Als Ergebnis der schweren K

Кочин Леонид Александрович

_______________________________________________________________________

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

ПРЕЗИРАЯ СМЕРТЬ

КОЧИН ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРОВИЧ, лейтенант, заместитель командира роты связи

84-го стрелкового полка.

Сражался в Цитадели крепости у Холмских и Брестских ворот. Вечером 30 июня,

оглушенный взрывом, попал в плен. Делал попытки бежать, но безрезультатно.

Находился в лагерях военнопленных: Бяла-Подляска, Хаммельбург, Обертраублинг. После

репатриации служил в Советской Армии.

Сейчас Л.А. Кочин работает в Арктическом научно-исследовательском институте

(Ленинград). Член КПСС. Награжден двумя медалями.

Я не помню, как началась канонада, но помню, как силой взрыва мы все были сброшены на

пол. Впопыхах мы оделись и выскочили в коридор: там метались красноармейцы, не зная,

что делать. Паника была в первые минуты большая. Одни успели одеться, другие были в

нижнем белье, все бегали, никто толком не понимал, что творится кругом. А кругом гремело,

грохотало, пахло дымом и гарью, беспрерывно рвались снаряды и мины. Наши казармы

располагались в юго-западной части Центрального острова, поэтому артиллерийский обстрел

с первых же минут причинил нам особенно много вреда. Опомнившись, мы ликвидировали

панику, заставили людей одеться, взять оружие, расставили их по местам и, не теряя

времени, стали организовывать оборону. Окна и двери забаррикадировали матрацами и

подушками. В оставшихся отверстиях устанавливали пулеметы. Часть бойцов залегла за

каменной оградой Белого дворца (здание Инженерного управления).

Из старшего командного состава с нами находился только полковой комиссар Фомин, один

майор, капитан и несколько лейтенантов. Многие старшие командиры не попали к нам, так

как жили в городе или в домах командного состава, которые стояли у входа в крепость. Как

старший по чину и должности, полковой комиссар Фомин принял командование на себя.

Пробовали созвониться с городом, но оказалось, что связь полностью нарушена.

Радиостанции у нас были маломощные и с плохим питанием, и все попытки связаться с

внешним миром кончались неудачей: эфир забивали передачи немецких станций.

Фомин срочно созвал совещание-летучку. Мы обсудили положение, и каждому командиру

был доверен участок обороны. Но, прежде всего, надо было узнать обстановку. Трем

командирам, в том числе и мне, поручили произвести разведку в разных направлениях от

казармы. Не успели мы выбраться и пройти метров 150, как наткнулись на немецкого

сигнальщика. Взять живьем его не удалось, и при перестрелке он был убит. При нем мы

обнаружили опознавательное полотно для самолетов. Нам стало ясно, что в крепости уже

много врагов. С одним бойцом я стал пробираться по направлению к комсоставской

столовой. Только мы вышли на открытое место, как на нас обрушились пулеметные и

автоматные очереди; теперь уже не оставалось никакого сомнения, что, пока шла

артиллерийская подготовка, немцам удалось проникнуть в крепость и занять кое-какие

объекты.

Около кухни был убит красноармеец, с которым я шел в разведку. Мне пришлось вернуться

назад и доложить обстановку полковому комиссару. Другой лейтенант, перейдя мост через

Мухавец у Холмских ворот, был встречен огнем и повернул назад. А третий лейтенант, также

вышедший с одним из рядовых, не вернулся назад из разведки. Их судьбу мы так и не

узнали.

Нам оставалось одно: усилить оборону нашего участка. Но где добыть оружие? Ведь у

многих не было даже винтовки. Я позвал одного старшину и нескольких красноармейцев, и

мы отправились на поиски боеприпасов. К счастью, в конце казармы, в подвалах, мы

обнаружили склад, где находились пулеметы Дегтярева, автоматы, гранаты и патроны.

Едва перестала бить артиллерия, как началось наступление вражеской пехоты. Мне

поручили оборонять ту часть нашей казармы, которая тянулась вдоль реки Мухавец.

Распределив людей, я расставил всех в более безопасных от обстрела местах, а сам занял

наблюдательный пост у пулеметной точки на втором этаже. Ждать появления гитлеровцев

пришлось недолго. Со стороны госпиталя мы заметили группу людей, двигавшихся в нашу

сторону. В бинокль были хорошо видны немецкие автоматчики, которые гнали перед собой

людей в больничных халатах и в гражданской одежде. Это были больные из госпиталя и

медицинский обслуживающий персонал, которых фашисты решили использовать как живой

заслон. Они гнали их перед собой, зная, что в своих людей мы стрелять не будем. Тех, кто

сопротивлялся, немцы расстреливали, больные что-то кричали нам, махали руками, а когда

приблизились, мы услышали их призывы стрелять, не обращая ни на что внимания. Немцам

удалось вплотную подойти к речке, и там они закрепились. Тогда мы поднялись в атаку и

уничтожили большую часть их гранатами.

Помимо артиллерийского обстрела, нас беспрерывно бомбила и расстреливала из пулеметов

авиация. Мы не знали покоя ни днем, ни ночью. Спали урывками, не сходя со своего поста.

Было ясно, что оборона принимает затяжной характер, и противник, во что бы то ни стало,

постарается выбить нас из казарм. Пришлось как следует укрепить Холмские ворота:

притащили бронемашину, затем приволокли 45-мм пушку, а между ними навалили разного

хлама.

Как мы и предполагали, немцы в скором времени повторили попытку прорваться. На этот раз

они подбирались к мосту уже под прикрытием своих танков. Но и эта атака врага

захлебнулась. Один танк был поврежден, и фашисты ночью уволокли его.

Боеприпасы в первые дни обороны у нас были. Пулеметы и автоматы работали почти

круглые сутки, отбивая вражеские атаки. Гитлеровцы неоднократно сбрасывали листовки, в

которых предлагали нам сдаться. Мы отвечали огнем.

Остро ощущался недостаток продовольствия, воды и медикаментов. Бинты и йод быстро

иссякли. Вместо йода употребляли одеколон, вместо бинтов шло нательное белье. Раненых

с каждым днем все прибывало, находились они в подвалах. Нам теперь приходилось

держать как наружную, так и внутреннюю оборону.

Большая группа врагов, засевшая в первые же часы в здании костела и комсоставской

столовой, вела огонь по нашей обороне с тыла. Надо было непременно выбить их оттуда.

Часть фашистов хотела прорваться к реке, но их встретила штыковая контратака наших

бойцов. Таким образом, освободив здание бывшей церкви и комсоставскую столовую, мы

укрепили свой тыл. Правда, впоследствии они несколько раз переходили из рук в руки, когда

немцам удалось захватить часть казармы на участке между Тереспольскими и Холмскими

воротами.

Позиции, которые мы занимали в открытых отсеках и у каменной ограды Белого дворца в

саду, тоже пришлось оставить. Враги с чердаков и верхних этажей правой части казармы

вели прицельный огонь, причинявший большой урон. Особенно автоматчики и снайперы

всем нам одеть красноармейское обмундирование, оставив только знаки различия. Не имея

связи с внешним миром, мы решили послать на прорыв несколько бронеавтомобилей.

Фомин дал им определенное задание. Но о судьбе этих машин и их экипажей я ничего не

знаю.

Немцы упорно продвигались вперед, и нам пришлось оставить большую часть зданий,

вплоть до следующей арки, где ранее размещались саперы. Часть штабных документов и

полкового имущества мы уничтожили, несгораемый шкаф взорвали, а деньги сожгли.

Полковое знамя сняли с древка и передали на хранение одному из лейтенантов и старшине

(фамилий их не помню). Им было приказано в случае опасности зарыть его в подвале (по

свидетельству рядового А.В. Жигунова, знамя было передано хранение красноармейцу

Ф.Д. Исаеву).

Наши здания превратились в руины. Что не сумела разрушить артиллерия, разрушали мины

и авиация. Минометный огонь также не прекращался ни днем, ни ночью. Немцы

обстреливали нас с исключительной точностью. Объекты для пристрелки были хороши. Мы

вынуждены были оставлять одно здание за другим. Особенно мне запомнился ночной

переход в казармы 33-го инженерного полка. Чтобы прорваться туда, надо было в первую

очередь выбить немцев из углового здания. Эта операция была проведена успешно.

Когда мы подошли поближе к другому зданию, оттуда на нас обрушился пулеметный огонь.

Только через некоторое время выяснилось, что там находились бойцы другого полка и

приняли нас за немцев. Хорошо еще, что обошлось без жертв. Казарма, в которую мы

теперь попали, была гораздо больше нашей, хотя и воинов стало больше, но вся беда

состояла в том, что боеприпасы расходовались быстро, а пополнять их было нечем. Патроны

берегли, стреляли только при приближении немцев. К счастью, в одном подвале нам

удалось найти целый склад гранат и пистолетных патронов, с помощью которых отбили

много вражеских атак.

Все защитники крепости жили одной надеждой: вот подойдут свои войска, немцы будут

отброшены назад, за границу. Но помощь не приходила. Подвалы были переполнены

ранеными, и там не прекращались стоны. Волосы поднимались дыбом от человеческих

криков, но мы были бессильны чем-либо помочь этим несчастным.

Когда Фомин принял на себя командование, он оставил при себе одного командира для

связи с участками обороны. Остальные командиры руководили боем на месте. Для принятия

какого-либо решения, имевшего общий характер, Фомин собирал всех, и мы сообща, на

летучке, решали вопросы.

выйти за пределы крепости. К прорыву готовились целые сутки. Очень тщательно связывали

столы, стулья, сооружали примитивные плоты. Для броска было организовано несколько

отрядов. Одному из них поручалось перебежать через мост и закрепиться на

противоположной стороне реки, а другим переправляться тотчас следом - кто как может.

Прорыв начали под утро. Немцы открыли ураганный огонь. Небо было усеяно

осветительными ракетами. Какой ад творился в то время, описать очень трудно. Фашисты

видели нас, как на ладони, поэтому потери были огромны. Лишь немногие - человек 25-30 -

Мне и еще одному лейтенанту, фамилии его сейчас не помню, Фомин поручил прорваться с

группой людей через мост на другую сторону. Ползком добрались до моста и начали

перебежками пересекать его; но немцы открыли такой губительный огонь, что мы вынуждены

были залечь. Те, кто остался жив, а таких было немного, поползли между трупами назад, к

казарме. Погиб мой товарищ - лейтенант. Мне тоже пришлось пролежать на мосту без

движения минут 30-40, пока не утих огонь, а потом ползком вернуться в казарму. Итак, наши

27-28 июня врагу удалось захватить часть нашей казармы. Продвигались они, как и прежде,

постепенно взрывая стены и перегородки внутри помещения и просачиваясь в эти бреши.

Борьба велась теперь за каждый метр здания. Большой урон мы несли от минометного огня.

В нескольких местах фашисты применили даже огнеметы. Здание горело, все было окутано

дымом. В основном бои велись в нижнем этаже, так как второй этаж был почти разрушен.

Туда пробирались только с гранатами, которые кидали в немцев, занимавших нижние

комнаты.

Но, несмотря на эти тяжелые условия, люди продолжали ожесточенно драться. Наступило 30

июня. Много ночей подряд мы не смыкали глаз, спали на ходу. С утра нас на бреющем

полете бомбила и расстреливала немецкая авиация, немецкие атаки следовали одна за

другой.

Во второй половине дня я находился на площадке у лестницы, где стояла наша пулеметная

точка. Обороняться было очень трудно. Фашисты за ночь подорвали здание во многих

местах и пробрались к нам на близкое расстояние. Неожиданно произошел взрыв, то ли

была крупная мина, то ли немцы снова стали подрывать здание - я не знаю, помню лишь

одно: силой взрыва я был отброшен на площадку и когда пришел в себя, то увидел вокруг

гитлеровцев. Мои товарищи по оружию, оставшиеся в живых, попали в плен. Я был сильно

контужен и получил легкое ранение в плечо и руку.

Нас собрали и повели к границе. По пути мы были свидетелями ужасного зрелища: из земли

чтобы потом, как по мишени, стрелять из автоматов. Нам они объявили, что так будет со

всеми политруками и комиссарами. Показывая на одну из голов, они говорили, что это наш

полковой комиссар Фомин, которого выдали перебежчики. Насколько это было верно -

трудно сказать, так как мы проходили на довольно далеком расстоянии, и мне не удалось

хорошо рассмотреть - был ли это Фомин или кто-нибудь другой.

ОФ МГОБК, оп. 84, д. 26, лл. 11-19.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/p933.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Костяковы

Алексей Александрович,Елизавета Сергеевна

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

Я видела стойкость защитников

КОСТЯКОВА ЕЛИЗАВЕТА СЕРГЕЕВНА, жена заместителя командира по политической части

3-й батареи 98-го Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона Костякова

Алексея Александровича, погибшего при обороне крепости.

До 26 июня находилась в районе восточной части главного вала Кобринского укрепления. 28

июня вместе с группой женщин попадает в Брестскую тюрьму. Весной 1943 года уходит в

партизанский отряд, в котором сражается до освобождения Брестской области.

Сейчас работает фельдшером в городе Бресте.

В субботу многим бойцам за строительство укреплений, которые возводили недалеко от границы,

объявили благодарность. И мой муж был очень этим доволен. Мы поздно вернулись домой. В

отличном настроении он сел готовиться к занятиям по истории партии, а я решила нарвать букет

белой акации, которая в то время цвела и наполняла воздух своим ароматом. Было тепло и как-то

особенно тихо. Так иногда бывает перед грозой или бурей. Придя домой, я сразу легла спать, а

Алексей все еще занимался.

Проснулась я от страшного грохота и треска. Муж стоял уже одетый и застегивал ремешок от часов

на руке. Он сказал: «Не пугайся, это рвутся снаряды у зенитчиков». Прослушав секунду, я спрыгнула

с кровати и говорю ему: «Это война». Он ответил: «Да, но не пугайся, вас, женщин, всех сейчас

вывезут, бегите к штабу», а сам ушел взволнованным (он боялся за меня, так как я ждала ребенка).

Еще не рассвело. Я подбежала к окну. Со стороны Буга рвались снаряды, высоко в небе

подымались клубы дыма и языки пламени, грохот стоял невыносимый. Одев халат и туфли,

выскочила в коридор. Снарядом пробило крышу. В коридоре свистели осколки. Женщины от штаба

бежали к ремонтным мастерским, которые располагались в валах по обе стороны Кобринских

ворот (так автор и некоторые защитники называют Восточные ворота Кобринского

укрепления). Добежав до недостроенной проходной, я спряталась и перевела дух. Теперь осколки

ударялись в стену будки, а некоторые со свистом пролетали мимо меня. Сообразив, что здесь

оставаться нельзя, я тоже побежала по направлению к ремонтным мастерским.

В мастерских находились уже многие раненые. Из нашей части был ранен в руку дежуривший в ту

ночь лейтенант Новиков (Младший лейтенант У.С. Новиков - командир взвода 98-го Отдельного

противотанкового артиллерийского дивизиона. Погиб в бою.)

Женщин было немного, человек 6-8, и около 10 детей. Некоторые прибежали полуодетыми, но с

ними сейчас же поделились одеждой, кто чем мог.

Через полчаса пришел муж, немного побыл и снова ушел. В расположение батареи он пробраться

не смог. Бойцы и дежурный по части выехали на тягачах с пушками по направлению к Кобринским

с пушками сразу за воротами на горке. Бойцы, сидевшие на тягачах, почти все погибли. Я сама это

видела, когда выходила из крепости.

Бомбы рвались целый день, пушки не смолкали ни на минуту. В два часа дня пришел боец Соколов

и сказал, что мой муж и лейтенант Басте (лейтенант А.В. Басте - командир взвода 98-го

Отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона) подвозят к валам на тягачах

снаряды из склада боепитания.

На второй день войны бой на валах возобновился с новой силой. Кто там еще находился -

оставалось неизвестно, потому что пробраться к ним было невозможно. Стояла страшная жара,

воздух был насыщен копотью и дымом, безумно хотелось пить, но, чтобы достать воду, нужно было

выйти за Кобринские ворота, а там на наружных валах окопались немцы.

У раненых начали гноиться раны, все нижнее белье ушло на перевязки. Дети не выдерживали, у

некоторых от страшной жажды начались судороги. А немцы с неослабеваемой силой обрушивали

новый и новый шквал огня и металла.

Однажды ночью боец Соколов достал из подбитой возле ворот машины банки консервов. Их

разделили детям и раненым, а утром не было спасения от жажды.

Мне хочется подробней рассказать о Соколове. Он был инициатором многих полезных начинаний

и вообще, глядя на него, у нас заметно поднималось настроение. Он первый предложил копать в

мастерской колодец. Мы деятельно взялись за это, выкопали глубокую яму, но воды не оказалось.

Тогда достали мокрый песок и начали его сосать, но у всех появилась рвота, так как земля была

пропитана бензином, и песок невыносимо вонял. Хуже всего было смотреть на муки детей и

раненых. Мы, женщины, становились обузой. Бойцы не могли даже отстреливаться по-настоящему

из этого убежища, жалея нас: туда, откуда стреляли наши, немцы направляли сильный огонь.

Поэтому нас начали уговаривать выйти из крепости. Мы не соглашались, ведь идти в руки к врагу

никому не хотелось. Но бойцы настояли, и мы вышли из убежища.

«Идите, - говорили нам бойцы, - идите и будьте мужественными. Вы должны сделать это ради

жизни и будущего своих детей...»

И мы пошли. Шли без слез, даже дети и те молчали. То там, то тут лежали мертвые бойцы и

командиры, но своего мужа среди них я не заметила. По дороге нам попадались и бойцы, глубоко

окопавшиеся в земле. Были они такие же грязные, с потрескавшимися губами, как и мы. Но они,

как могли, подбадривали нас. По дороге к нам присоединились женщины из других домов

комсостава, и к выходу из крепости у ворот собралось человек 35-40 вместе с детьми.

Пока мы шли, немецкий самолет все время кружил над нами, а с крепостных валов наблюдали

немцы, но они не стреляли. У выхода из Центральных ворот фашисты нас окружили, отвели влево,

поставили на колени и направили пулемет. Человек шесть стали копать яму, затем, переговорив

между собой, подняли всех нас и погнали. По дороге зачерпнула я в канаве пригоршню воды, за что

получила удар прикладом по спине. Повсюду лежали трупы убитых, раздутые трупы лошадей,

издававшие зловоние.

Двое суток нас продержали в конюшнях. Там было много женщин. Мужчин в военной форме

держали отдельно. Я видела, как двоих завели за конюшню и расстреляли.

28 июня нас повели в Брест. Никто не знал, что гитлеровцы намерены с нами делать. Стиснув зубы,

по-прежнему молча продолжали мы свой путь навстречу неизвестности.

Из крепости, не умолкая, доносились звуки боя: грохотали взрывы, раздавалась ожесточенная

стрельба, изредка до нас докатывалось родное мощное «ура!».

Значит, крепость еще была жива, еще сражалась! Чувства лютой ненависти к врагу и гордости за

своих трепетали в каждой из нас.

Нас привели в городскую тюрьму, где продержали неделю. Здесь мы впервые за дни плена

получили скудный паек: горсточку разбухшего гороха, кусок тухлой трески и немного воды. Охраняли

нас немцы.

Первого июля они подняли переполох, залезли на крышу и смотрели в бинокль на крепость и в

небо: видимо, появился наш самолет.

Несколько раз нас выстраивали во дворе тюрьмы и через переводчика допытывались, кто здесь

жены политруков и комиссаров, но ни одна из женщин не проронила ни слова. Через неделю нас

отпустили.

Осенью у меня родился сын. Я назвала его Алексеем, в память о его отце, героически погибшем

при обороне Брестской крепости.

ОФ МГОБК оп. 98, д. 13, лл. 1-5.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/Kostyakovy.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Зайцев Василий Кузьмич

___________________________________________________________________________________

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

В КОЛЬЦЕ ВРАГОВ

ЗАЙЦЕВ ВАСИЛИЙ КУЗЬМИЧ, сержант, помощник командира взвода 2-й роты 333-го стрелкового

полка.

Сражался у Восточных ворот Кобринского укрепления. Раненый был пленен 3 июля 1941 года.

Находился в лагерях военнопленных: Бяла-Подляска, Южный городок (Брест), Холм. В 1944 году

после побега из плена служил в рядах Советской Армии, участвовал в освобождении Варшавы,

Познани, в штурме Берлина.

В настоящее время работает в колхозе имени Горького, Краснодарского края.

Награжден орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды и тремя медалями.

