Уже практически месяц прошёл, я всё хотела дописать тот рассказ, что начала писать с температурой в самолёте, но почему-то совсем не получалось его дописать. Мне кажется, что в этот раз, несмотря на то, что поездка была такая коротенькая, меня впечатление от неё не отпустило. Сложно выразить это словами, но кусоческ этой поездки так и остался во мне, и мне очень не хочется, чтоб он исчез. Ведь говорят, что мы по-настоящему живы, живём и не спим с открытыми глазами, в те моменты, ощущение от которых остаётся живо в нас даже спустя много времени, дни это, недели или даже года. Так вот во мне очень живы ощущения, которые я испытала, когда мы шли по пустынной Ав. Марсо в воскресное утро, и до нас доносился звон колоколов из Американской Церкви, а потом по залитой солнцем набережной Сены, до — наконец! — моста Александра III, смотрели на цветной марафон, в котором участвовало полгорода, а потом оттуда до Орсе на выставку Ван Гога, в очередь на которую пришлось простоять целый час, потому что было воскресение, и желающих туда попасть было страшное количество.
Я даже полюбила Елисейские Поля, несмотря на гуляющие по ним толпы туристов и зевак. Что уж говорить о мишленовском арабском ресторане на Рю Франсуа и о шикарном восьмом округе?
Что уж сказать об уютном Театре на Елисейских Полях, который является просто олицетворением модернисма в интерьере и внутреннем декоре. И о Чечилии Бартоли Дездемоне? Просто волшебство. Бархатный глубокий голос, который не просто поёт роль, а заставляет тебя верить в персонажа, верить в то, что происходит на сцене. И последняя ария Дездемоны —одна из моих самых любимых оперных арий вообще— на которой я просто не смогля сдержать слёзы: настолько это было искренне, чисто, настоящий катарсис.
И серо-голубые парижские сумерки, и каштаны на волшебной Ав. Монтень, и пустынная Рю Сен-Оноре, и как последний кадр той долгой прогулки: Белый фацад церкви Мадлен в глубине Рю Рояль.
