных выше имажинистов — «пять великих поэтов», играющих «в тарелки лун», как сами они отзывались о себе, — вошла в литературу ХХ века.
История искусства, однако, знает не только Рембрандта и Рубенса, но и «малых голландцев», творчество которых скрупулезно изучено (причем не только в Голландии). А были ли у нас «малые имажинисты»?
Оказывается, были. И повезло им гораздо меньше, чем «малым голландцам», вниманием они оказались обойдены. Если обратиться к истории московской группы, в воспоминаниях Мариенгофа и Шершеневича можно встретить упоминания еще о нескольких поэтах. Мариенгоф, по свидетельству Ивнева,[1] называл их «молодым поколением» имажинистов. Прежде чем познакомить читателя с их творчеством,[2] представим их.
В числе поэтов, подписавших в 1919 году «Воронежский манифест», был Николай Эрдман (1902–1970). Да-да, тот самый, ставший вскоре замечательным драматургом, автором нашумевших (и выдержавших испытание временем) пьес «Мандат» и «Самоубийца». И, может быть, искристое имажинистское веселье помогло Эрдману найти свое места в литературе. По отзыву Шершеневича, Эрдман «умел острить невозмутимо». Мироощущение будущего комедиографа отразилось в следующих характерных для него строчках:

Сердце — наполненный счастьем киоск
Денных и вечерних известий.


А в его стихотворении «Хитров рынок» перед читателем предстает мир будущих пьес Эрдмана — советские мещане, бродяги, мазурики. Писал Эрдман скупо, и стихов его сохранилось очень немного, хотя друзья его вспоминали: в начале двадцатых годов он хотел издать сборник своих стихотворений. Исчезновение текстов объяснить легко — в последующие годы исчезали не только стихи, но и люди.




Подставка под керосиновую лампу 1855 года.