Отца своего я не помню, он погиб в гражданскую войну. Меня воспитывал отчим, партизан

гражданской войны Василий Егорович Буравлев. В нашей семье рос еще один мальчик-сирота, сын

командира Красной гвардии Иван Губенко, погибший в Отечественную войну при освобождении

Ростова-на-Дону.

Жили мы бедно. Поэтому отчим с матерью решили дать образование Ивану, поскольку у него совсем

не было родных. Я после пяти классов пошел работать в колхоз, а Иван, закончив девятилетку,

поступил в военное училище.

Вскоре меня призвали в ряды Красной Армии. Так попал я в Брестскую крепость.

14 июня наша рота вышла в укрепрайон, а 19 июня германский самолет в четвертом часу дня

21 июня вечером при заходе солнца над крепостью вновь появился германский самолет. Он летел

так низко, что была видна черная свастика на хвосте. Сделав два круга, он улетел в свою сторону.

Стало темнеть. Я лег в постель, оставив открытым окно, выходившее как раз в сторону границы.

И вдруг раздался сильный грохот. Спросонья подумал, что это гром, и хотел закрыть окно, но не

успел поднять даже голову, как вновь раздался взрыв и обрушился простенок. Товарищи, лежавшие

там, погибли, а я очутился на полу.

Сомнений больше не оставалось - война. Отдышавшись, я выскочил в проходную. Хотел спуститься

вниз, но мне навстречу попался старшина санчасти Воронин. Он сказал, что во двор полка выйти

нельзя, снаряды ложатся один за другим. Тогда я открыл окно туалета и прыгнул вниз со второго

этажа. Старшина и еще один солдат последовали за мной. Мы бросились к Восточным воротам.

Вокруг беспрерывно свистели бомбы, сыпались осколки и пули.

23 июня, взбешенные нашим сопротивлением, враги подогнали к воротам танк и начали

обстреливать укрепление. Но как только танк подкатил вплотную к воротам, навстречу ему со связкой

гранат выскочил какой-то лейтенант, казах по национальности. Не прошло и нескольких минут, как

стальная громадина загорелась. Но смельчак жил недолго - его ранило осколком в голову. Мы

втащили лейтенанта в каземат, и вскоре он скончался.

26 июня, после сильнейшей артиллерийской подготовки, фашисты прорвались на нашем участке,

завязался жестокий рукопашный бой. Враг отступил. Вечером этого же дня к нам вновь подошли

фашистские танки и стали в упор расстреливать обороняющихся. Целую ночь по территории крепости

раздавалось русское «ура». Это защитники то там, то здесь отбивали яростные атаки.

Гитлеровцы беспрерывно вели огонь по казематам, подвалам, пускали слезоточивые газы.

Вражеские снайперы специально охотились за теми, кто пытался наладить какую-нибудь связь или

достать воды; 28 июня из нашей группы осталось 19 человек. Продуктов больше не было.

Посоветовавшись, решили, что женщин с ребятишками необходимо отправить из крепости. Так и

поступили. Женщины подняли белые косынки и вышли из подземелья.

А мы продолжали обороняться. 29 июня фашисты начали забрасывать все входы и выходы в

казематы гранатами, но никто из нас не сдавался. Спускаться в казематы и подземелья фашисты

боялись, потому что каждый, кто рисковал сделать это, сразу же отправлялся к праотцам.

2 июля нас было уже только 9 человек. Руководил нами какой-то командир. Он приказал мне и еще

нескольким бойцам зарыть два несгораемых ящика, очевидно, с секретными документами, чтобы не

попали фашистам, ибо живыми остаться мы уже, конечно, не рассчитывали.

На следующее утро началась очередная бомбежка. Стены каземата сотрясались от разрывов

тяжеловесных бомб. Во время одного из налетов я был привален грудою обломков. Моя правая рука

безжизненно повисла. В конце этого же дня фашисты обнаружили нас, окружили и стали

выталкивать из подземелья.

Итак, с перебитой правой рукой и раненой левой, голодный, истощенный, покидал я крепость. За всю

дорогу мы не имели права даже напиться. Тех, кто бросался к болоту, убивали на месте. Многие

товарищи не в силах были больше терпеть мучительную жажду, бросались к местным жителям

просить воды. Пристреливали не только их, но и тех, кто давал им воду. Дорога от крепости до

польского города Бяла-Подляска была усеяна трупами наших людей.

ОФ МТОБК, оп. 333, д. 78, лл. 5-21.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/Zaicev.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Журавлёв Фёдор Филиппович

__________________________________________________________________________________

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

ВЫСОКИЙ ПОДВИГ

ЖУРАВЛЕВ ФЕДОР ФИЛИППОВИЧ, курсант и секретарь

партбюро полковой школы 33-го инженерного полка.

Сражался в Цитадели крепости на участке Инженерной казармы. 27 июня, при попытке

прорваться сквозь вражеское кольцо, был тяжело ранен и попал в плен.

Находился в лагере военнопленных близ Бяла-Подляски, в Демблинской крепости, Ченстохове.

В начале марта 1943 года совершает второй побег, на этот раз удачно. Стал бойцом в

партизанском отряде имени Жукова бригады имени В.И. Ленина Брестского соединения.

Закончил войну комиссаром отряда. Сейчас Ф.Ф. Журавлев персональный пенсионер. Живет в

Москве. Член КПСС. Награжден орденами Отечественной войны I и II степени, «Знак Почета»

и двумя медалями.

Мы размещались в здании полковой школы на первом и втором этажах, рядом со столовой.

Немцы, занявшие столовую, имели ручные рации, вели себя шумно, передавали сведения о

крепости своему командованию, просили подкрепления. Надо было немедленно уничтожить их, и

мы решили сделать так: пробить со второго этажа дыру и забросать их, прежде всего, гранатами. В

числе других, выполнявших это задание, были комсомолец Петр Босов (уроженец Сампурского

района, Тамбовской области), Иван Иванов (из Тулы) и Анатолий Костюкович (из Минска). Мы

пробили железобетонное перекрытие потолка и забросали фашистов связками гранат. Потом с

группой наших бойцов ворвались на кухню столовой, где возле котлов стоял ящик с жиром; видимо,

повар еще не успел заправить суп. Немцы, оставшиеся в живых, спустились в подвал, там

завязался рукопашный бой с нашими поварами и дежурными бойцами, которые были в наряде на

кухне. Мы поспешили им на помощь. Пленные гитлеровцы при допросе сказали, что вошли во

время бомбежки со стороны Буга через проложенный там понтонный мост.

Примерно в 10-11 часов утра через этот же мост к нам во двор ворвались три немецких танка.

Фашистский офицер открыл люк танка, поднялся и в бинокль начал наблюдать за окнами казармы

второго этажа. Я и Владимир Костюкевич, служивший в отделе вещевого снабжения, в это время

находились в кабинете замполита нашего полка т. Жука, на втором этаже; танк остановился как

раз против нас. Не сговариваясь, я и Костюкевич одновременно выстрелили. Офицер был убит.

Танк мгновенно развернулся по фронту стволом и стал стрелять по нашей казарме. Мы спрятались

между окон. Один снаряд угодил в простенок, где стоял Владимир Костюкевич, пробил

полметровую стену, и вся масса кирпича обрушилась на моего товарища. Владимир был убит, а я

оглушен. Скоро бойцы вытащили меня к дверям на воздух.

...В столовой собралось много бойцов. Мы решили послать один взвод через мост на связь с теми,

кто сражался за рекою. Но из двадцати человек вернулось только трое. Сколько мы ни пытались

перейти мост - сделать это нам не удавалось: фашисты перекрестным огнем срезали бойцов.

Боеприпасы иссякали, поэтому мы решили идти на прорыв: под прикрытием пулемета

форсировать рукав Мухавца. Цель наша была проста: выйти из крепости и соединиться со своими.

Немцы сразу же открыли ураганный огонь из автоматов, пулеметов. Пули густо ложились на воду,

большая часть товарищей погибла. Но и те, кому посчастливилось перебраться на другой берег,

долго не могли даже подняться.

Это происходило 26-27 июня примерно в 12 часов дня. В юго-восточную часть Кобринского

укрепления мы пробрались только к 6 вечера; на разных участках крепости шли большие

ожесточенные бои. Добравшись до моста через Мухавец, мы встретили группу бойцов, которыми

командовал лейтенант Анатолий Виноградов. Под громовое «ура» бойцы устремились в атаку.

Немцы, видя такой натиск, отступили, залегли и открыли ожесточенный автоматный, пулеметный,

минометный огонь. Более шести раз мы ходили в атаку, и каждый раз они заканчивались

рукопашными схватками. Гитлеровцы, видя наше упорство, пустили танки, стремясь задушить

осажденных. Бойцы дрались яростно. Внезапно меня оглушило взрывом и тяжело ранило в ногу, а

Петру Босову искалечило руку.

Все крепились, ожидая темноты и надеясь ночью завершить прорыв. Немцы учли такую

возможность и пустили танки, а за ними автоматчиков. Отрезав нас от гарнизона крепости, они

прочистили этот кусок земли. Мы находились с Петей и с другими бойцами в воронке, выбитой

снарядом. Перед наступлением темноты гитлеровцы нас обнаружили, избили прикладами...

ОФ МГОБК, оп. 33, д. 2, лл. 8-11.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/citadelnames_Zh.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Чёрный Аким Иванович

старший лейтенант, командир транспортной роты 17-го Краснознаменного пограничного отряда

________________________________________________________________________________________________

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

Рядом с другими

ЧЕРНЫЙ АКИМ СТЕПАНОВИЧ,

старший лейтенант, командир транспортной роты 17-го Краснознаменного пограничного

отряда. Один из руководителей обороны на Тереспольском укреплении. В ночь на 25 июня

вместе с группой старшего лейтенанта Мельникова пробился на Кобринское укрепление. 28

июня контуженным был захвачен в плен.

Прошел фашистские лагеря: Бяла-Подляска, Хаммельбург. Принимал участие в деятельности

подпольного антифашистского комитета в лагере Нюрнберг.

Освобожден из плена в апреле 1945 года. Ныне живет и работает в г. Сумы, УССР.

Проснувшись от взрывов, я увидел, что деревянные постройки уже объяты пламенем. Зарево

освещало большую часть острова. Я дал несколько советов жене и, наскоро простившись с ней,

отправился в расположение роты.

Воздух был настолько насыщен дымом и гарью, что затруднялось дыхание, появился мучительный

кашель.

К моему приходу здание, где располагался личный состав роты, было значительно повреждено,

среди бойцов оказались убитые и раненые, а кое-кто решил пробраться в Цитадель. В этой

обстановке мне удалось собрать около тридцати военнослужащих своей роты: это были Васильев (рядовой П.В. Васильев - старший писарь роты), Одинокий (старший сержант А.Г. Одинокий -

старшина роты), Серебреников (сержант А.И. Серебреников - командир автоотделения роты),

Черкашин, Кащев (техник-интендант 2-го ранга А.И. Кащев - делопроизводитель роты), Зотов,

Юдин (рядовой Н.А. Юдин - пекарь роты), Михайлов, Мещеряков, Степанов и другие.

Связь с отрядом была прервана с первыми вражескими выстрелами. Я считал, что основная наша

задача заключается в том, чтобы немедленно вывести весь автомобильный транспорт и подать его

в распоряжение командования пограничного отряда. С таким намерением мы поспешно

отправились в гараж. В здании роты остались лишь Кащев для наведения соответствующего

порядка в документации да Одинокий - для оказания помощи раненым.

В пути мы встретили начальника окружных курсов шоферов старшего лейтенанта Мельника (старший лейтенант Ф. М. Мельников), который направлялся в расположение казарм. Я сообщил

ему о своем решении, а также разъяснил создавшуюся обстановку. Мельник обещал оказать нам

необходимую помощь. При подходе к развилке дороги мы заметили, что гараж и здание курсов

шоферов окружены вражескими автоматчиками. Как позже выяснилось, их было там 12-15 человек.

Враг, по-видимому, еще до начала артиллерийской подготовки перебрался через р. Буг. Здание

курсов шоферов с западной стороны прикрыто валом, и поразить его прямой наводкой

невозможно. Гитлеровцы окружили его и начали безжалостно уничтожать выбегающих из казарм

курсантов.

Оставить товарищей без помощи я не мог. Здесь же, в кустарнике, мы установили два ручных

пулемета. Старшим этого пулеметного гнезда был назначен сержант не то Тютюник, не то

Серебреников (сейчас уже не помню). А я с группой бойцов обошел здание с тыльной стороны. В это

время, как было условлено, из кустов, находившихся между пулеметчиками и нашей группой,

рядовой Васильев выстрелил из ракетницы. По этому сигналу пулеметчики открыли огонь по

врагам. Гитлеровцы, как я и предполагал, все свое внимание сосредоточили на пулеметном гнезде.

Мы не замедлили воспользоваться этим и в рукопашной схватке ликвидировали фашистов.

На эту операцию затратили порядочно времени. По прибытии в гараж выяснилось, что все

ближайшие дороги усиленно простреливаются вражескими пулеметами и артиллерией. Поэтому

автомашины, покинувшие гараж, тотчас же выходили из строя.

Оружия, с помощью которого мы могли бы подавить огневые точки, сковывавшие наши действия, не

было. Противник почти на наших плечах ворвался в гараж, и мы встретили его не вполне

подготовленными. Но, несмотря на это, непрошенные пришельцы были уничтожены. Приходилось

отбиваться от беспрерывно наседавшего врага и одновременно производить те или иные

улучшения в своих укрытиях. Неприятель настойчиво стремился овладеть гаражом. Были такие дни,

когда гитлеровцы по нескольку раз врывались в него. Мы их отбивали, но за это расплачивались

дорогой ценой.

В районе, где дорога от Тереспольских ворот подходит к рукаву Буга, оборонялась группа во главе со

старшим лейтенантом Мельником. Натиск врага был силен, ибо гитлеровцы значительно

превосходили эту группу в живой силе и технике. В результате фашистам удалось расчленить ее.

Между отдельными группами защитников непосредственной связи не было. По возможности мы

старались друг друга поддерживать огнем. Каждый был убежден в том, что все это носит временный

характер и очень скоро враг будет отброшен. Поэтому мы стремились продержаться как можно

дольше, сковывая своими действиями вражеские силы и уничтожая их. А между тем положение

становилось все труднее. Отсутствие продовольствия и недостаток боеприпасов отрицательно

сказывались на ходе обороны. Приходилось экономить имевшиеся патроны, тщательно обыскивать

ночью убитых гитлеровцев в надежде найти боеприпасы.

Стало ясно, что фронт значительно удалился от крепости, и придется длительное время находиться

во вражеском окружении, а для этого необходимо было объединить силы оборонявшихся. Кроме

того, мы думали, что у других лучше обстоят дела с продовольствием и боеприпасами. Решили

прорываться к своим.

Вечером 24 или 25 июня к нам примкнул старший лейтенант Мельник с курсантами. Было

назначено время и место сосредоточения бойцов для атаки. Перед отходом все уцелевшие

машины облили бензином и подожгли. Богатая растительность на острове служила прекрасной

маскировкой, что значительно облегчало наше передвижение. Энергично атакуя противника в

направлении моста и дамбы, мы опрокинули и уничтожили находившихся там гитлеровцев. Тяжело

был ранен в ногу старший лейтенант Мельник, он потерял возможность свободно передвигаться.

Ползком я вернулся назад, отыскал его и вынес на обочину дороги. Поспешно наложили ему на ногу

жгут и отправились в дальнейший путь. С большим трудом мы добрались до одного из казематов в

земляном валу северо-восточной части крепости, хозяевами которого была группа защитников,

руководимая старшим лейтенантом Смирновым (фамилию припоминаю не точно, в мирное время

тов. Смирнов был начальником штаба одного из отдельных батальонов связи).

остальные имели тяжелые ранения. Оборонявшиеся товарищи рассказали нам об обстановке в

этом районе крепости и сообщили, что вблизи от нас находятся другие оборонительные группы, в

частности группа, руководимая тов. Нестеренко.

Утром, после 2- или 3-часового отдыха, я поднялся на выложенную из камня подставку и через окно

над дверью стал уничтожать появляющегося врага. Через некоторое время фашист, подобравшийся

с фланга, забросил в наш каземат гранату, которая упала возле лежавшего на полу Мельника.

Мгновенно созрело решение выбросить эту гранату. Я прыгаю с подставки, но неудачно: нога попала

на камень, я упал. Поднимаясь, решил, что время потеряно, и граната может взорваться в руках.

Толкаю ее ногой на выход; она на лету у входа взрывается, ее взрывом я и еще два или три товарища

получили легкие ранения. Мельник остался невредим.

Медикаментов у нас уже не было. Поэтому раны залечивали с помощью сока из листьев растения,

которое в народе называют раннином. Правда, доставали мы его с трудом.

Занимаемый нами каземат был мало пригоден для обороны. Посоветовавшись, я решил оставить в

каземате раненых и двух товарищей для их защиты. Все остальные были выведены из каземата и

расположены в развалинах, находившихся вблизи какого-то здания.

В завершение хочу сказать, что все время мы были твердо убеждены в том, что враг имеет

временный успех и что дальше старой линии государственной границы ему не пройти. В Брестской

крепости погибли моя жена, ждавшая ребенка, сестра, тяжелое нервное потрясение перенесла

мать.

ОФ МГОБК, оп. 17, д. 9, лл. 716.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/citadelnames_Ch.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Сиваков Павел Егорович

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

ТАК СРАЖАЛИСЬ МОИ ДРУЗЬЯ

СИВАКОВ ПАВЕЛ ЕГОРОВИЧ, младший лейтенант, командир саперной роты 125-го

стрелкового полка.

Участвовал в обороне Северо-Западных ворот Кобринского укрепления.

Отходил со своим подразделением, сражался на фронте.

В 1942 году был отозван из рядов Красной Армии и направлен на временно оккупированную

территорию Белоруссии для организации партизанского отряда. Закончил войну командиром

специальной группы партизанской бригады имени Железняка, действовавшей на территории

Минской области.

Член КПСС. Награжден тремя медалями.

П. Е. Сиваков живл и работл в городе Минске на момент написания книги.

Умер в 2000 году.

То, что произошло тогда, до сих пор не изгладилось из памяти. Сердце обливается кровью, когда

вспомнишь погибших в те памятные июньские дни 1941 года. Горькие это были дни.

В 1940 году я окончил Минское Военно-пехотное училище имени М.И. Калинина и совместно с

выпускниками Черепом, Симоновым, Яхно, Синеоким, Мартыновым, Купа (младший лейтенант

П.И. Купа - командир стрелкового взвода 125-го стрелкового полка. Член ВЛКСМ) и другими

товарищами был направлен для прохождения дальнейшей службы в распоряжение 6-й

Краснознаменной стрелковой дивизии. Меня, Симонова, Черепа, Мартынова направили в 125-й

стрелковый полк, а остальных - в 333-й и 84-й стрелковые полки, дислоцировавшиеся в Брестской

крепости. Часто по служебным делам я бывал в различных батальонах нашего полка. Совместно с

командованием части и командирами батальонов мы выезжали на рекогносцировку местности во

время подготовки полка к полевым учениям. Бывал я и в батальоне капитана Шабловского.

Это был высокий человек плотного телосложения, требовательный, прямой, но в то же время

чуткий и отзывчивый командир, человек с добрым сердцем.

Незадолго до войны некоторые подразделения нашего полка выехали в лагеря, располагавшиеся

примерно в 5-6 километрах от крепости, южнее Бреста, недалеко от железной дороги Брест -

Ковель. В числе их было и подразделение, которым командовал я. В ночь с 21 на 22 июня 1941

года я был ответственным дежурным по лагерю.

Так как на 22 июня намечались полевые занятия командного состава, я, пользуясь ночной

тишиной, заканчивал подготовку к ним. А утром мы попали в самую настоящую боевую обстановку.

Пробуждение было страшным. Бойцы и командиры, заснувшие с мыслями о завтрашнем

воскресном дне, внезапно проснулись среди огня и смерти. В первые секунды они не могли даже

понять, что происходит. Вокруг рвались немецкие снаряды и бомбы, густая пелена дыма и пыли

окутала территорию лагеря. Немецкая артиллерия и бомбардировщики старались разрушить

полотно железной дороги, ведущей из Бреста на Ковель.

Бойцы и командиры почувствовали тревогу за свою Родину. Суровыми стали их лица, каждый дал

клятву быть верным сыном своей Отчизны и с оружием в руках честно сражаться до конца против

фашистских захватчиков. Нужно было действовать решительно. Мне удалось связаться с дежурным

по полку, и он приказал при любых условиях пробираться в расположение крепости. Даю команду:

«В ружье», и форсированным маршем мы следуем по направлению к крепости. Поддерживаю

боевой дух бойцов, хотя на душе неспокойно. Бомбежка и обстрел продолжаются. Наш путь лежал

через деревню Волынка, расположенную недалеко от крепости. Еще издали мы увидели, что

многие дома объяты пламенем. Бежали полуодетые женщины с детишками на руках, стремясь

спасти их от гибели, многие тут же падали замертво. Но помочь этим обезумевшим от страха

людям мы ничем не могли.

Продвигаться становилось все труднее и труднее. Путь нам преградила группа вражеских

автоматчиков. С боем и потерями прорвались вперед. Около Южных ворот (Волынское

укрепление) снова бой, и, наконец, мы очутились на территории крепости. Здесь шла перестрелка,

в которую ввязались и мы со своим подразделением. Через некоторое время стремительными

перебежками продвинулись на несколько метров вперед к мосту, что находился неподалеку от

санитарной части 125-го стрелкового полка. Мост простреливался пулеметами и автоматными

очередями вражеских солдат, расположившихся в густых зарослях на берегу реки. С остатками

подразделения переправились через мост. Среди нас не оказалось младшего командира

Селиванова, судьба его мне неизвестна. Это был отважный товарищ. На моих глазах в рукопашной

схватке он уничтожил двух фашистов.

С трудом продвигаясь дальше, я встретил командира 2-го батальона 125-го стрелкового полка

капитана Шабловского (батальон капитана Шабловского находился на строительстве

укрепленного района. В субботу вечером Шабловский приехал к семье, жившей в одном из домов

комсостава). По его приказанию занял оборону возле Северных ворот крепости. Здесь

сосредоточились бойцы из разных частей. Среди них было незначительное количество

командиров и один майор, который принял на себя командование. Фамилии его я, к сожалению,

не помню. Майором были сформированы примерно 3-4 роты, которые залегли вдоль земляного

вала, одна или две роты заняли оборону фронтом на запад. Там, где находились казармы нашего

полка, был слышен гул ожесточенного боя и крики фашистов. Через некоторое время гитлеровцы

пытались атаковать внешние валы, но все их атаки проваливались. Примерно к вечеру первого дня

боев немецкие войска немного отошли. Я со своим подразделением пробился в сторону кладбища

и там закрепился. В район кладбища из нашей части сумел пробиться и младший лейтенант Павел

Климентьевич Конопелько. Саперный взвод, которым он командовал, находился на укрепрайоне.

21 июня Конопелько приехал к семье. Жили они в городе, по улице Комсомольской. Когда

раздались первые разрывы немецких снарядов и бомб, Конопелько, попрощавшись с женой и

малюткой-сыном Валериком, побежал к крепости. Впоследствии я узнал, что Конопелько, спустя

несколько дней, сформировал роту из бойцов разных частей и сражался у Северного городка,

откуда он отошел с боями. Позже попал в плен. Бежав из плена, стал бойцом партизанской

бригады «Красное знамя», действовавшей на территории Червенского района, Минской области.

Погиб Конопелько в июне 1944 года при совершении диверсии на железной дороге (посмертно

награжден орденом Красного Знамени).

С каждой минутой обстановка усложнялась. Вражеские автоматчики теснили нас к земляным

валам крепости. На валу у Северных и Северо-западных ворот, на берегу обводного канала, а

также возле бани 125-го стрелкового полка нарастала перестрелка. Бойцы укрывались в воронках

от снарядов и бомб. После усиленной бомбежки, артиллерийского и минометного обстрела немцы

двинулись в атаку в нашем направлении. Впереди автоматчиков двигались четыре или пять танков,

обстреливавших наши позиции. Мы открыли беглый огонь. Загорелся головной танк. Среди

немецко-фашистских автоматчиков поднялась паника и замешательство. Еще две вражеские

машины загорелись, а остальные, сопровождаемые панически бегущими гитлеровцами, повернули

обратно.

В этом бою были ранены бойцы Ходжиев, Байдовлетов, младший командир Смирнов и другие.

Я вспоминаю одного молодого пограничника, на лице которого был отпечаток пережитого: видимо,

он попал под очень сильный огонь противника и сражался в неравном бою с врагом. Форма на

нем была изорвана, в грязи. Он потерял речь и объяснялся жестами, показывая рукой в сторону

Буга. Из своего станкового пулемета этот пограничник уничтожил не один десяток врагов. Я не

успел узнать фамилии смельчака, так как во время очередной атаки он был ранен и умер, истекая

кровью. А сколько других безымянных героев погибло в то время?

Утром отбили несколько атак. Кончились боеприпасы. От тяжелых ран гибли бойцы и командиры.

Во время взрыва бомбы я полностью потерял слух и сознание. Что было дальше - не помню, как

остался жив - тоже не знаю. Оказывается, в этом бою были очень большие потери: погиб боец

Ибрагимов, контузило старшину Поташникова, пострадали другие. Нас всех подобрали

медработники совместно с бойцами. С тяжелыми боями они отходили на восток, но раненых не

оставили. Благодаря их самоотверженности я выжил и избежал плена.

ОФ МГОБК, оп. 125, д. 24, лл. 14-20.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/Sivakov.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Ткачёва Прасковья Леонтьевна

старшая медсестра хирургического отделения госпиталя.

___________________________________________________________________________________

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

На территории госпиталя

ТКАЧЕВА ПРАСКОВЬЯ ЛЕОНТЬЕВНА, старшая медсестра хирургического отделения

госпиталя. Находилась на Волынском укреплении до 25 июня. Летом 1942 года стала

связной в партизанском отряде имени Черпака, Брестского соединения.

В настоящее время живет и работает в городе Бресте

В сентябре 1939 года вместе с воинами Красной Армии я принимала участие в

освободительном походе в Западную Белоруссию. 26 сентября 1939 года наш госпиталь

расположился в Брестской крепости. Когда в 1940 году проводилась демобилизация, мне

предложили остаться работать вольнонаемной сестрой. Через некоторое время я была

избрана председателем местного комитета. Наша профсоюзная организация насчитывала

около 200 человек. Незадолго до войны меня назначили старшей сестрой хирургического

отделения.

21 июня, в субботу, около 12 дня, меня вызвал комиссар госпиталя Богатеев и предупредил,

что в течение двух часов нужно подготовить больных к отправке (наш армейский госпиталь

расформировывался). Богатеева я хорошо знала. Николай Семенович был добрым, чутким,

душевным человеком, хорошим воспитателем, часто бывал на наших комсомольских

собраниях. Он всегда мог по-отцовски побеседовать, дать родительский совет. Фельдшер в

прошлом, он хорошо разбирался в медицине, вникал во все тонкости работы наших отделений

и в минуту страшной опасности тоже оказался впереди. Но вернусь к последнему мирному

дню. Нужно было подготовить 80 больных к переезду. В воскресенье медперсонал должен

был вслед за больными выехать в Пинск. Часть больных к этому времени уже была передана

95-му медико-санитарному батальону. Богатеев сказал, чтобы я подумала, кого из прежнего

штата возьмем с собой. Потом комиссар ушел домой, а я - в парк имени Первого мая.

Домой вернулась поздно. В крепости стояла необычная тишина. Я жила вместе с Вишневской

- старшей сестрой терапевтического отделения и Ровнягиной Дусей старшей сестрой

инфекционного отделения. Дел у меня было много, тем более что Богатеев поручил

продумать, кого возьмем с собой из прежнего штата. Все же я решила вначале отдохнуть, а

уж потом завершить оформление документов. Не успела я заснуть, как раздался страшный

грохот. Вначале мне показалось, что это гроза, но, выглянув в окно, я увидела, что горит

терапевтическое отделение. Тогда все стало ясно. С криком «Война!» я разбудила девушек.

Мы кое-как оделись и выбежали. Госпиталь сильно бомбили. Жертв уже было много. Здание

хирургического корпуса также оказалось разбитым. На территории госпиталя бушевал пожар.

Дежурный медперсонал начал эвакуацию больных из госпитальных зданий в более

безопасное место - казематы, находившиеся в валу. Первую партию нам удалось

благополучно перевести в эти укрытия. Я решила подняться на второй этаж. На лестнице

встретила батальонного комиссара Богатеева. Он был ранен (на щеке виднелась кровь) и

оглушен. Оказывается, Богатеев успел к этому времени побывать в нескольких отделениях.

Он сжег документы, организовал перевод раненых из горящих зданий. Но не успел Богатеев

выбраться из здания, как навстречу ему выскочило несколько немцев. Завязался рукопашный

бой. Богатеев погиб в неравной схватке.

Среди раненых, которых мы подобрали, был пограничник Родионов (И.Р. Родионов - стрелок

3-й резервной заставы 3-й комендатуры 17-го Краснознаменного пограничного отряда). Он

рассказывал, что на Тереспольском укреплении оборонялись три группы пограничников.

Одной группой руководил Кукушкин; той, где находился Родионов, - Русаков; кто руководил

третьей - не помню.

Мы верили, что вот-вот подойдут свои. Неожиданно рядом появились немцы. Помню, Вера

Хорецкая как раз перевязывала в это время раненого Кукушкина. Гитлеровцы безжалостно

пристрелили их обоих. Логинов, Русаков и другие мужчины, имевшие трофейное оружие,

встретили врагов огнем. Немцы отступили. Минут через 20 они снова подошли, уже большим

отрядом. Снова бой. Погибла Ровнягина. Из 28 человек нас осталось четверо. Лейтенант

Иванов - наш делопроизводитель - бросился в воду, чтобы не попасть в плен. Его пристрелили.

Фашисты обследовали помещение и приняли нас за убитых. Ведь убитых было много, а нас

только четыре человека. Нас даже толкнули, но мы не шелохнулись. Когда все стихло, все

решили, что надо перейти в другие подвалы и там переждать. Не успели мы заскочить в

подвал, как услышали, что поблизости кто-то ходит. Притаились. Вдруг до нашего слуха

донесся родной русский голос. Оказывается, это был начальник армейского госпиталя

военврач 2-го ранга Маслов. Он перевел нас в другой подвал. Перед уходом Маслов

подошел к убитым, поцеловал Дусю Ровнягину и Веру Хорецкую.

Обстановка сложилась тяжелая: дети просят пить, воды нет, кругом крики. Утром вновь

появились фашисты. Маслов хорошо говорил по-немецки. Он что-то объяснил им. Гитлеровцы

отделили женщин и детей. Раненых и больных увезли, а мы ждали решения своей участи.

Очень запомнился мне сын врача Григорьева, смышленый, четырехлетний мальчик. Он все

время повторял: «Пусть уж добивают».

Во время наступления на Цитадель враги прикрывались женщинами и детьми. Женщины

кричали нашим бойцам, чтобы они стреляли, не считаясь с тем, что их гнали впереди

вражеской цепи...

ОФ МГОВК, оп. 95, д. 9, лл. 2-5.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/citadelnames_T.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Пискун Марк Герасимович

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

Защищая вновь обретенную Родину

ПИСКУН МАРК ГЕРАСИМОВИЧ, рядовой, находился на сборах приписного состава при роте

связи 44-го стрелкового полка. Член Коммунистической партии Западной Белоруссии с 1934

года. За участие в подпольных кружках, распространение революционных листовок и создание

партийных подпольных групп в 1935 году был приговорен польским буржуазным судом к 8 годам

тюремного заключения. После освобождения Западной Белоруссии М.Г. Пискун принимает

активное участие в партийно-советской работе. В 1940 году его избирают депутатом

Верховного Совета БССР.

Сражался у главного вала Кобринского укрепления, севернее Восточных ворот. 26 июня,

оглушенный взрывом бомбы, попал в плен. В июле 1941 года бежал и ушел в партизанский

отряд. Позже участвовал в Пинском подполье.

Сейчас М.Г. Пискун работает председателем колхоза им. Суворова, Пинского района,

Брестской области. Член КПСС. Награжден двумя орденами Красной Звезды и тремя медалями.

Перед войной я работал заведующим Пинского райкомхоза. Утром 19 мая мне принесли из

военкомата повестку.

- Ну, мать, готовь сумку на дорогу, в армию иду, - с радостью сказал я, когда узнал, что меня

вызывают на трехмесячные сборы.

Так начал я свою военную жизнь рядовым 44-го стрелкового полка. Наше подразделение

располагалось в палатках, разбитых в юго-восточной части Кобринского укрепления. Недалеко

находился Восточный форт. А в казематах внешнего вала Кобринского укрепления, в районе

Северных ворот, находился 1-й батальон нашего полка.

Шли дни за днями, наполненные обычной боевой учебой. Мы учились не только у командиров, но

и у кадровых бойцов, которых в нашем подразделении было большинство.

В субботу, перед войной, смотрели документальный фильм «Военная присяга». Его

демонстрировали прямо в лагере под открытым небом. После отбоя легли спать. Разбудили нас

первые взрывы, донесшиеся из центральной части крепости.

- Война! Война! - закричали бойцы и в нательном белье сразу кинулись из палаток к оружию.

Один из командиров хотел нас задержать.

- Куда вы? Это же маневры! Что за паника? - кричал он. Но тут снаряды начали лететь в наш

лагерь; падали палатки, пирамиды с оружием. От первых взрывов погибло несколько бойцов.

Осколком убило и командира, которому так не хотелось поверить в это страшное слово: «война».

- Занять оборону на валу! - раздалась команда подбежавшего капитана.

К этому времени мы подобрали винтовки, пулеметы. Оказалось, что у нас нет ни одного патрона.

- Товарищ боец, - приказал мне капитан, - возьмите двух человек, пробирайтесь с ними в форт,

доложите командованию обстановку. Попутно доставьте боеприпасы. Вас назначаю старшим.

Я повторил приказ командира, взял двух бойцов, и мы поползли. На дороге лежали убитые и

раненые наши бойцы. Задерживаться возле них мы не имели права. У нас было боевое задание.

Сильный огонь врага не дал нам возможности проникнуть в форт, но зато нам удалось пробраться

в один из казематов, расположенных в валах. Там мы увидели тяжелораненых бойцов, женщин и

детей. Среди них оказался какой-то лейтенант. Доложили ему, что нас послал капитан за

патронами, рассказали о положении, которое сложилось на нашем участке обороны. Нам выдали

три ящика патронов, и мы ползком потащили их под огнем врага, делая себе проходы между

убитыми. Мы знали, что надо поскорее доставить в свое подразделение патроны, которых так

ожидают бойцы.

Когда добрались до своего участка обороны, мы увидели, что все уже окапываются на валу. Огонь

все время не затихал как со стороны Мухавца, так и со стороны города. Нас осталось всего около

восьмидесяти человек. Разделили патроны. Капитан распорядился назначить командиров. Я

помню, что у меня командирами отделений были сержант Чайка, а затем ефрейтор Решетняк.

Вечером, в первый день обороны, к нам присоединились новые бойцы и командиры. У многих из

них были ручные гранаты.

Попытки фашистов форсировать обводной канал и ворваться в крепость через проход, который

был в валу, кончились провалом.

Капитан все время пробовал наладить связь с Центральным островом и Восточным фортом.

Однако за все три дня обороны ни один наш связной не вернулся назад.

«В чем тут дело? Не может быть, чтобы никто из них не дошел», - недоумевал на четвертый день

обороны капитан и, обратившись к старшему лейтенанту Беликову или Беличенко (фамилии

хорошо не помню), сказал: «Командуй тут один. Я сам иду на связь».

И он пошел пробираться на Центральный остров, но тоже погиб. Мы нашли его под вечер с

пистолетом в руке. Прошел он только около двухсот метров.

26 июня боеприпасы почти кончились, питания и воды не было. Разработали план: дождаться

вечера и, использовав сумерки, прорваться с боем из окружения. Выходить решили через проход в

валу, по которому ночью часто ходили к обводному каналу за водой. После прорыва мне, как

человеку хорошо штатному местность, поручили всю нашу группу вывести в Пинские леса.

Мы все с нетерпением ожидали этого вечера. Готовили гранаты, уточняли детали, связанные с

прорывом. А днем, как назло, налетели немецкие самолеты. Посыпались на наши окопы бомбы.

С каждым взрывом мы не досчитывались многих бойцов. Проход, которым мы собирались выйти,

завалило. Близким разрывом бомбы меня оглушило и присыпало.

и контуженные. В таком положении нас и захватили фашисты, прорвавшиеся на вал сразу после

того, как окончился налет авиации.

ОФ МГОБК, оп. 44, д. 49, лл. 3-5.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/Piskun.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

РОМАНОВ АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ

(1912 - 1983]

Родипся в селе Большая Журавка Аркадакского района Саратовской области. В 1940 году окончил

Сталинградский педагогический институт и был призван на военную службу.

В июне 1941 года сержант Романов командир пулеметного отделения, секретарь комсомольского

бюро полковой школы 455-го стрелкового полка. С первого часа войны участвовал в боях с

фашистами у Тереспольских ворот, в Цитадели, у Брестских ворот, у Белого дворца.

В ночь на 2 июля 1941 года вместе с группой товарищей Романову удалось прорваться через

вражеское кольцо и направиться на восток, к фронту. В конце июли в бою он был ранен и схвачен

врагами. Находясь в концлагере, был членом подпольной антифашистской организации. В январе

1944 года бежал из плена. Вернувшись на Родину, окончил Московский строительный институт.

Коммунист с 1941 года, А. Д. Романов награжден орденами Красного Знамени и Отечественной

войны I степени за мужество и отвагу, проявленные в боях при обороне Брестской крепости. О его

жизненной дороге рассказывает короткометражный документальный фильм «Красная тетрадь»

(студия «Беларусь-фильм», 1981 год). Он автор книги «Пароль бессмертия» и стихов о крепости.

__________________________________________________

Из предисловия к книге С.С.Смирнова "Брестская крепость" (2000 г.)

Константина Смирнова - сына Сергея Сергеевича Смирнова

Дядя Леша, который вырезал мне из липового чурбачка роскошнейший пистолет с узорной

рукояткой, а свисток мог сделать из любого сучка - Алексей Данилович Романов. Несколько лет назад

он умер. И никогда не забыть мне этого воплощения добра, душевной кротости, милосердия к людям.

Война застала его в Брестской крепости, откуда попал он - ни много, ни мало - в концентрационный

лагерь в Гамбурге.

Его рассказ о побеге из плена воспринимался как фантастика: вместе с товарищем, чудом ускользнув

от охраны, проведя двое суток в ледяной воде, а потом, прыгнув с причала на стоявший в пяти метрах

шведский сухогруз, они зарылись в кокс и доплыли-таки до нейтральной Швеции! Прыгая тогда, он

отшиб себе о борт парохода грудь и появился после войны в нашей квартире худющим, прозрачным

туберкулезником, дышавшим на ладан. Да и откуда было взяться силам на борьбу с туберкулезом,

если ему все эти послевоенные годы говорили в глаза, что покуда другие воевали, он "отсиживался" в

плену, а потом отдыхал в Швеции, откуда его, кстати, не выпустила на фронт Александра Коллонтай -

тогдашний советский посол. Это он-то "отдыхал" - полумертвец, извлеченный из трюма вместе с

мертвецом в такой же лагерной одежде!..

Его не восстановили в партии, ему не давали работы, жить было практически негде - и это на Родине,

на своей земле...

__________________________________________________

Из книги С.С. смирнова "Брестская крепость" (1965 г.)

Сержант Алексей Романов, в прошлом школьный учитель истории из Сталинграда, был курсантом и

секретарем комсомольской организации в школе младших командиров 455-го полка. Война застала

его в казармах Центрального острова Брестской крепости, и он сражался там под командованием

лейтенанта Аркадия Нагая.

В первых числах июля нескольким бойцам во главе с парторгом школы Тимофеем Гребенюком

удалось ночью с боем вырваться из крепости. Тимофей Гребенюк вскоре погиб, а вся его группа была

рассеяна противником.

Схваченный гитлеровцами, коммунист Алексей Романов все же сумел бежать из-под расстрела и,

примкнув к маленькому отряду наших бойцов и командиров, пробиравшихся по тылам врага в сторону

фронта, через неделю оказался неподалеку от города Барановичи. Под станцией Лесная немцы

загнали отряд в болото и окружили его. Шел тяжелый бой. Потом в небе появились немецкие

самолеты, и последнее, что видел Романов, была черная капелька бомбы, стремительно падающая

туда, где он лежал.

Он очнулся, видимо, через несколько дней в одном из проволочных загонов лагеря Бяла Подляска.

Гимнастерка на его груди обгорела, тело было обожжено, и острая боль разламывала голову - он

получил сильную контузию. Сержант поправлялся медленно, и прошло немало времени, прежде чем

он начал ходить.

Осенью 1941 года с партией пленных Романова увезли в Германию, а весной 1942 года он попал в

большой интернациональный лагерь Феддель, на окраине крупнейшего немецкого порта Гамбурга.

Здесь вместе с бывшим политработником Иваном Мельником, поляком Яном Хомкой и другими он

организовал подпольную антифашистскую группу. Они подбирали листовки, сброшенные с самолетов,

выпускали обращения к пленным, уничтожали предателей и готовили диверсии. Но лагерное гестапо

не дремало - несколько подпольщиков были схвачены и казнены. И он, пленный "номер 29563", тоже

попал под подозрение. Его допрашивали в гестапо, сажали в карцер, но прямых улик против

Романова у гитлеровцев не было.

Все это время мысль о побеге не оставляла его. Но лагерь, находившийся у такого важного порта,

охранялся особенно зорко, и, казалось, любой план бегства отсюда заранее обречен на провал.

И все-таки он родился, этот план, невероятно дерзкий и необычайно трудно осуществимый.

Шел декабрь 1943 года. Почти каждую ночь Гамбург подвергался воздушным налетам - англо-

американская авиация бомбила его с аэродромов Англии. Город и порт, уже сильно разрушенные,

испуганно затихали с наступлением сумерек, погружаясь в непроницаемую темноту и настороженно

ожидая тревожного сигнала сирен.

Днем пленных из лагеря Феддель стали гонять на работу в порт - разгружать пароходы. Портовых

грузчиков не хватало: ненасытный Восточный фронт перемалывал гитлеровские войска, и немцы

проводили все более и более "тотальные" мобилизации в стране. Волей-неволей им приходилось

теперь использовать пленных на тех работах, которые раньше избегали им поручать.

Романов и его товарищи уже хорошо знали расположение порта, все его причалы и пристани, знали

даже многие грузовые суда, на которых им довелось работать. Среди этих судов, часто

разгружавшихся у причалов Гамбурга, были пароходы Швеции - нейтральной страны, - она торговала

и с государствами антигитлеровского блока и снабжала фашистскую Германию столь необходимой ей

железной рудой.

План, родившийся у Романова и Мельника, на первый взгляд был прост - бежать из лагеря,

проникнуть ночью в порт, спрятаться на шведском пароходе и доплыть с ним в один из портов

Швеции. Оттуда можно с британским судном добраться до Англии, а потом с каким-нибудь караваном

союзных судов прийти в Мурманск или Архангельск. А затем опять взять в руки автомат или пулемет и

уже на фронте расплатиться с гитлеровцами за все, что пришлось пережить в плену в эти годы.

Столько ненависти скопилось за это время в душах пленных, что они готовы были даже проплыть

вокруг света, лишь бы потом сойтись со своим врагом грудь с грудью, держа оружие в руках.

Но между замыслом и его осуществлением лежала целая пропасть.

Как ускользнуть от многочисленной и бдительной лагерной охраны? Если это удастся, как спрятаться

от погони? Ведь, по крайней мере, два-три дня эсэсовцы с собаками будут искать их следы. Как потом

переплыть Эльбу, очень широкую здесь, у своего устья, и проникнуть на огороженную и строго

охраняемую территорию порта? Охраняется не только сам порт - эсэсовские часовые круглые сутки

дежурят у каждого иностранного судна. Как ухитриться попасть на пароход? И, наконец, как

спрятаться там, чтобы тебя не нашла команда, не обнаружили эсэсовцы? Пленным было известно,

что эсэсовские наряды с собаками дважды тщательно обыскивают сверху донизу каждый пароход,

уходящий из Германии, - здесь, в Гамбурге, перед его отправлением и в Киле, откуда он уже идет

прямо в Швецию.

Все, что можно было заранее предвидеть, они обдумали и обсудили. Остальное решал случай. Они

знали, чем рискуют, - лишь за месяц до того в лагере были повешены двое пойманных после

неудачного побега.

Бежать решили только вдвоем - так было легче скрыться. Приготовили даже оружие - два

самодельных ножа, тайно выточенных из кусков железа во время работы в порту. Они поклялись друг

другу: если один из них в побеге струсит, смалодушничает, второй должен заколоть его этим ножом.

Мрачная клятва была дана отнюдь не из любви к романтике: они шли почти на верную смерть и

связались нерасторжимыми узами - трусость одного означала гибель другого, и суровый закон

военной справедливости оправдывал такую кару.

25 декабря 1943 года стояла ненастная, дождливая погода. Смеркалось рано, и пленных гнали с

работы из порта уже в темноте. По пути в лагерь колонна проходила через неширокий и темный

туннель. Здесь-то и начался побег.

Едва колонна втянулась во мрак туннеля, Романов и Мельник выскочили из строя и замерли,

прижавшись за каменным выступом стены. Конвоиры прошли мимо, не заметив этого мгновенного

броска двух пленных. Гулкий стук деревянных колодок стих вдали, и они остались одни.

Стремглав они бросились бежать назад, к берегу Эльбы. Там, у самой воды, стояли разбомбленные

во время авиационных налетов кирпичные коробки бывших складов. В залитом водой подвале одного

из этих складов им предстояло просидеть двое суток, чтобы собаки потеряли их след и эсэсовцы

отказались от поисков.

Двое суток в ледяной декабрьской воде были нестерпимой мукой для этих обессиленных людей.

Самое мучительное было в часы, когда на море начинался прилив. Вода в устье Эльбы при этом

тоже прибывала, и уровень ее в подвале поднимался. Более слабый Мельник иногда терял

сознание, и Романов поддерживал его, а едва вода убывала, принимался растирать товарища.

Они выстояли свой срок. На вторую ночь, надеясь, что их уже перестали искать, оба беглеца

выползли из своего убежища в складское помещение, кое-как обсушились и вышли наружу.

Порт был на той стороне Эльбы. Противоположный берег терялся в темноте, но они помнили, как

широка в этом месте река. И оба поняли, что им не переплыть ее: слишком много сил стоило им

двухсуточное пребывание в ледяной воде без крошки пищи. Недалеко был длинный мост, ведущий

прямо к воротам порта. Но они знали, что мост охраняется часовыми, - по нему не пройти незаметно.

Только какой-нибудь случай мог помочь им, и они, в глубине души вовсе не рассчитывая на чудо,

все-таки поплелись в сторону порта.

Они залегли у дороги в нескольких сотнях метров от будки часового, охраняющего вход на мост. Где-то

на дальней окраине города шарили в небе прожекторы, и слышалась пальба зениток - в воздухе

были англо-американские самолеты.

И вдруг вдали послышался стрекот моторов и лязг гусениц на камнях дороги, и беглецы увидели узкие

синие полоски света. Это шла на погрузку в порт колонна танкеток с притушенными, маскировочными

фарами.

Романову уже приходилось видеть эти танкетки, и он помнил, что позади на броне у них приварены

крюки, видимо, для буксировки. План действий родился мгновенно, и он в двух словах объяснил его

Мельнику. Это был счастливый случай - может быть, единственный шанс для них попасть в порт.

Надо было на ходу догнать танкетку и повиснуть сзади на крюке.

Машины шли с интервалом в 50-100 метров. Синий свет позволял водителям видеть только на 2-3

метра вперед, и они не могли заметить пленных. Опасность заключалась только в том, что часовой

на мосту мог освещать фонариком каждую машину и увидеть беглецов. Впрочем, об этом не

приходилось долго раздумывать: разве весь их побег не был сплошным риском и цепью

случайностей?

Первым метнулся на дорогу Романов. На бегу нащупав крюк, он повис на нем и даже нашел какую-то

опору ногам внизу - неширокий выступ металла. Мельник сумел так же подцепиться на следующую

танкетку.

К счастью, фонарик часового мигнул только один раз - пропуская головную машину. В воздухе гудели

самолеты, и охранник явно боялся лишний раз включить свет. Еще не веря своему счастью, Романов

и Мельник буквально считали каждый метр мостового настила, уходящего назад под гусеницами.

Наконец они въехали в ворота порта, и Романов, высмотрев темный закоулок между пакгаузами,

кинулся туда. Минуту спустя к нему присоединился Мельник.

Да, счастье пока что сопутствовало им в их отчаянном предприятии. Они перебрались через мост и

даже оказались внутри порта, благополучно миновав охрану. Теперь оставалось последнее и самое

трудное.

Они знали хорошо причал, где должен стоять шведский пароход "Ариель", - на нем работали

пленные из Федделя, и они говорили, что судно простоит под погрузкой еще 3-4 дня. "Ариель"

грузился коксом, и Романов с Мельником намеревались, пробравшись в трюм парохода, зарыться в

кокс и пролежать там до тех пор, пока судно не минует Кильский канал.

Легко сказать - пробраться на пароход! Когда беглецы, крадучись вдоль стен пакгаузов и перебегая

открытые места, вышли наконец, к месту стоянки "Ариеля ", они поняли, каким нелегким делом это

будет.

С парохода на пристань вели единственные сходни, и на середине их стоял часовой-эсэсовец с

автоматом. Втянув голову в плечи, он поднял воротник шинели, опустил наушники шерстяного шлема

и стоял, повернувшись спиной к холодному ветру, который резкими и шумными порывами налетал с

моря, швыряя на пристань густые заряды мокрого снега. Но подойти к часовому скрытно было

невозможно - он заметил бы опасность, если бы беглецы попытались приблизиться к сходням.

Да они и не хотели убивать его - исчезновение часового навело бы эсэсовцев на след бежавших.

Они подошли к самому краю пристани около кормы "Ариеля " и принялись всматриваться в темноту,

стараясь определить расстояние до палубы парохода в этом месте.

Палуба была на метр-полтора ниже уровня пирса. Но пароход стоял поодаль от стенки пристани, и

между нею и бортом судна оставалось пространство около четырех метров. Для изголодавшихся,

измученных "доходяг" из лагеря такой прыжок в длину казался недосягаемым рекордом. А попытка

могла быть только одна - того, кто не допрыгнет, ожидала десяти-пятнадцатиметровая пропасть и

темная глубь ледяной воды у основания пристани.

В ночной тьме они внимательно поглядели друг на друга.

- Надо прыгать! - шепнул Романов.

- Надо! - согласился Мельник. - Давай первый - ты посильнее.

Присмотревшись и выбрав на палубе место, которое показалось ему самым удобным, Романов

отошел назад, чтобы разбежаться, и стал пристально вглядываться в едва различимую фигуру

часового на сходнях. Солдат ничего не слышал, он, по-прежнему ссутулившись, стоял спиной к ветру,

может быть, даже задремал.

Романов дождался, пока вдоль пристани помчался новый порыв ветра со снегом, заглушающий

своим свистом все звуки, и стремительно кинулся вперед. В этом последнем неистовом толчке ногой

о край пристани была сейчас вся его жизнь.

Он не допрыгнул до палубы, а упал грудью на край металлического борта и одновременно успел

ухватиться руками за этот борт. Удар был таким сильным, что на миг он потерял сознание, но руки,

видимо управляемые уже одним инстинктом, продолжали цепко держаться за железо. В следующий

момент он пришел в себя, судорожным усилием подтянулся наверх, перекинул ногу через борт и

встал на палубе.

Первым делом он опять поглядел на часового - не слышал ли тот звука удара. Тот стоял неподвижно,

как чучело. С пристани, пригнувшись, смотрел на палубу Мельник. Романов ободряюще замахал

рукой, и тот исчез из виду - отошел, чтобы разбежаться. Он прыгнул даже лучше, чем Романов, а тот,

почти подхватив на лету товарища, втащил его на палубу. Вокруг не было ни души - команда спала, а

вахтенный, верно, ничего не заметил.

Осторожно они прокрались к люку, ведущему вниз, и спустились в трюм. По рассказам товарищей,

они знали, что у "Ариеля" три трюма. Нижний, видимо, был уже загружен и задраен; они попали во

второй, средний, трюм, в один из его отсеков, уже наполовину заполненный коксом. Теперь надо

было зарыться в эту кучу угля.

Но и это следовало правильно рассчитать. Если беглецы зароются слишком глубоко, завтра утром

над ними насыплют такую гору кокса, что они не смогут выбраться наверх и погибнут в этой угольной

могиле. Но мелко зарываться тоже не годилось - их могли обнаружить. Они долго прикидывали, как

будет рассыпаться по отсеку сбрасываемый сверху кокс, и, наконец, выбрав нужные места, заползли

внутрь этой кучи. Только тогда, свернувшись калачиком в своем неудобном убежище, Романов

почувствовал, как нестерпимо больно ему дышать - удар о край борта, видно, не обошелся даром.

Он кое-как заснул и проснулся от шума. Сверху в отсек с грохотом сыпался загружаемый кокс. Это

продолжалось около часа, а потом неподалеку послышались голоса, лай собаки, кто-то ходил по

грудам кокса, металлически звякнула крышка люка - и все стихло. Отсек задраили.

Романов и Мельник не знали, сколько еще простоял "Ариель" в Гамбурге - день, два или три, - и

выползли из своего убежища, лишь когда почувствовали покачивание парохода. Они плыли!

Романов первым выбрался из-под кокса и помог вылезти своему спутнику. Мельник совсем

обессилел и уже с трудом двигался. А у них в этом металлическом гробу не было ни капли воды, ни

крошки пищи, и впереди лежал путь, который продлится неизвестно сколько дней. Но это был путь к

свободе, путь на Родину, и ради него они были готовы на все, даже на смерть.

Когда пароход остановился в Киле, они снова зарылись в кокс и переждали обыск. Но потом Мельник

уже не отозвался на зов товарища. Он был без сознания, и Романову так и не удалось привести его в

чувство.

Неизвестно, сколько времени продержался после этого Романов. Муки жажды и голода становились

все нестерпимее, потом наступила странная слабость, появилось тупое безразличие ко всему, и он

уже ничего больше не помнил.

В крупном шведском порту Гетеборге рабочие, разгружая кокс, обнаружили в одном из трюмов

"Ариеля" два трупа в одежде военнопленных из немецких лагерей, с буквами "511" на спине.

Вызвали врача. Один из найденных и в самом деле был уже трупом, в другом еще теплилась слабая

искорка жизни. Его увезли в больницу, а гетеборгские грузчики с волнением обсуждали происшедшее.

Побег этих двух русских был первым и единственным побегом пленных из Гамбурга в Швецию на

торговом судне.

Романов очнулся лишь через несколько дней в тюремной больнице шведской политической полиции:

нейтральная страна встретила его не очень-то любезно из страха перед своим зловещим немецким

соседом. Он поправлялся медленно, с трудом. Когда ему стало лучше, к его кровати несколько раз

приходили какие-то люди, говорившие по-русски и убеждавшие его не возвращаться на Родину, а

просить политического убежища в Швеции. Он отвечал одним и тем же - требовал, чтобы к нему

вызвали сотрудника советского посольства.

Он добился своего и, в конце концов, попал в Стокгольм, к тогдашнему посланнику Советского Союза

в Швеции, известной соратнице В. И. Ленина Александре Михайловне Коллонтай. К его огорчению,

она отвергла все проекты возвращения на Родину через союзную страну. "Вы свое отвоевали", -

сказала она и велела остаться жить в советской колонии в Швеции.

В 1944 году, когда сложила оружие Финляндия, Романов вернулся на Родину. Но все пережитое в

крепости и в плену тяжело сказалось на его здоровье: он приехал домой больным человеком и

немало времени провел в госпиталях. Говорят, туберкулез, то и дело одолевающий его, явился

следствием не только испытаний, перенесенных в Брестской крепости, и лагерных лишений, но и того

удара грудью о борт "Ариеля", которым завершился его прыжок с гамбургской пристани.

Но он не сдался болезням, как не сдавался фашистам. Несмотря на недуги, он сумел после войны

окончить второй институт и работает инженером-строителем в одной из проектных организаций

Москвы.

В 1957 году, когда Алексея Романова восстанавливали в рядах партии, в партийной комиссии ему

показали его лагерную карточку пленного, в свое время оказавшуюся случайно в какой-то

захваченной нашими войсками гитлеровской картотеке. Там была приклеена фотография Романова

в одежде пленного с памятным ему номером 29563 и в графах педантично записаны все штрафы и

аресты, которым он подвергался.

Внизу стояла последняя запись, заверенная печатью со свастикой: "э 29563 бежал из лагеря 25

декабря 1943 года и пойман не был".

Романов долго и задумчиво разглядывал эту карточку, свою фотографию и вдруг, улыбнувшись, сказал:

- А ведь счастливый номер оказался. В этой лагерной лотерее мало кто выигрывал. Мне вот повезло.

Но члены партийной комиссии понимали, что дело не в счастливом номере, и единогласно

проголосовали за восстановление коммуниста Алексея Даниловича Романова в рядах КПСС.

__________________________________________________

Героическая оборона

Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва

Государственное издательство БССР

Редакция социально-экономической литературы

Минск, 1963

РОМАНОВ АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ, сержант, командир пулеметного отделения,

секретарь комсомольского бюро полковой школы 455-го стрелкового полка.

Сражался в Цитадели на участке Брестских ворот и Белого дворца. В ночь на 2 июля вместе с

группой товарищей выбрался из крепости. С боями отходил на восток. В конце июля был схвачен

гитлеровцами, Был членом подпольной антифашистской организации в концлагере «Феддель». В

декабре 1943 года вместе с Иваном Мельником проник е трюм шведского торгового парохода

«Ариель». Иван Мельник умер. Романова, потерявшего сознание, выгрузили в порту Гетеборг.

При помощи шведских друзей он связывается с советским посольством и в 1944 году

возвращается на Родину.

В настоящее время А. Д. Романов - старший инженер в проектном институте

«Гипрострой-материалы» города Москвы. Член КПСС. Награжден орденом Красного Знамени и

медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 19411945 гг.».

Шёл 1941 год. Зловещая тень фашистской свастики уже затмила солнце над многими странами

Европы.

Возомнив себя Наполеоном, бесноватый ефрейтор решил в молниеносной войне покончить с нашей

Советской страной, уничтожить лучшую часть нашего народа, а оставшихся сделать рабами.

Весной 1941 года фашисты подтягивали к границе нашей Родины полчища убийц и огромное

количество военной техники.

Мы - солдаты гарнизона Брестской крепости - слышали в мае и в июне, как гудят на той стороне Буга

моторы, видели, как там из-за маскировочных сеток и насаждений поднимаются тучи пыли.

Чувствовалось что-то неладное.

455-й стрелковый полк (командир полка майор Я. А. Лицыт), в полковой школе которого я учился до

марта 1941 года, дислоцировался в Березе-Картузской. В марте полк был переведен в Брест.

К этому времени я уже окончил полковую школу (начальник школы - капитан С. В. Пашинин, политрук

- Шулико (Политрук А. М. Шулико в обороне крепости не участвовал. В настоящее время живет и

работает в Одесской области). Мне присвоили звание сержанта и оставили в школе командиром

отделения в пулеметном взводе лейтенанта Д. П. Киреева. Еще в Березе-Картузской я был избран

секретарем комсомольской организации, а в мае 1941 года меня приняли в члены ВКП(б).

Вечер в субботу 21 июня выдался тихий, ласковый и теплый. Сидя на скамьях среди деревьев, мы

смотрели кино «Цирк».

А в это время на той стороне Буга враг наводил на крепость тысячи орудийных стволов, подвешивал

бомбы к бомбардировщикам и приводил в боевую готовность штурмовые группы гитлеровских

головорезов...

Позже обычного пропела труба сигнал «Отбой-отбой...» Уснули солдаты, а на рассвете 22 июня

проснулись в огненном вихре расплавленного свинца и железа, среди страшного грохота и

душераздирающих криков. Схватив пистолет, чью-то винтовку и обмундирование, закричав: «В

ружье!», я нырнул в бушевавший пламенем коридор, к лестнице, и тут же был сбит взрывной волной.

Выпрыгнув в окно со второго этажа в сторону, противоположную от обстрела, я скатился по довольно

крутому берегу к реке, недалеко от моста. Вода в Мухавце кипела от бомб и осколков. В разных позах

лежали убитые. Прижимаясь к обрыву, сидели раненые... полураздетые и безоружные (одеться не

Придя немного в себя, выдернув из ноги первый осколок - к этому времени уже не чувствовалось

страха: злоба и какое-то озверение владели мною, - пополз я под обрывом Мухавца вниз по течению

и стал собирать в одно место всех, кто мог двигаться. Собрав человек 50-55, я еще не знал, что

предпринять дальше, и вдруг увидел, что от Трехарочных ворот к нашей группе бежит

лейтенант-коммунист Аркадий Ногай (Командир минометного взвода полковой ; школы 45-го

стрелкового полка младший лейтенант А. М. Ногай проживает в Днепропетровской области) -

командир минометного взвода нашей школы. Это был человек с железной волей и удивительным

хладнокровием.

Опаленный, с обгоревшими руками, в прожженной, окровавленной гимнастерке, он подбежал к нам

и тут же скомандовал: «Командиры, ко мне!» Я сразу ощутил прилив сил. К нему подползли сержант

Автономов, старший сержант Колтаров (или Котляров хорошо не помню) и я.

Разбив солдат на три группы, Ногай приказал группе Автономова и моей, не дожидаясь окончания

оружие и боеприпасы и вернуться обратно. Группе Котлярова было приказано сооружать из дров и

бревен (рядом находилась наша столовая, и здесь, на берегу Мухавца, лежало топливо) средства

переправы для нас и добытого нами оружия и боеприпасов.

По пути в склад пришлось несколько минут отсиживаться в какой-то дыре под валом: над нами

пикировали вражеские бомбардировщики. Здесь мы наблюдали такую картину: по центральной

дороге к мосту через Мухавец несся на предельной скорости, лавируя среди взрывов и воронок,

мотоцикл с коляской.

В коляске сидел седовласый, в кожаной куртке генерал. Это был командир 42-й стрелковой дивизии

генерал-майор Лазаренко (Командир 42-й стрелковой дивизии, член ВКП(б) И. С. Лазаренко

участвовал в боях в районе Бреста. Сражался на разных фронтах Великой Отечественной

войны. Погиб 25 июня 1944 года у деревни Холмы, Могилевской области. Посмертно удостоен

звания Героя Советского Союза). Я не мог ошибиться, так как видел генерала, его заместителя

полковника М. Е. Козыря и начальника политотдела дивизии полкового комиссара Богатикова (И. Н.

Богатиков погиб 9 октября 1942 года под Волгоградом0. несколько раз на совещании отличников

боевой и политической подготовки и в штабе дивизии, где я бывал по комсомольским делам, получал

из рук генерала Почетную грамоту. Мотоцикл нырнул в смерч огня и пыли... что было с ним дальше, я

не знаю. Но крики: «Смотрите, генерал в крепости!» - удесятерили наши силы.

В ту же минуту мы увидели, как, размахивая наганом и стреляя на бегу, к Цитадели бежал лейтенант.

Несколько раз над ним проносился фашистский истребитель, решеча землю пулями. Потом

раздался взрыв - лейтенант упал. Узнать его было невозможно - лицо превратилось в окровавленную

массу. Но в кармане гимнастерки мы нашли партийный билет: это был лейтенант Дмитрий Киреев.

В горящем складе решительно действовал Александр Автономов. Ныряя в пламя в дымящейся

гимнастерке, он выбрасывал оттуда винтовки, пулеметные коробки, ящики с патронами. Вместе с ним

мы вытащили четыре «максима».

В ожидании нашего возвращения бойцы группы Котлярова, несмотря на бомбежку, переплывали на

связанных бревнах к противоположному берегу. С помощью этих бревен нам удалось переправить

два «максима» и другое оружие; из 55 вернулось нас только 9 человек, израненных и окровавленных.

Значительная часть добытого нами оружия утонула в реке.

Лейтенант Ногай ожидал нас под Трехарочными воротами. Там к этому времени собралось больше

сотни бойцов из разных подразделений. Были и командиры, в частности командир стрелкового

взвода лейтенант Попов.

Часть этих людей во главе с Ногаем под разрывами снарядов и бомб перебежками пересекла Цент-

ральный остров и вышла на берег Буга, где вскоре и произошла рукопашная схватка с гитлеровцами.

Бой был неравным, коротким и жестоким. Берег Буга у моста, ведущего к Тереспольским воротам,

мост и дамба были усеяны вражескими трупами.

Теснимые превосходящими силами фашистов, откатывая пулемет, мы на бегу отстреливались.

И здесь я впервые на практике увидел прием штыкового боя. Прыгнув откуда-то сбоку и сделав

глубокий выпад, Александр Автономов сразил фашиста; мгновение - и от удара прикладом в лоб

падает другой; третий бросился бежать, но, сделав два широких прыжка, Автономов вонзил ему штык

между лопаток.

Так он спас меня от смерти. Впоследствии мне и самому пришлось не раз использовать прием

Автономова.

Когда штурмующие части фашистов ворвались на Центральный остров, остатки нашей группы и бойцы

из разных подразделений заняли круговую оборону в полуразрушенном здании Белого дворца и за

его оградой.

Внизу ограда была бетонная, с железными прутьями. Она послужила нам хорошим бруствером.

В этот момент грянуло громовое «ура». Из помещений 84-го полка в гущу фашистов врезались наши

бойцы. Ошеломленные враги бросились в разные стороны: одни обратно к Тереспольским воротам,

другие - в сторону Трехарочных.

По убегающим с перекрытия Белого дворца строчили наши пулеметы. За одним из них лежал

сержант Тимофей Гребенюк.

Очень скоро атака возобновилась... Затем вторая, третья...

Захватив во время первой атаки клуб 84-го полка и укрывшись там, фашисты поливали территорию

пулеметным дождем.

Ногай приказал бить по зданию из пулеметов. В первый же день пришлось немало драться

врукопашную.

На рассвете 23 июня человек 6 бойцов, в том числе и я, поползли собирать у убитых немцев оружие и

к Мухавцу за водой.

На берегу попали под пулеметную очередь фашистов, трое погибло. Пришлось отползать.

Одному из бойцов, очевидно разрывной пулей, вырвало всю нижнюю часть лица. Обливаясь кровью,

без перевязки, он продолжал отстреливаться.

А на второй день, когда фашисты предприняли танковую атаку и мы пытались подбить танки

пулеметным огнем, я видел этого бойца еще раз. В это время у Трехарочных ворот, в подвале

столовой и нескольких отсеках казарм сражались в основном наши курсанты под командованием

лейтенанта Попова.

Когда вражеский танк мчался через Мухавецкий мост, боец с разбитой челюстью бросился на дорогу с

ручным пулеметом и открыл по машине огонь. Танк мчался на него, а он, не двигаясь» с места, бил

короткими очередями...

Над ним прогрохотала стальная махина, а он... так и не сдвинулся с места.... К нему бросился

лейтенант Попов, но, видимо, герой уже не нуждался в помощи... Попов плакал.

Видели мы и еще один самоотверженный поступок. Вражеские автоматчики перебежками

приближались к казармам. Их поддерживал огнем пулемет, строчивший по окнам, не давая нашим

возможности высунуть головы.

Вдруг из оконного проема второго этажа метнулась фигура бойца. В три прыжка он оказался около

вражеского пулемета. Короткая схватка, и пулемет уже строчил в спины фашистских автоматчиков.

Это было утром двадцать четвертого, когда фашисты предприняли очередную атаку у моста около

Трехарочных ворот и когда часть вражеских автоматчиков прорвалась на Центральный остров.

Уже давно снаряды вражеской артиллерии искрошили массивную чугунную ограду Белого дворца,

превратили в щебень и пыль бетонное ее основание. Окутанные багровым облаком дыма и пла-

мени, горели развалины. Казалось, уже ни одно живое существо не уцелело в этом огненном вихре...

Но так только казалось. Серо-зелеными волнами одна за другой катились на дворец атакующие

вражеские цепи и, оставляя на пути десятки убитых и раненых, откатывались назад. Прямо из

огнедышащих развалин бросались врукопашную на врага защитники крепости.

Во время одной из атак у стены дворца, обращенной к Холмским воротам, закрепились фашистские

пулеметчики. Надо было их уничтожить, а пулемет захватить, так как своего оружия у нас уже почти не

Выполнить это задание должны были Гребенюк, я, курсант Перепелюк и еще двое красноармейцев,

фамилии которых не помню.

Не так-то просто было подобраться к вражескому пулемету: все подступы простреливались, да так,

будто вокруг летал свинцовый рой. Поэтому мы стали пробираться туда по обломкам рухнувшего во

многих местах перекрытия 2-го этажа дворца. И вдруг - провал в перекрытии шириной не менее двух

метров преградил нам путь. Внизу пылал огонь. Если бы было где разбежаться, можно было бы

перемахнуть огненную пропасть, но места для разбега не было.

Один из бойцов нашей группы, присев на корточки, рывком бросился вперед и вверх. Но в следующее

мгновение вместе с исковерканной обвалившейся балкой он исчез в провале.

- Ну, - прохрипел Гребенюк, - не гореть же нам здесь без толку.

И он вопросительно глянул на меня.

- Сейчас попробую, - ответил я. - Только вы подбросьте меня.

Стал на винтовку, как становятся на трамплин пловцы перед прыжком в воду, придерживаясь за

плечи Гребенюка и Перепелюка.

- Раз, два, три!

Подброшенный товарищами, я перелетел через провал. Мой «акробатический номер» был не совсем

удачным. Ободрав при падении кожу на коленях и больно стукнувшись раненой рукой, я чуть не

полетел в огонь. К счастью, успел удержаться за острые камни полуразрушенной стены.

Лежа на стене, увидел на внешней ее стороне внизу вздрагивающий конец ствола вражеского

пулемета.

Мне не видно было, сколько фашистов скрывается под нависшей глыбой. Решил прыгнуть на ствол

пулемета. От толчка фашистский пулеметчик не удержит рукояток пулемета и на какой-то миг

растеряется от неожиданности. А мне это только и нужно.

Беру автомат на изготовку, прыгаю... Лязг железа о камни, вопли фашистов. Ожесточенно строчу из

автомата...

Через несколько минут из фашистского пулемета я вел огонь по захватчикам.

На труднейших участках боев - на этажах казарм, у Трехарочных ворот, в подземельях, у ограды

Белого дворца - многие видели смуглого, худощавого и удивительно спокойного человека.

- Ну как, ребята, жарко? - спрашивал он. - Держись, проучим эту сволочь. - И сам бросался в атаку или

ложился за пулемет. А «жарко» было иногда до такой степени, что плавился даже кирпич.

Когда 15 лет спустя во время одного из выступлений я встретил П. П. Кошкарова, его лицо показалось

мне очень знакомым. Мы разговорились, вспомнили несколько боевых эпизодов. У меня не

оставалось больше сомнений: тот смуглый, удивительно спокойный человек был не кто иной, как

политрук Петр Павлович Кошкаров,

Лейтенант Ногай - человек с железной волей и какой-то сатанинской выдержкой. Весь обгорелый, с

перебитой правой рукой, он не один раз водил бойцов в атаки, стреляя из пистолета левой. Даже в

страшные минуты он умел шутить. Когда курсанту Кормщикову пробило нос пулей, Ногай сказал: «Ну,

брат, теперь ты будешь жить сто лет: смерть у тебя на носу была, но ей не понравилось, и она ушла».

27 июня, лежа среди трупов и раненых в подземелье Белого дворца, истекая кровью, Ногай приказал

Гребенюку с группой бойцов пробить кольцо блокады, любыми средствами достать оружие или же,

вырвавшись из крепости, попросить подкрепления у своих в Бресте (мы не знали, что в Бресте наших

войск уже нет).

Трудно достались нам какие-то сотни метров от Белого дворца до Мухавца: из 27 человек мы

потеряли 20, и лишь ночью на 29 июня, лавируя среди трупов, переплыли Мухавец метрах в 150-200

от моста, вверх по течению.

На противоположном берегу реки в зарослях камыша и лозняка мы обнаружили узкий сводчатый

проход, ведущий в подземелье.

Видимо, это был вентиляционный штрек. Абсолютно темный коридор в начале вел на подъем, потом

под уклон и оканчивался сводчатым тесным помещением с тремя амбразурами, выходящими на

дорогу, ведущую к Центральному острову.

Наблюдая в амбразуры за дорогой, мы увидели быстро передвигавшихся немцев. Они спешили.

Трудно пропускать мимо себя врага, причинившего нам столько зла. И хотя был у нас только

потрепанный пулемет и очень мало патронов, мы, с разрешения Гребенюка, открыли по колонне

фашистов огонь, перебив не один десяток гитлеровцев.

Стрельба продолжалась более двух часов. Мы - Гребенюк, Автономов, Носов, я и еще два товарища,

фамилии которых не помню, - отползли в глубь подземелья, ожидая схватки под землей. Но фрицы

«стеснялись» лазить в подземелья: благо там с ними не обнимались.

Под покровом ночи 29 и 30 июня мы ползали по крепости в надежде достать оружие, но все попытки

были тщетны. Усеянная трупами территория представляла собой дымящиеся руины, но продолжала

сражаться. Это была тяжелая разведка: за камнями и кустами притаился враг.

Не достав оружия и боеприпасов, мы решили выполнить хоть вторую часть приказа: вырваться в

город и попросить подкрепления. Я предложил снять обмундирование с убитых фашистов и,

переодевшись в него, попробовать выйти.

В подземелье мы брились осколком битого стекла, замазывали кровь на одежде грязью и

пережеванным камышом. Поскольку раньше я изучал немецкий язык, то стал учить своих товарищей

необходимым немецким словам.

В ночь с 1 на 2 июля вышли из подземелья и пошли открыто. Надеялись на ночь, на войну, на

суматоху и на дерзость. В одном месте нас попробовали остановить: «Хальт, пароле?» Из немецкого

же автомата пришлось уничтожить часового.

Потом пришлось бежать среди немцев же, орущих «алярм» (тревога) и беспорядочно стреляющих.

Четверых немцев по дороге прикончили штыками-кинжалами. Так в середине ночи 2 июля мы

оказались вне крепости...

Побывав в 1959 году в замечательном и родном Бресте, в Цитадели над Бугом, чувствую, что оставил

там частицу своего сердца... Впечатления от посещения мест боев в крепости, которой я не видел с

1941 года, не поддаются описанию. Перемешались чувства горя, горечи и гордости за наших

замечательных советских людей, за героических воинов нашей армии.

Эти стихи в какой-то мере отражают мои чувства :

Приходилось ли быть тебе там,

Где в пожарах военных лет

Ты в атаки бросался сам,

Оставляя кровавый след?

Где ты полз под огнем врага,

Полз навстречу ему, не назад!

А вокруг - огневая пурга...

И предсмертный товарищей взгляд.

Где глоточек воды речной

Стоил жизни, и не одной,

А солдатский сухарь ржаной

Был несбыточной мечтой.

Где ты юношей в двадцать лет

Стал за сутки морщинист и сед...

И где, помнишь, тебя не раз

Твой товарищ от смерти спас.

Где пробитое знамя полка

Из руин на солдатских штыках,

Развеваясь, взлетало ввысь!

И где насмерть стоять мы клялись.

Сила страшная тянет туда

Через версты и через года...

Ран души не изгладится след, -

Сколько б ни жил ты после лет.

Там, - куда бы ни сделал ты шаг,

Видишь след жесточайших атак,

И от вида пробоин рваных

Чуешь боль незажившей раны.

Вот в зеленом налете патрон...

Из груди вырывается стон.

Вот огнем исковерканный штык

Отзывается в сердце, как крик.

Вот израненный пулями свод,

Будто в злобе оскаленный рот...

И речная вода здесь течет,

Будто с кровью смешанный пот.

А из тихих прибрежных кустов

Явью слышится клятва:

«Готов За тебя до конца я стоять,

Мой народ, моя Родина-мать!»

И идет по следам за тобой

Безымянный, безвестный герой.

Окровавлен, израненный весь,

Он незримо присутствует здесь.

«Не забудь, не забудь! - он твердит,-

Человечества враг не добит:

Бредят новой кровавой войной,

Кто нажился на крови людской,

Кто руками чужими создал

Миллиардный себе капитал.

Не забудь, не забудь, не забудь!

Будь готовым и бдительным будь!»

ОФ МГОБК, оп. 455, д. 29, лл. 323.

http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/Romanov.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

\\Во время артиллерийской подготовки 34-я немецкая пехотная дивизия нанесла большие потери нашей 22-й танковой дивизии, размещавшейся в южном военном городке Бреста в 2,5—3,5 км от государственной границы. Этот городок находился на ровной местности, хорошо просматриваемой со стороны противника. Артиллерийский огонь по городку и последовавшие затем налеты авиации оказались для дивизии, как и для остальных войск, неожиданными. Погибло и получило ранения большое количество личного состава и членов семей командного состава. Этому способствовало скученное расположение частей дивизии. Красноармейцы размещались в общежитиях, спали на 3—4-ярусных нарах, а офицеры с семьями жили в домах начсостава поблизости от красноармейских казарм. От ударов артиллерии и авиации дивизия потеряла также большую часть танков, артиллерии и автомашин, больше половины всех автоцистерн, мастерских и кухонь. От огня противника загорелись и затем взорвались артиллерийский склад и склад горюче-смазочных материалов дивизии.

С началом артиллерийского налета командир дивизии генерал-майор В.П. Пуганов по разрешению находившегося в дивизии начальника штаба 14-го механизированного корпуса полковника И.В. Тутаринова объявил боевую тревогу и приказал частям изготовиться для следования в назначенный по плану прикрытия район Жабинка. Командиры частей, как только артиллерийский огонь противника начал затихать, приступили к сбору людей, танков и автомашин. Для обеспечения сбора дивизии к р. Буг были выброшены дежурные моторизованные и танковые части.

С 6 до 8 часов части 22-й танковой дивизии под огнем противника беспорядочно переправлялись через р. Мухавец по мостам юго-восточнее Бреста и у Пугачеве, стремясь возможно быстрее выйти по Варшавскому шоссе и по грунтовой дороге севернее железной дороги в район Жабинка. Те подразделения дивизии, которые не имели танков и оказались без автомашин, под командованием заместителя командира дивизии полковника И.В. Коннова направились через Пугачево на Радваничи, имея в виду от Радваничи повернуть в северном направлении на Жабинка. Это были подразделения мотострелкового и артиллерийского полков, пешие подразделения танковых полков, а также отдельные части и тыловые подразделения дивизии. Личный состав их следовал на Радваничи пешком, причем многие солдаты из числа вновь призванных не имели оружия. Значительная часть артиллерии дивизии была уничтожена огнем противника или из-за отсутствия средств тяги осталась в парках. Вместе с военнослужащими на Радваничи отходили и семьи офицерского состава.

В первые же часы войны погибли заместитель командира 22-й танковой дивизии по политической части полковой комиссар А.А. Илларионов, заместитель командира дивизии по технической части военинженер 2 ранга Е.Г. Чертов и был тяжело ранен командир 44-го танкового полка майор Н.Д. Квасс.\\

http://www.rkka.ru/oper/4A/ch5.htm

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Виктор Андреевич Рожнятовский.

С верой в победу

В июне 1941 года — капитан. Первый бой принял 22 июня, в дальнейшем сражался на 4-м Украинском фронте.

Награжден четырьмя орденами и четырьмя медалями.

Член КПСС.

В настоящее время — полковник запаса. Ведет большую общественную работу. Живет в Харькове.

Осенью 1940 года я получил назначение в город Брест. Об этом городе много слышал и читал. Он представлялся мне каким-то особенным. Я хорошо знал, что такое граница. Около шести лет служил на Дальнем Востоке, не раз бывал на полевых поездках вдоль государственной границы в Приморском крае, участвовал в боях у озера Хасан. По опыту Дальнего Востока знал, что полевые войска располагаются на некотором удалении от границы. [188]

Итак, еду. Настроение хорошее. Радуюсь тому, что поезд прибывает утром. Думалось, что Южный городок находится километрах в 10–20 от города, и я успею ознакомиться с Брестом, а к вечеру прибыть к месту назначения. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что Южный городок совсем рядом.

Близость границы требовала повышенной бдительности. Мы, офицеры штаба 22-й танковой дивизии, понимали обстановку и делали все от нас зависящее, чтобы повысить боевую готовность частей. Была составлена документация выхода по боевой тревоге и доведена до личного состава. Полки проходили обучение в подвижных лагерях.

Помню, в одной из разведывательных или оперативных сводок, полученных незадолго до начала войны, говорилось, что немцы мобилизовали все лодки, имеющиеся у местного населения приречных районов, стягивают их ночью к берегу и маскируют. Говорилось и о том, что они усиленно строят деревянные плоты по побережью Западного Буга.

Я, как начальник оперативного отделения, докладывал командиру дивизии содержание сводок. И однажды пытался высказать свои соображения. Было бы целесообразно с профилактической целью, не нарушая хода боевой подготовки, вывести дивизию и расположить лагерем на некотором удалении, в условиях, где можно быстро изготовиться к бою.

Генерал дал мне понять, что свои соображения я могу оставить при себе. Тогда, в период культа личности, не принято было высказывать мнение по таким вопросам.

Все осталось по-старому. Больше того, один из полков к 21 июня возвратился из лагерей. Таким образом, 22 июня все подразделения дивизии были на месте.

Никто из нас не знал, когда начнется война. Между тем почти каждый день приносил нам какую-нибудь неприятную новость, которая напоминала о близости врага. По ночам появлялись подозрительные лица, наблюдавшие за жизнью в городке, за расположением объектов. Каждая новая оперативная или разведсводка говорила об усилении активности гитлеровцев на границе.

В частях дивизии улучшили воспитательную работу. Объявили решительную борьбу с болтливостью. Чаще обычного стали проверять несение караульной службы и службы [189] суточного наряда. В этом участвовали не только командиры частей и подразделений, но и командиры штаба.

Я в клуб не пошел. Занялся проверкой суточного наряда. Двор опустел. Долго я стоял у ворот и смотрел в сторону границы. Деревья не закрывали обзор горизонта. Там вероятный противник...

Поднялся очень рано — часа в три утра. Нужно было собрать командиров для поездки на полигон, проконтролировать выезд частей. Одевая гимнастерку, услышал отдаленный гул, но гимнастерка в это время закрывала уши, и я подумал, что ослышался. Только успел ее одернуть, как грохот разрывов потряс городок. Штукатурка посыпалась на голову, воздух наполнился смрадом гари и дыма — дышать стало трудно. Прекратилась подача воды. Дверь перекосилась, и я с трудом открыл ее. Выскочить из подъезда трудно. Разрывы снарядов слились в сплошной гул. Осколки засыпают выход. Но и медлить нельзя. Уловив небольшие паузы между разрывами, короткими перебежками направился к штабу.

Из-за Буга артиллерия вела прицельный огонь...

Утро выдалось безветренное. Дым рассеивался медленно. На северной окраине Южного городка в небо взметнулся столб черного дыма. Он поднялся на 200–300 метров — горел склад горюче-смазочных материалов. Взлетел склад боеприпасов.

Часовой склада ГСМ, пренебрегая опасностью, не оставлял пост. Одевая на ходу снаряжение, к паркам боевых машин бежали экипажи. Густой дым поднимался над крепостью. У входа в городок я увидел начальника штаба корпуса полковника Тутаринова{33} и начальника штаба дивизии подполковника Кислицына. Они встречали прибегающих командиров и отдавали распоряжения.

Мы понимали, что немецко-фашистские войска под прикрытием артиллерийского огня организуют форсирование [190] реки. Нужно было задержать их. С этой целью к берегу Буга был выслан мотострелковый полк дивизии. Действия этого полка поддерживались огнем артполка. Как я узнал позже, мотострелковый полк встретил превосходящие силы и понес большие потери. Однако ему удалось на некоторое время остановить противника.

Подразделения по мере готовности направлялись в район сбора. Между тем обстрел продолжался с неослабевающей силой. Появились раненые, убитые. Погиб комиссар дивизии полковой комиссар Илларионов. Эта весть тяжелым ударом отдалась в сердцах бойцов и командиров. Все мы любили комиссара. Это был человек большой души. Он сочетал в себе высокую требовательность с уважением к людям. «Настоящий большевик», — так говорили о нем. И вот его не стало в первый же час войны.

В этой обстановке мужество и отвагу проявил дивизионный врач майор медицинской службы Смирнов. Под огнем врага он лично оказывал помощь пострадавшим, продолжал спасать раненых и тогда, когда на территорию городка ворвались гитлеровцы. Они захватили Смирнова в плен. Какова его дальнейшая судьба — не знаю. Но память моя всегда хранит его образ, человека мужественного, хорошего врача и товарища.

По пути в штаб был тяжело ранен один из моих помощников — старший лейтенант А. И. Мокров. Старшине-делопроизводителю удалось проскочить, и мы с ним стали решать, что брать с собой, что сжигать.

Когда необходимые документы были собраны, а все остальное сожжено, я в бронемашине разведбатальона выехал вслед за отходившими частями в район сосредоточения. На дороге горели машины, повозки. Тут и там лежали убитые. «Мессершмитты» обстреливали не только колонны, но гонялись за отдельными людьми, машинами. Но гитлеровцам не удалось достигнуть своей цели — ошеломить, деморализовать советских воинов, посеять среди них панику. Ни одного бойца, командира не видел я растерявшимся, струсившим. Напротив! Вероломство врага обозлило всех, привело в ярость. Воины скоро освоились с обстановкой. Стали наносить противнику чувствительные удары. И наша дивизия нанесла бы несравненно большие потери фашистам, если бы танки имели боеприпасы. [191]

Дивизия вытягивалась из городка. На пути река Мухавец. Как и следовало ожидать, мост под обстрелом. Противник перекрыл дорогу не только заградительным огнем. Когда танковый полк вышел к реке, он был встречен артиллерийским огнем прямой наводки и даже пулеметным огнем. В организации марша и в бою у этого моста проявил себя старший лейтенант Андрианов{34}. Заменив выбывшего из строя начальника штаба полка, он действовал смело, инициативно. Полк повернул к мосту у деревни Пугачево. Там уже кружили самолеты врага. В таких условиях наша дивизия должна была переправляться по одному мосту.

Гитлеровцы стали угрожать переправе. Капитан Проценко{35} организовал взводом танков оборону моста.

У развилки дорог я во второй и последний раз встретил подполковника Кислицына. Он держал в руках карту, на которой были показаны позиции и районы обороны частям дивизии. Над ним кружился вражеский самолет. Летчик, видимо, заметил, что это не простой регулировщик, и начал пикировать на машины и на подполковника Кислицына. Но Кислицын продолжал свое дело. Многие боевые и специальные машины в район сбора шли без командиров — их командиры были убиты или ранены. Начальник штаба [192] встречал прибывающие на дорогу машины, указывал направление и торопил проезжавших. Мне с трудом удалось доложить ему. Получив разрешение, я уехал. Через некоторое время узнал, что подполковник Кислицын тяжело ранен.

Штаб занимал свой район. Личный состав маскировал машины, рыл щели. Людей было мало, а обстановка требовала создания круговой обороны. Решительно действовал заместитель начальника разведки дивизии старший лейтенант Огородников{36}. Под огнем самолетов он организовал оборону силами личного состава общевойсковых подразделений, которые, потеряв свои части, уходили в тыл. Огородников сумел задержать их, успокоить.

Часам к девяти-одиннадцати главные силы дивизии заняли оборону, оседлав дорогу Брест — Кобрин.

Ночь мы использовали для совершенствования обороны и проведения разведки. Несколько смельчаков пробрались в Южный городок, узнали о судьбе оставшихся наших и о противнике.

23 июня утром я снова прибыл на НП командира дивизии в район Хмелево. Части готовились к нанесению контрудара. Наступило временное затишье, только со стороны Бреста доносился отдаленный гул разрывов да «юнкерсы» бомбили Кобрин и Жабинку.

Вскоре мы увидели легковую машину. Решили, что это машина заместителя командира дивизии по техчасти, и обрадовались — «в нашем полку прибыло!». Но тут заметили, что машина замедляет движение. Что бы это значило? И словно в ответ на наше недоумение, из машины высунулась голова в каске, блеснул бинокль. Машина остановилась, а затем начала пятиться назад. Так это же немецкая разведка на нашей машине! Не знаю, кто первый опомнился, но тут же прогремел выстрел из танковой пушки. Он был метким. Снаряд, прошив верх машины, прошел между головами гитлеровцев и разорвался сзади нее. Немцы выскочили. Их было четверо. Помощник начальника политотдела по комсомолу Овчаренко во главе группы бойцов пленил гитлеровцев. Те таращили глаза на танк. Им не верилось, что танк не фанерный. Это были первые наши пленные. [193]

Вслед за разведкой перешла в атаку вражеская пехота, поддержанная артиллерией. По сигналу с НП наши части устремились в контратаку и уничтожили до батальона пехоты. Оправившись от контрудара, немцы главные усилия сосредоточили вдоль дороги на Пружаны.

Правее нас действовала 30-я танковая дивизия нашего корпуса под командованием полковника С. И. Богданова. Генерал Пуганов послал меня узнать обстановку перед соседями. Нашел их в 5–6 километрах справа и сзади. Неся потери, дивизия отходила с боями. Разгоряченный, загорелый, полковник Богданов собирался менять НП, ознакомил меня со своим решением и, указав в сторону горящих танков, сказал:

— Смотри, что делается!..

Нашей дивизии, остававшейся на месте, грозило окружение. Примерно в 16–17 часов генерал Пуганов принял решение выводить людей и технику. Отход организовали в общем направлении на Березу.

В ходе напряженных боев первых дней дивизия потеряла материальную часть. А порой приходилось оставлять танки из-за отсутствия горючего. И тогда танкисты снимали пулеметы со своих боевых машин, выводили из строя пушку и двигатель и шли пешком. Но даже пешие советские танкисты были страшны врагу!

Фашистские войска двигались по дорогам. Мы шли без дорог. Сначала днем и ночью, потом только ночью. Но мы не просто шли, лишь бы идти. У нас начали появляться немецкие автоматы. Мы нападали на вражеские заставы, на тылы, на разведчиков и дозорных. Мы были усталые, голодные, но сильные духом, верили, что победа будет на нашей стороне. Эта вера укреплялась поддержкой народа, которую мы испытывали все время. Как-то в одной из деревень, около Старобина, нас пригласили в дом, покормили, предупредили об опасности и провели в обход тропами. В этой семье было два или три сына. Хорошо помню, что сыновья собирались в партизаны, и родители их не отговаривали.

На двадцатый или двадцать первый день мы вышли к своим войскам. А 22 июля, ровно через месяц после начала войны, я вместе с полковником Кононовым и старшим лейтенантом Огородниковым прибыли в Москву за получением нового назначения. [194]

http://militera.lib.ru/memo/russian/sb_bug_v_ogne/31.html

==============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Иван Иванович Воронец.

С присягой в сердце

В июне 1941 года — воентехник второго ранга, командир транспортной роты 44-го танкового полка 22-й танковой дивизии. Война застала в Южном городке Бреста. 29 июня 1941 года, будучи тяжелораненым и контуженым, попал в плен. Освобожден из плена 26 апреля 1945 года.

В настоящее время живет и работает в городе Фрунзе, Киргизской ССР.

Разные источники свидетельствовали о приближении грозного события. Подсобным хозяйством нашей дивизии заведовал некто Грушецкий. Однажды нам зачитали примечательное письмо, в котором, в частности, говорилось: «Шепните пану Грушецкому, если он сохранит тракторы и машины, как возвращусь, награжу... Скажите хлопам, я скоро вернусь и всем головы посрываю». Так писал в мае 1941 года бывший хозяин Брестской лесопилки. [201]

Однажды произошел такой случай. В наш подъезд, где на втором этаже жил генерал Пуганов, зашел человек. В это время я с лейтенантами Павлом Козиным и Дмитрием Хрулевым как раз оказался здесь, и нам этот человек показался подозрительным. Мы задержали неизвестного и отправили в особый отдел.

И что же! При обыске у него нашли холодное оружие, план размещения квартир. Квартира генерала была отмечена крестиком. На допросе диверсант признался, что он имел задание заложить взрывчатку в подвале дома.

С этого времени у квартиры генерала на ночь выставлялся пост.

А из штаба округа продолжали идти распоряжения: «Не поддаваться провокациям и соблюдать спокойствие...» «Германия не нападет, не нарушит договора...»

Я с 21 июня находился в очередном отпуске, на завтра у меня был заказан билет на поезд Брест — Москва. Вечером, возвращаясь домой с концерта самодеятельности, мы с женой строили планы поездки.

Дома, в кроватке, раскинув ручонки, спал наш Славик, ему только исполнилось полтора года, собирались показать его бабушке. Жена долго суетилась, чем-то гремела, готовясь к отъезду. Я было уже задремал.

— Ваня, Ваня! Ты только послушай, что это? — слышу сквозь сон испуганный голос жены и мгновенно вскакиваю. В открытое настежь окно ворвался густой, рокочущий гул множества моторов, похожий на гул самолетов, летящих на большой высоте. Спустя некоторое время все стихло. Потушив свет, улеглась спать и жена. Конечно, в ту минуту просто невероятно было допустить мысль, что это фашистские стервятники понесли смерть на мирно спавшие города дорогой Родины.

Жуткое пробуждение ожидало нас. Отовсюду неслись дикие, неистовые крики перепуганных насмерть женщин и детей.

— Ползи в подвал! — кричу бившейся в истерике жене. Сам, схватив на руки малютку, ползком, натыкаясь на чемоданы, пробираюсь в коридор, а там — бегом в подвал.

Возвратившись, схватил охапку какой-то одежды и опять — в подвал: жена и ребенок были совсем раздеты. Откуда-то сверху неслись жалобные крики: [202]

— Люди, помогите! Спасите!

Вбегаю на второй этаж. Квартира генерала. Прямо в спальне разорвался снаряд. По счастливой случайности никто не пострадал. Дернув дверь, я увидел поспешно одевающегося генерала.

— Товарищ генерал, живы! Что же произошло? — кричу я, не зная, что говорить дальше.

— Семью в подвал! Сами в полк! — резко бросил он, одевая пистолет. — Это война, страшная и беспощадная! В рамки конфликта теперь не уложиться...

Прибежал в штаб. Там уже было еще несколько командиров. Но никого не было из холостяков, проживавших в гостинице. Оказалось, что они были кем-то закрыты снаружи. Не имея возможности выйти, командиры выбрасывали в окна свои постели и выпрыгивали на них. Некоторые, не попав на матрац, ломали ноги.

Скоро основной огонь враг перенес на казармы и боевые парки, а жилые дома теперь подвергались минометному обстрелу.

В полку увидел страшную картину: сотни людей лежали в разных позах убитые и раненые, многие из них, истекая кровью, просили о помощи. Собрав всех в местах, где можно было скрыться от огня, приступили к эвакуации раненых и стали выводить материальную часть. Все производилось под непрекращающимся обстрелом. Транспортные машины моей роты выводить не понадобилось. Они догорали, стоя на подпорках. По приказу командира полка вступил в командование сборной танковой ротой, потому что прежний штатный состав восстановить было невозможно.

Внезапно обстрел прекратился. Рассеялся едкий дым. Снова запахла цветущая, присыпанная пылью акация. С ее запахом смешивался запах гари, крови. С тех пор я ненавижу акацию, она всегда напоминает мне кошмар первых часов войны.

События разворачивались с необыкновенной быстротой. Разгорались пожары в Волынке, Вульке, Пугачево и Бресте. Оправившись от неожиданности и внезапности, части дивизии в предбоевых порядках выходили на сборные пункты. К восточной окраине Пугачево стекались пешие. Некоторые несли детей, вели раненых.

У моста через Мухавец в районе Брест-Полесский стояли [203] насмерть герои из роты лейтенанта Н. И. Пономарева. Очевидцы потом рассказывали, что там остались сожженные танки вместе с экипажами, а вокруг них трупы вражеских мотоциклистов, перевернутые орудия с убитой прислугой.

Около полудня подразделения отходили в район Жабинки. Переправа по мосту через Мухавец была сопряжена с большим риском. Как пишет в своих воспоминаниях старший лейтенант Е. Ф. Анищенков, здесь настоящий подвиг совершил старшина Иван Петров. К мосту подошли цистерны с горючим. Противник ведет огонь. Генерал Пуганов на ходу собрал командиров.

— Кто поведет цистерны?

Вперед вышел старшина Петров.

— Я поведу.

Петров сел в первую машину и на большой скорости повел ее на мост. Враг усилил огонь, но машины продолжали идти. Скоро они вышли из-под огня. И тут мы увидели, что кабина машины, которую вел старшина, вся изрешечена. Петров с трудом выбрался из нее. Он получил 6 ранений. Командир дивизии тут же объявил Петрову благодарность.

— Вы заслуживаете высокой награды, — сказал он герою, — и будете представлены к ней.

Наш отход прикрывала группа танков под командованием воентехника первого ранга М. К. Емельянова.

Моя рота заняла позиции в районе березовой рощи. Здесь появился человек в военной форме. Он интересовался, где сейчас 393-й дивизион артиллерии. Эта часть стояла в крепости, и я потребовал, чтобы он предъявил красноармейскую книжку. Неизвестный полез в карман и выронил патрон для сигнального пистолета.

— Руки вверх! — крикнул я, но он бросился в кусты. Очередь из автомата догнала его...

С рассветом на восток потянулись эскадрильи бомбардировщиков. Огня по ним мы не открывали, так как у нас были слабые зенитные средства, да и не хотели обнаруживать себя. На Брест выслали разведку, которая вскоре вернулась и доложила о продвижении большой танковой колонны и мотоциклистов. Разведку осуществил младший воентехник Михаил Косоплеткин. Ему удалось обстрелять группу гитлеровцев и взять одного. У пленного обнаружили оперативные карты, в том числе Минска, приказ Гитлера [204] от 22 июня и личные письма. Он назвался обер-лейтенантом Ф. из 135-го пехотного полка, а затем сказал:

— Гитлер швайн.

— А ты кто? — спросили у него, но он молча поводил белесыми бровями, бессмысленно улыбаясь.

Из донесения Косоплеткина стало известно, что враг бросил против нас около сотни танков и полк пехоты. Генерал Пуганов собрал командный состав, до командира взвода включительно, на совещание.

— Товарищи, наш долг, пока есть хоть один снаряд и капля горючего, сражаться за Родину. Задержим врага хоть на час — приблизим победу. Будьте готовы ко всему, возможно, к самому худшему. Но даже смерть во имя Родины — славная!

Моя рота, вернее неполный взвод, в составе 4 машин, получила задачу оборонять от просочившейся в тыл вражеской пехоты машины штаба, политотдела дивизии и остатки тылов.

Бой был скоротечный, на встречных курсах и на открытой, ровной местности. В нем наши бойцы и командиры проявили чудеса храбрости, выдержки и хладнокровия. Особенно отличился командир роты лейтенант Михаил Рыльский{40}. По приказу генерала Пуганова он с четырьмя танками прикрывал отход дивизии из района Жабинки. Но к вечеру получил приказ присоединиться к основным силам в районе аэродрома, где к этому времени уже гремел бой. Рыльский с ходу обстрелял два бронетранспортера и четыре танка, на которых сверху были красно-белые полотнища (для опознавания с воздуха). Танк Рыльского был подбит. Михаил вскочил на корму проходящей двадцатьшестерки, застучал по башне. Люк открылся, и он прыгнул в него. В танке сидел начальник штаба полка майор Сенкевич{41}. Он дал Рыльскому место у пушки. Впереди были видны два танка. Сенкевич, заряжая, говорил:

— Не волнуйся, Миша.

Рыльский выстрелил.

— Молодец, — похвалил Сенкевич. — Хорошо подбил одного. Давай второго... [205]

Накал боя нарастал. И здесь произошло непоправимое. Когда танки устремились на врага, на тылы дивизии налетели «юнкерсы». Загорелись штабные машины, и среди них автобус, в котором хранилась часть спасенных документов, денежный ящик и святыня части — боевое знамя. Туда, к автобусу, бросились люди. Кажется, это были старший лейтенант Кречетов{42}, Юсаненко{43} и капитан Полховченко. Но было уже поздно. Машины — в огне, а рядом весь обгоревший младший лейтенант. Из-под его горящего обмундирования на груди виднелись только остатки знамени...

Так бились, а если надо, погибали советские танкисты за Родину. [206]

http://militera.lib.ru/memo/russian/sb_bug_v_ogne/33.html

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Михаил Иванович Кудрявцев.

В первых атаках

В июне 1941 года — капитан, командир 1-го танкового батальона 44-го танкового полка 22-й танковой дивизии. Война застала в Южном городке Бреста.

15 июля 1941 года, будучи раненым, обессиленным, захвачен в плен. В 1944 году за антифашистскую пропаганду брошен в Нюренбергскую тюрьму, затем — в карательный лагерь Флоссенбург. Освобожден в 1945 году.

Награжден орденом Красного Знамени и двумя медалями.

Член КПСС.

В настоящее время живет и работает в Киеве.

Беспокойно было у меня на душе вечером в субботу, 21 июня. Мы знали о подозрительной возне немцев на границе, и перед сном меня волновали какие-то неясные предчувствия.

22 июня. Проснулся от грохота. Вскочил и глянул в окно. Все стало ясно. Уже горело бензохранилище, горели парки, где находилась вся техника. Рвались снаряды, и по всем направлениям слышалась сильная канонада. [195]

Жена — Любовь Васильевна — оказалась рядом со мной. Помню, я сказал:

— Началось!

— Что началось?! — вся дрожа, спросила она.

— Война!

Тем временем я натянул обмундирование и стал искать пистолет: его не оказалось под рукой. Кто-то со стула, где он обычно лежал, переложил на стол. На поиски ушло 2–3 минуты, но мне показалось, что прошла целая вечность. Не простившись с женой, отцом, который у нас тогда гостил, и дочкой, я с пистолетом в руках выскочил на улицу.

Фашисты пытались артиллерийским огнем отсечь дома командного состава от парков с боевой техникой. Они поставили огневой вал перед домами. Не взирая на это, командиры все время бежали вперед. Перебегая от воронки к воронке, я преодолел заградительный огонь и прибежал в парк. Боевые экипажи, кто остался в живых, были уже на месте и выводили танки на сборные пункты: первый из них находился в районе танкодрома — стрельбище, второй — на шоссе между Брестом и Южным городком.

На ходу отдавая распоряжения, я успел заметить, что воентехник первого ранга П. А. Андреев ранен. Вся рука у него была в крови, но помочь ему ничем не мог: не было ни одной минуты свободного времени. Да и сам Андреев не стоял на месте. Несмотря на сильное ранение, он продолжал руководить выводом танков из парка. Это был боевой командир. Хорошую закалку получил в Испании и теперь в сложной обстановке не растерялся. В значительной степени благодаря его распорядительности нам удалось вывести 16 танков. К сожалению, какова его дальнейшая судьба, не знаю.

На сборном пункте, кроме наших машин, собрались танки и других батальонов. Здесь я встретил своего командира полка майора И. Д. Квасса. Экипажи накручивали пружины пулеметных дисков: по приказу в обычное время пружины должны были быть ослаблены. Этой работой руководили командиры рот Прохватилов{37} и Зотов. Меня позвал к себе майор Квасс:

— Капитан Кудрявцев!

— Есть! [196]

— Приказываю батальон вывести на границу южнее крепости, уничтожить противника, прорвавшегося через государственную границу, тем самым прикрыть выход полка в район сосредоточения (село Хмелево, северо-восточнее Жабинки) и дать возможность эвакуировать семьи из Южного городка и крепости. Сборный пункт после боя вашему батальону — южная окраина деревни Вулька.

Это был первый боевой приказ. Повторив его, я начал действовать. Собрал командиров, отдал им приказ в том же духе, только конкретно поставил задачи командирам рот. К этому времени пружины на дисках были накручены, и батальон готов к бою.

Противник вел интенсивный огонь по крепости, Северному и Южному городкам. Слышался сильный бой на самой границе.

Итак, батальон в числе первых пошел защищать Отечество!

Боевые экипажи, командиры хорошо подготовлены, так как весь состав участвовал в боях в Финляндии, был, что называется, обстрелян. Правее меня — река Мухавец, левее — какой-то наш танковый батальон{38}.

Пройдя Вульку и Волынку, батальон на линии шоссе развернулся в боевой порядок и здесь встретил первые цепи противника. Это были автоматчики с противотанковыми пушками легкого типа. Они открыли ураганный огонь. Но автоматчики для нас были не страшны, и скоро нашим пулеметным огнем большинство из них было уничтожено, а уцелевшие откатились к самой границе и рассеялись в кустах. Но тут от реки Мухавец противник открыл огонь по правому флангу батальона. Несколько танков загорелось, в том числе танк командира роты Н. И. Зотова.

Почти совсем рассвело. Фашисты теперь нащупали нас и открыли прицельный огонь из-за Буга. Больше всего, конечно, меня беспокоил фланговый огонь противотанковых орудий. В такой обстановке перестроить батальон не было возможности. Подаю команду: «Делай, как я!» Танки повернули за мной и вышли на промежуточный рубеж к деревне Волынка. Но не все вернулись на этот сборный пункт. [197]

Некоторые уже в первой атаке отдали жизнь за Родину. Не было и командира роты Зотова.

Между тем гитлеровцы начали новое сосредоточение перед фронтом батальона. Сборный пункт подвергся сильному обстрелу. Уже под огнем мне удалось отдать приказ — уничтожить сосредоточившегося противника. Танки устремились во вторую атаку, ведя орудийно-пулеметный огонь с коротких остановок.

Мой танк вырвался на шоссе. Пересек его. И вдруг что-то встряхнуло машину. Она резко остановилась. Потянуло гарью. Подбита! Тут уж раздумывать не приходилось. Ведь Т-26 работал на авиационном бензине и обычно вспыхивал факелом. Вместе с экипажем выскочил из машины. Остановил рядом проходивший танк, пересел в него. И вновь нам удалось частично уничтожить, частично рассеять врага. Для приведения себя в порядок батальон отошел на сборный пункт. И опять не все танки вернулись.

Никаких сведений о наших частях не поступало и приходилось действовать самостоятельно. Хотя в душе надеялся и ждал, что вот-вот кто-нибудь придет на подмогу, но никто не появлялся. А противник все усиливал нажим. Теперь его сосредоточение было замечено в направлении Бреста. Отдаю приказ уничтожить гитлеровцев, что сосредоточились южнее города.

Начали третью атаку. Противник был рассеян, и мы вышли к Мухавцу. И тут увидели, что по реке плывут лодки, полные гитлеровцев. Сколько было лодок? Некогда было тогда считать. Я понял лишь, что это вражеский десант. Он направляется, чтобы отрезать крепость от Бреста.

Около меня в ту минуту находилось четыре танка. Подаю команду, и все танки открыли пулеметный и артиллерийский огонь. Это был мощный и внезапный удар.

А противник буйствовал, наращивал огонь по крепости и Южному городку, в котором уже слышалась пулеметная стрельба.

На месте, откуда мы начинали первую контратаку, никого не застали. Принимаю решение с уцелевшими танками отходить в район сосредоточения дивизии — Хмелево — Жабинка.

Путь отхода лежал мимо жилых домов, которые теперь обстреливались вражескими пулеметчиками. Мне хотелось хоть на минутку заглянуть к своим, проститься. Поставил танк у дома. Вылез через нижний люк и пробежал прямо в подвал. Здесь встретил все семьи, что жили в подъезде. Тут были и мои — жена, отец, дочка. Бледные, взволнованные, они с надеждой смотрели на меня. Но чем я мог помочь?! Только и сказал, чтобы они не выходили из подвалов и держались как можно бодрее, а мы, мол, сейчас отобьем и выручим вас.

С тяжелым сердцем оставлял я семью. Конечно, была возможность посадить всех своих в танк и увезти. Но командирский долг и совесть коммуниста не позволили так сделать, и я уехал.

23 июня дивизия стала отходить. Походная колонна, составленная из всех танков, которые находились в районе Хмелево, во главе с генералом Пугановым вытягивалась на дорогу. Впереди — головная походная застава, батальон капитана Бойцова{39}, за ним следовал наш батальон, сзади другие. В моем танке находился майор Квасс.

К этому времени Кобрин был уже занят противником, и мы находились у него в тылу. Встала задача выйти из окружения.

Внезапно на колонну налетела авиация врага, а с фронта развернутой боевой линией двигались его танки. Батальон Бойцова и мой развернулись для атаки и пошли вперед. Разгорелся встречный бой. Он был настолько неожиданным, [199] что наши задние танки, вероятно, даже не успели развернуться.

Майор Квасс приказал вести огонь с места, чтобы дать возможность задним батальонам выйти из боя. Помню, он в танке крикнул мне:

— Видишь, подбили один танк. Вести огонь по другому, который подходит к домику.

Перенесли огонь. Башенный стрелок подбил и этот. Но тут случилась беда. В нашу машину угодил бронебойный снаряд. Мне разбило голову, я загорелся, но успел выскочить из горящего танка. В это же время один из самолетов бил по нас сверху. Я бросился под танк.

Когда пришел в себя, увидел, что нахожусь метрах в пятидесяти от танка, в пшенице. Кто меня туда перетащил или я сам как-то перебрался — не помню и не знаю, сколько прошло времени. Только кругом было тихо.

С трудом поднялся с земли. Осмотрелся. На поле боя около 10 наших подбитых танков и не менее 15 вражеских. Подошел к своему танку. Но в нем внутри ничего не осталось. Все взорвалось и сгорело. Знаю, что майору Квассу не удалось выскочить.

Оборванный, черный от копоти, раненый, пошел я на восток. По пути присоединился к группе командиров и бойцов из нашей дивизии и из других частей, которые отходили от Бреста. Шли мы по Пинским болотам с боями. С каждым днем я чувствовал себя хуже. В конце концов товарищи вынуждены были нести меня на руках.

В деревне Салон решили зайти за продовольствием. Местные жители радушно встретили нас, накормили. Внезапно появилась колонна немецких войск. Мои товарищи, отстреливаясь, стали отходить в лес. Я двигаться не мог и просил их не беспокоиться обо мне, ведь я был для них обузой. Сам же пополз в овражек. Тут и схватили меня фашисты. [200]

http://militera.lib.ru/memo/russian/sb_bug_v_ogne/32.html

==============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Под мощным огневым прикрытием на западную часть Кобринского укрепления в расположение 125-го стрелкового полка проник 1-й батальон 135-го пехотного полка противника. Немецкие автоматчики вели огонь по окнам и выходам из здания полковой школы.

От их огня и попадания снарядов больше половины курсантов были убиты или ранены, остальные прыгали со второго этажа здания через окна. Батальонный комиссар С.В. Дербенев с ординарцем бросились в штаб, вынесли знамя полка, но на пути к Северо-Западным воротам крепости С.В. Дербенев погиб.

В пункт сбора через Северо-Западные ворота вышла большая часть подразделений вместе с командиром полка майором А.Э. Дулькейтом. Из крепости с боем прорвался 1-й батальон капитана Г.А. Ландышева. В казематах земляного вала Западного форта упорное сопротивление врагу оказывали бойцы 125-го стрелкового полка.

Оставшиеся в живых воины перебрались в район жилых домов командного состава, в которых проживало 175 семей. Рушились и горели дома, под развалинами гибли женщины и дети. Полураздетые, с криками метались они по двору и падали, пораженные осколками. Многие женщины и дети были захвачены в плен. До 24 июня в доме № 5 оборонялась группа бойцов под командованием капитана В.В. Шабловского.

В восточной части Кобринского укрепления оборонялся 98-й отдельный противотанковый артиллерийский дивизион. Командир дивизиона капитан Н.И. Никитин приказал грузить имущество, документы штаба и выезжать в район сбора. Перед Северными воротами образовалось большое скопление людей, машин, повозок. Лишь несколько тягачей смогли прорваться из крепости.

Большая часть дивизиона под командованием начальника штаба лейтенанта И.Ф. Акимочкина и заместителя командира дивизиона по политчасти старшего политрука Н.В Нестерчука закрепилась на валу и заняла оборону.

В ожесточенных схватках прошла неделя. Гитлеровцы прорвались к казарме. Они забрасывали наших бойцов гранатами, расстреливали из пулеметов. Погибли многие бойцы, среди них старший политрук Н.В. Нестерчук.

"В первые дни июля группа гитлеровцев, - вспоминал Н.И. Соколов, - ворвалась в казарму. Завязалась последняя рукопашная схватка. Немцы загнали нас в угол, окружили, вывели на площадь. Вскоре гитлеровцы вытолкнули Акимочкина и на наших глазах расстреляли".

Наиболее сильным участком сопротивления был Восточный форт, где заняли оборону воины разных частей. После артподготовки появились немецкие автоматчики. Несколько атак гитлеровцев были отбиты. Во время короткой передышки в ходе боя в форту появился майор П.М. Гаврилов. Он стал руководителем обороны Восточного форта. Начальником штаба был назначен капитан К.Ф. Касаткин.

Едва П.М. Гаврилов сформировал подразделения, как противник при поддержке танков предпринял новую атаку. Бойцы во главе с младшим лейтенантом Зильпукаревым выкатили орудие на открытую позицию, подбили три танка. В этом бою лейтенант был убит. "День ото дня становилось все труднее, - вспоминал С.П. Терехов, - на человека приходилось по одному сухарю в сутки, и то не всегда. Многие ели комбикорм для лошадей, всех мучила жажда..."

28 июня противник продолжил обстрел. "Русские все еще отвечали огнем на каждое неосторожное приближение к форту", - записано в донесении о взятии Брест-Литовска. 29 июня немцы дважды бомбили форт. В этот же день из форта были отправлены находившиеся там женщины и дети. Оставшиеся в живых бойцы укрылись в дальних подвалах и переходах.

30 июня младший сержант Р. Семенюк, рядовые И. Фольварков и Тарасов спрятали в каземате форта знамя 393-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона. Последние защитники во главе с П.М. Гавриловым покинули форт 12 июля.

http://www.library.by/portalus/modules/warcraft/show_archives.php?subaction=showfull&id=1096302594&archive=777&start_from=&ucat=2&

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Василий Яковлевич Сисин.

Это была явь

В июне 1941 года — лейтенант, командир огневого взвода 393-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона. Участвовал в обороне Восточного форта Брестской крепости до 30 июня 1941 года. Был пленен. Находился в лагерях военнопленных Бяла-Подляски, Хаммельбурга, Нюрнберга.

Награжден орденом Красной Звезды и медалью.

Член КПСС.

Ныне работает в совхозе «Верхний Чирчик», Ташкентской области.

Снился мне сон: по щучьему веленью наш дом движется ко мне домой, в Ташкент. А потом как задрожит, как застонет... Я проснулся. Дрожало и стонало не во сне. Это была явь. Это была война. Выскочил из дому — навстречу бежит боец. В его руках оптический прицел полевой пушки. Не успели мы с ним поравняться, как рядом разорвался снаряд, и меня сбило воздушной волной. Боец погиб. [93]

Добежал до дивизиона. Здесь бойцы уже с оружием в руках. Дежурный, начальник связи, лейтенант Домиенко раздает патроны.

Я к нему:

— За командиром машину послали?

— Сейчас только поехали шофер и старший сержант. Машина не вернулась.

Из города прибыл Сергей Шрамко, командир батареи, которая оставалась в крепости. Сбежались женщины с детьми, бойцы и командиры из разных частей и из соседней с нами транспортной роты 333-го стрелкового полка, четыре пограничника. Двое из них — в нижнем белье, мокрые, наверное, с пограничного острова. Третий все горевал, что потерял пограничную фуражку. Четвертый, в черном комбинезоне, сержант с автошколы.

Я приказал старшине выдать форму им и женщинам, которые прибежали, в чем спали. Среди женщин — военфельдшер Раиса Абакумова со старушкой матерью.

Самолеты сыпят бомбы. Зенитки стоят на валу. Мы к ним. Удалось-таки один четырехмоторный сбить, другой — задымил, задымил и с правым креном пошел на юго-восток. Дело прошлое, не знаю, что с ним стало, потому что скрылся он за крепостным валом. Сделали мы несколько выстрелов и по Московскому шоссе.

В стороне железнодорожного моста, за Бугом, висел немецкий аэростат. Домиенко говорит:

— Сисин, сбей эту колбасу.

Обстреляли аэростат, но не достали его. Хотел переместить тягачом орудие, чтобы поближе было, но в это время снаряд или бомба попали в погребок с боеприпасами. Стали рваться снаряды, и мы покинули артпарк. Из караульной палатки двое или трое спаслись. А их там было 16 человек.

Многие деревья упали, сраженные. На них были грачиные гнезда. Грачи вьются, не улетают, тоже знают родной дом.

Скоро показалась немецкая пехота. Отбили врагов. Отогнали к Мухавцу. Вода в реке будто побурела от крови.

Погиб Сергей Шрамко. Он упал у стены форта, там его и похоронили.

Опять фашисты полезли. Когда мы погнали, некоторые из них захотели укрыться в доме комсостава. Там боец Гущин [94] (он стоял на посту в артпарке еще перед первой бомбежкой) давай лупить их штыком и прикладом.

На валах, а кое-где уже внутри крепости, немцы установили пулеметы и минометы. Нашей разведке удалось нащупать их огневые позиции. Это над Северными воротами, на перекрестке дорог и на валу правее ворот. И еще за санчастью, в зеленой ограде.

Густой черный дым закрыл подступы к валам. Используя эту завесу, мы решили уничтожить пулеметчиков. Когда снимали их, лейтенант Зельпукаров с бойцами попал под огонь одного из них. Его ранило в спину двумя или тремя пулями. Но он не ушел в укрытие, продолжал руководить своей ротой. Подобравшись в дыму к вражескому пулеметчику, мы отомстили за боевых товарищей.

С утра в промежутках боя со стороны Южного городка доносилась артиллерийская стрельба, но потом ее не стало слышно.

Днем Домиенко с бойцами поймали батарейным радиоприемником сообщение Советского правительства о нападении Германии. Когда я подошел, передача кончилась и диктор начал говорить на украинском языке. По-украински я не понимал и разобрал только «Чырвоная Армия».

Установили мы счетверенный «максим» на втором этаже казармы. Из него вели огонь пограничники.

Домиенко говорит:

— Ты почему передал пулемет сержанту, мы не знаем, кто он.

А сержант-пограничник мне как-то сразу понравился, и я ответил:

— Парень он хороший, надежный.

И верно. До последнего патрона вели огонь пограничники.

Подошел майор. Я спрашиваю у Домиенко:

— Кто это?

— Майор Гаврилов, командир 44-го стрелкового полка. Командовать будет фортом. Комиссаром — политрук Скрипник. А начальником штаба — капитан Касаткин. Он уже всех на роты разбил.

Оказывается, меня назначили командиром первого взвода на правом фланге.

Дни сменялись ночами. А ночей считай что и не было. [95]

Ночи казались светлей дня. Фашисты пускали осветительные ракеты. Теперь не могу вспомнить, в какой день что происходило. Непрерывно бушевали бои.

Как-то подошли к форту два немецких танка: Вызвал меня Гаврилов:

— Надо заминировать с обеих сторон входы в казематы.

— Так мин нет.

— Придумайте. Свяжите по нескольку РГД{20}.

Посовещались мы с ребятами и действительно придумали. Связывали по 5 гранат. В две вставляли капсюли. Разберем пару булыжников на мостовой и в те ямки ручками вверх положим гранаты.

Вскоре мы услышали: «Русские, сдавайтесь. Немецкое командование гарантирует жизнь. Москва капитулировала». Листовки стали к нам забрасывать. В них карта окружения. Названы города, которые они, якобы, взяли. Мы им, конечно, не верили. Наш ответ один — не сдадимся. После этого загнали они свой броневик на вал. На нем красное полотно с белым кругом и черной свастикой. Майор Гаврилов приказал:

— Сорвать знамя. Броневик подорвать. Для исполнения возьмите с собой этого бойца.

Смотрю — стоит человек. Лицо бледное.

— Чего он такой?

— А он только что появился у нас. Ты проверь его в деле.

Боец мне и говорит:

— Во время бомбежки я спрятался в комсоставских домах. Теперь вот выбрал момент и перебежал в форт. Возьмите меня, я докажу.

Связали пять гранат проволокой, капсюли вставили. Объяснил бойцу план действий:

— Вокруг нас пулеметные гнезда. Дело надо сделать осторожно. Самое страшное гнездо около центральной дороги. Я по нему открою огонь, а ты выскакивай на вал, беги правой стороной, срывай полотно, бросай под броневик гранаты и прыгай вниз.

Нам удалось все сделать так, как планировали. Боец оказался молодцом. [96]

Обстановка усложнялась. Кончился лед. Воду из вырытых колодцев пить нельзя. Здесь 100 лет были конюшни. Кончились и сухари. Решили детей и женщин отправить к немцам, может, живы останутся. Сами же провели партсобрание — как быть? Многие тогда выводили на листках бумаги: «Прошу принять в ряды Коммунистической партии. Обязуюсь...»

Писал и я заявление. Рекомендацией нам были боевые дела.

Фашисты стали забрасывать нас слезоточивыми шашками. Мы одели противогазы и наблюдали за каждым движением противника: что он предпримет дальше? Через несколько часов гитлеровцы кричат во все горло: «Сдавайтесь! А то мы всех вас уничтожим!» Мы к этому уже попривыкали и не обращали внимания. Только очень жалели, что кончились у нас гранаты.

Однажды рано утром вызвал меня майор Гаврилов:

— Пойдешь в разведку вместе с двумя лейтенантами и младшим политруком. Необходимо узнать вражеское расположение. Надо у них нащупать слабое место. Может, прорвемся.

Я взял еще сержанта со второй батареи, и мы пошли. Заползли на вал — пулемет «максим» лежит вниз стволом, рядом сержант в черном комбинезоне. Другой боец — лицом вниз. Убиты оба.

Залег я между вытяжных труб и стал смотреть в бинокль. Вижу на валу над главными воротами около 100 фашистов. У Кобринских — тоже. За комсоставскими домами толпится их человек 30. Человек 40–60 идут в нашу сторону.

Не выдержали мои нервы, выпустил по ним весь диск. Только хотел сменить место, как что-то стукнуло меня по голове. Отбежал метров десять и, бывает же такое, подумал: «Все ли забрал?» Пилотки нет. Вернулся, взял пилотку и побежал вниз, к штабной машине. Тут и сознание потерял. Дотащили меня разведчики до каземата Абакумовой. Очнулся скоро. Лежу перевязанный. Вокруг раненые кричат в беспамятстве, стонут. Стало как-то не по себе. Поднялся. Попробовал идти — получается. Левую руку в плече никак не подыму. Наверное, об машину ударился, когда падал. Оступился на левую ногу — искры из глаз посыпались. [97] Добрался до недорытого колодца. Лег. Подошли Зельпукаров, Домиенко, бойцы. Что-то продолжают обсуждать. Слышу — о знамени и о штабных документах речь идет. Решили все это закопать. Домиенко сказал:

— Кто из нас живой останется, выкопает.

В штабе висела гимнастерка нашего начальника штаба старшего лейтенанта Овчинникова. С нее сняли орден Красного Знамени и вместе с удостоверениями, адресами погибших зарыли. Правда, не очень глубоко.

Враг обрушил на нас бомбы крупного калибра замедленного действия. Все они выли, падали, как тюк, и разрывались через 7–8 секунд. Мы стоим у стены и считаем до восьми. Одна бомба упала на левом фланге и не взорвалась. Бомбили гитлеровцы ежедневно. Правый фланг весь разрушило. Кирпичи летят, пыль, смрад, ничего не видно. Много убитых, раненых. Я был рядом с Гавриловым, Касаткиным, Домиенко, тут же бойцы — Валянник, Архипов, Вовченко. Потом Гаврилов вышел куда-то. Возвращается. В руках у него две гранаты-лимонки. Я спросил:

— Товарищ майор, что делать?

А у того на глазах слезы. Ничего он мне не ответил, повернулся и пошел в каземат.

Вскоре ворвались фашисты. Но занять весь форт не смогли. До 12 июля держалась группа Гаврилова. А самого Петра Михайловича им удалось взять только на 32-й день.

...С тех пор прошло много лет. Очень хочется побыть на местах, где жизнь разделилась надвое. Где начал считать: до войны, после войны.

Так вот после войны я узнал, что на Кобринском укреплении, кроме нашего Восточного форта, было еще два участка обороны. Один из них в районе 125-го полка и домов, где жили командиры. Второй — у восточных валов. Там дрались бойцы 98-го противотанкового артиллерийского дивизиона. Под руководством старшего политрука Н. В. Нестерчука и лейтенанта И. Ф. Акимочкина артиллеристы сдерживали натиск врага около двух недель... [98]

http://militera.lib.ru/memo/russian/sb_bug_v_ogne/13.html

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Николай Георгиевич Белов.

Горячие сердца

В июне 1941 года — полковник. С первого дня войны участвует в боях на различных фронтах.

Награжден пятью орденами и семью медалями.

Член КПСС с 1925 года.

Ныне Н. Г. Белов — генерал-майор авиации в отставке, живет в Москве.

В сентябре 1940 года в Кобрине я принял 10-ю смешанную авиадивизию.

Она еще только формировалась. Несмотря на это, к лету 1941 года все части добились хороших показателей в индивидуальной технике пилотирования, групповой слетанности, полетах в сложных метеорологических условиях, а также в огневой и штурманской подготовке.

Но если личный состав дивизии был подготовлен [167] к боевым действиям, то этого нельзя сказать о материальной части. Летно-тактические данные самолетов устарели, огневая мощь не соответствовала современным требованиям.

На участке дивизии планировалось подготовить новые аэродромы с бетонированными взлетно-посадочными полосами. Все они должны были войти в строй в июле — августе. К этому же времени предполагалось закончить перевооружение и освоить самолеты новых марок. Такие машины начали поступать в дивизию. Так, в мае 123-й истребительный авиационный полк (ИАП) получил 20 самолетов ЯК-1, 39-й бомбардировочный (БАП) — 5 машин ПЕ-2. А к середине июня в 74-м штурмовом полку (ШАП) появились два новеньких ИЛ-2. Соседняя дивизия передала в 33-й истребительный полк два МИГ-1.

Однако тренировочные полеты на поступивших машинах не производились, так как для них не было отпущено высокооктанового горючего.

Но главное было не в этом. Переучивание летного состава на новые самолеты планировалось проводить централизованным порядком. В частях делать это категорически воспрещалось.

В июне мы направили технический состав на заводы для изучения материальной части. Командированных из 74-го штурмового полка война застала на вокзале в Бресте.

Летный состав должен был ехать на переучивание в июле — августе. А пока учебно-боевая подготовка продолжалась на старых самолетах.

Полки дивизии к этому времени были выведены в лагеря при своих аэродромах. 74-й штурмовой полк — на полевой аэродром, в 4–5 километрах от границы.

20 июня я получил телеграмму начальника штаба ВВС округа полковника С. А. Худякова с приказом командующего ВВС округа: «Привести части в боевую готовность. Отпуск командному составу запретить. Находящихся в отпусках отозвать».

Сразу же приказ командующего был передан в части. Командиры полков получили и мой приказ: «Самолеты рассредоточить за границей аэродрома, там же вырыть щели для укрытия личного состава. Личный состав из расположения лагеря не отпускать». [168]

О приказе командующего ВВС округа я доложил командующему 4-й армии генералу Коробкову, который мне ответил:

— Я такого приказа не имею.

В этот же день я зашел к члену Военного Совета дивизионному комиссару Шлыкову{27}.

— Товарищ комиссар, получен приказ от командующего ВВС округа — привести части в боевую готовность. Я прошу вас настоять перед округом отправить семьи комсостава.

— Мы писали в округ, чтобы разрешили вывести из Бреста одну дивизию, некоторые склады и госпиталь. Нам ответили: «Разрешаем перевести лишь часть госпиталя». Так что ставить этот вопрос бесполезно.

Начальник штаба армии полковник Сандалов встретил меня вопросом:

— Ну как, сегодня много нарушений воздушного пространства?

— Больше, чем вчера.

— Сбивать надо.

— Леонид Михайлович, вы не хуже меня знаете, что открывать огонь по немецким самолетам запрещено. Нам приказано: нарушителей воздушного пространства заставлять садиться на нашей территории. Немецкие летчики знают об этом и на сигналы наших летчиков «идите на посадку» не обращают никакого внимания. Больше того, сегодня на высоте 5 000 метров МЕ-110 на сигнал капитана Савченко ответил пулеметной очередью, правда, промахнулся. Савченко дал ответную очередь. Немецкий самолет задымил и со снижением ушел на свою территорию.

Я рассказал полковнику Сандалову о беседе с членом Военного Совета.

— Думаешь, один ты печешься о семьях командного состава? Некоторые даже в округ писали, но, кроме неприятностей, ничего не имеют.

21 июня часов в 10 я вылетел в 74-й штурмовой полк майора Васильева, который вместе с 33-м истребительным полком базировался на аэродроме в Пружанах, проверить, [169] как устроился полк в лагерях. В 16 часов перелетел на аэродром в 123-й истребительный полк майора Бориса Николаевича Сурина. Там планировал провести совещание с командирами полков.

На аэродроме меня уже ждал начальник штаба дивизии полковник Федульев.

— Получена новая шифровка. Приказ о приведении частей в боевую готовность и запрещении отпусков — отменяется. Частям заниматься по плану боевой подготовки.

— Как так? — удивился. — Ничего не пойму.

— Ну что ж, нет худа без добра. В воскресенье проведем спортивные соревнования. А то мы было отменили их. В 33-м истребительном полку все подготовлено.

— Нет, Семен Иванович! Давайте эту шифровку пока не будем доводить. Пусть все остается по-старому, да и не хочется вызывать спортсменов из частей. Кроме того, я обещал быть в Пинске в 39-м бомбардировочном полку, майор Захарычев проводит открытие лагерей.

После совещания я разрешил полеты на «яке» моему заместителю полковнику Бондаренко и командиру полка майору Сурину.

Это были отличные летчики, и им по праву доверено совершить первые полеты на новой машине.

Весь 123-й высыпал к летному полю. Здесь же были командиры полков.

Вот заработал мотор, и машина взмыла ввысь. Она стремительно набирала высоту.

— Это да!

— Скорость, дай бог! — восхищались летчики.

— Жаль, Савченко нет, все сидит в своей засаде, — посочувствовал кто-то.

— Ему бы такую машину, уж немец не ушел бы.

— Машина что надо, — сказал, возвратись, Бондаренко. — Послушная, легка в управлении.

— Да, но не для такого аэродрома, — заключил Сурин. — Взлетная полоса мала.

Все мы присоединились к их мнению.

— Товарищи, вы свободны, — отпустил я командиров полков. — Сам останусь у Сурина, посмотрю, как он тут устроился.

Нас обступили летчики и техники. [170]

— Что в мире слышно, как немец?

— Немец как немец.

— А почему фашисты ничего на западе не предпринимают?

— Ну, это далеко, — перебил кто-то спрашивающего. — Ты спроси, почему наш полк приведен в состояние боевой готовности, когда только что сообщение ТАСС было, будто никакой угрозы со стороны Германии для нас нет.

— Чем черт не шутит, когда бог спит, — пытался отшутиться я. Но летчики не такой народ, от которого можно отделаться шуткой. — А вообще, товарищи, приказ есть приказ и обсуждению не подлежит.

Поздно вечером я пытался поговорить по ВЧ с командующим или начальником штаба ВВС округа относительно сегодняшнего приказа. Но там, кроме дежурного, никого не оказалось.

В штабе дивизии дежурный диспетчер доложил, что все в порядке, во второй половине дня нарушений воздушного пространства не наблюдалось.

— Ну, есть! В случае чего, немедленно звоните. Пойду. Дома заждались наверно.

— Товарищ полковник, вас поздравить можно с дочкой, — сказал, улыбаясь, диспетчер.

— Спасибо. Жена вчера выписалась из роддома.

Дома не спали.

— Хорошо, что пришел, ничего не могу сделать. Ребята совсем не слушаются.

— Папа! А у нас маленькая, — бросились ко мне дочурка и сынишка. — Ты посмотри, посмотри на нее.

Наконец, ребята угомонились. Жена собрала ужин. Я только что сел за стол, как вдруг раздался телефонный звонок.

— Николай Георгиевич, — услышал я голос полковника Сандалова. — Командующий просит зайти сейчас к нему.

По выработавшейся привычке взглянул на часы — 24.00. «Странно, до сего дня командующий меня к себе ночью не вызывал. Видимо, произошло что-то особенное».

Жена посмотрела на меня и, научившись за долгую совместную жизнь понимать без слов, спросила:

— Будить детей, собираться?

— Нет, пока не надо. В случае чего позвоню. [171]

Но позвонить так и не пришлось.

Генерал Коробков был один.

— Получен приказ привести штабы в боевую готовность, — сказал он.

— В таком случае я подниму дивизию по тревоге.

— Не паникуйте, — остановил меня командующий. — Я уже хотел поднять одну дивизию, но командующий округом запретил это делать.

— Я командую авиадивизией, да еще пограничной, и не собираюсь спрашивать ни у кого разрешения. Имею право в любое время части дивизии поднять по тревоге.

Надо было более подробно узнать обстановку, и я заглянул к начальнику штаба.

— Только что от командующего, — сказал я и передал Сандалову свой разговор. — Леонид Михайлович, введи в обстановку.

— Мы вызвали всех командиров штаба. Сейчас направляю своих представителей в соединения. Что касается твоей дивизии, то ты имеешь право решать вопрос самостоятельно. Командующий не несет ответственности за ее боевую готовность.

Около 2 часов ночи 22/VI 1941 года. Даю сигнал «Боевая тревога». Он передается по телефону, дублируется по радио. Через несколько минут получено подтверждение от трех полков о получении сигнала и его исполнении. Из 74-го штурмового полка подтверждения нет. Во время передачи сигнала связь с полком прервана. А к 2.30 телефонная связь прервана со всеми частями дивизии. Не будучи уверен, что 74-й штурмовой полк принял сигнал боевой тревоги, посылаю туда полковника Бондаренко. Он уполномочен принимать решения на месте в соответствии с обстановкой, вплоть до вывода полка на аэродром постоянного базирования — Пружаны. Полковник Бондаренко вылетел в 74-й штурмовой полк на самолете ПО-2 в 3 часа и по прибытии объявил боевую тревогу.

В четвертом часу начали поступать донесения с постов ВНОС{28} о перелете границы одиночными немецкими самолетами. Вскоре над аэродромом Пружаны появился самолет-разведчик. В воздух поднялся командир звена 33-го [172] истребительного полка лейтенант Мочалов и его ведомые лейтенанты Баринов и Тарантов. Звено сопровождало разведчика до Бреста.

Город в огне! Война!!

И тогда летчики атаковали немецкий самолет, тот, оставляя длинный шлейф черного дыма, упал на землю.

Взлетом звена лейтенанта Мочалова фактически начались боевые действия дивизии.

4 часа 15 минут. Аэродром 74-го штурмового полка подвергся артиллерийскому обстрелу и налету авиации. Средств ПВО на аэродроме совершенно не было. 10 «мессершмиттов» в течение нескольких минут расстреливали самолеты. В результате все пятнадцать И-15 и два ИЛ-2 были уничтожены. Летчики, находившиеся в самолетах, взлететь не успели.

Оставшийся без самолетов личный состав полка забрал документы, знамя и под командованием начальника штаба майора Мищенко убыл на восток.

В других полках дивизии обстановка сложилась иначе.

Примерно в 3.30 связистами 4-й армии на короткое время была восстановлена телефонная связь с Пружанами, и я успел передать командиру 33-го истребительного полка задачу на случай боевых действий.

С 3.50 до 4.20 все аэродромы дивизии подверглись массированному налету авиации. На аэродром в Пружанах налетели 20 «хейнкелей». Они действовали под прикрытием небольшой группы МЕ-109. В это время на аэродроме была только одна авиаэскадрилья, находившаяся в моем резерве. Она поднялась навстречу ХЕ-111 и вступила в неравный бой. Вернулись с задания три эскадрильи (они прикрывали район Брест — Кобрин, где вели бои с бомбардировщиками противника) и также вступили в бой.

Смело атаковал врага командир звена лейтенант Гудымов. Вот он сбил один самолет. Бросился на второй. Но что это? Почему молчат пулеметы? Вышли все боеприпасы! И тогда, не щадя своей жизни, летчик идет на таран. Второй «хейнкель» сбит! Но и самолет героя поврежден. Гудымов выбрасывается на парашюте. Роковая случайность — стропы парашюта зацепились за обломки вражеского самолета. Лейтенант Гудымов погиб.

Летчики рассеяли немецких бомбардировщиков, и те беспорядочно [173] сбросили бомбы, почти не причинив вреда. В этом бою было сбито пять самолетов противника.

Фашисты, озверевшие от неудачи первого налета, нанесли на аэродром еще один бомбовой удар двенадцатью самолетами Ю-88, вскоре — штурмовой налет двенадцати МЕ-109. Минут через тридцать — еще раз.

Не осталось ни одного самолета, способного подняться в воздух.

Телефонная связь с дивизией прервана, радиостанция разбита. Командир полка послал в штаб дивизии командира эскадрильи капитана Панкова, чтобы доложить сложившуюся обстановку и получить указания. Когда капитан Панков нашел меня, я приказал всему личному составу 33-го истребительного полка сосредоточиться на аэродроме в Пинске и ждать моих распоряжений.

К 10 часам фактически закончились боевые действия этого полка. В первый день войны в нем наиболее отличились капитаны Панков (погиб в 1942 г.), Копытин (погиб при защите Москвы), Федотов, старшие лейтенанты Нюнин, Томащенко (погиб под Смоленском), политрук Мандур (погиб в районе Демьяновска), лейтенант Веник (погиб под Смоленском). За отличия в этом и последующих боях Яхнов (ныне полковник запаса), Песков и Лавейкин (оба генерал-майоры авиации и служат в кадрах Советской Армии) удостоились высокого звания Героя Советского Союза.

В 5.00 я выехал на машине на аэродром 123-го истребительного полка. По пути машина была дважды атакована МЕ-109 и получила несколько пробоин, но ни я, ни шофер не пострадали.

На аэродроме меня встретили командир полка майор Сурин и его заместитель по политчасти батальонный комиссар Гольфельд. Сурин только что прилетел с боевого задания — водил девятку и лично сбил один МЕ-109. Еще не остывший после горячки боя, возбужденный, он скупо доложил:

— Полк ведет воздушные бои.

— Знаю, знаю, сам наблюдал несколько схваток и 33-го и вашего. Только вот что плохо, все в одиночку.

Сурин тут же определил тактику ведения боя, подсказанную самой жизнью, — летать не звеньями, а парами, четверками. [174]

Обстановка на земле была не ясна.

Я вызвал инспектора дивизии по технике пилотирования капитана Щербакова и штурмана дивизии капитана Зарукина.

— На СБ{29} проведите разведку над Бугом. Определите места переправ. Данные немедленно передайте в 39-й бомбардировочный полк. Поставьте задачу: одной девяткой бомбить эти переправы.

— Разрешите мне на «яке» слетать в район Бреста, — обратился Сурин.

— На нем же нет вооружения.

— Зато скорость. Я ж вчера летал.

— Добро, Борис Николаевич.

Только что Сурин поднялся в воздух, как по аэродрому был нанесен бомбовый и вслед за ним штурмовой удары врага. На наше счастье, половина боеспособных самолетов находилась в воздухе и ущерб был незначительный.

Вернулся Сурин.

— Наводится переправа через Буг южнее Бреста.

Я немедленно доложил генералу Коробкову.

А с аэродрома 39-го бомбардировочного полка в 7 часов утра поднялась девятка под командованием капитана Щербакова. Наши самолеты шли без прикрытия. Вообще-то прикрывать их должны были истребители 33-го истребительного полка, но в это время связь с аэродромом прервалась. Как мы потом узнали от немецких летчиков, сбитых в районе Пинска, немцы приняли наши бомбардировщики за свои. Девятка успешно выполнила поставленную задачу.

Примерно через час на Пинск налетели 25–30 бомбардировщиков. Но на аэродроме были только поврежденные при первом налете машины. Все исправные самолеты уже перелетели на другой аэродром.

Оттуда, вплоть до 25 июня, самолеты 39-го бомбардировочного полка вылетали на уничтожение войск противника, наносили удары по его колоннам, двигавшимся по Московскому шоссе. Летчики летали без прикрытия, несли большие потери и все-таки вновь и вновь рвались в бой. Мужественно сражались капитаны Заяц (ныне генерал-майор авиации) и его штурман Новиков (погиб), капитан [175] Букурадзе и штурман Проколенко (погибли 26 июня), капитан Левин и старший лейтенант Петров (погибли в битве за Москву), капитаны Скрипаев, Щербаков, Зарукин (погиб), командир полка майор Захарычев (погиб в боях за Москву).

Авиация противника продолжала наносить удары по нашим войскам. И так как 33-й истребительный полк выбыл из строя, то отражать налеты пришлось одному 123-му истребительному полку.

В 13.30 я снова прибыл на аэродром Именин.

Доклад Сурина был совсем невеселый:

— Исправных не больше 20 машин. Вылетаю.

— Который раз сегодня?

— Не знаю, кажется, пятый. Некоторые сделали по 8–10 вылетов.

Четверка Сурина взлетела в воздух. И тут — самый длительный налет противника, более 40 минут. В полку осталось около 15 машин.

Наконец последний «хейнкель» скрылся вдали. Медленно оседала пыль. В ушах гудело от взрывов. Но мы еще оглядываем горизонт. Показался самолет. Он шел как-то необычно, неуверенно.

— Летчик, наверно, ранен! Самолет-то почти не управляется.

— Это Сурин, Сурин, моя машина! — взволнованно воскликнул Графский, техник самолета командира полка.

Машина зашла на посадку. Казалось, все сойдет благополучно. Но на выравнивании мотор заглох. Самолет с остановившимся винтом под углом коснулся земли колесами. Распущенный парашют вырвал из самолета Бориса Николаевича. Видимо, смертельно раненный, он пытался выброситься с парашютом, но сил не хватило. Теряя сознание, он до последней минуты вел самолет к аэродрому.

Погиб один из отважных летчиков, боевой командир, хороший товарищ. Графский не мог сдержать слез. Так рыдают, потеряв родного отца.

Высокий патриотизм, вера в правоту своего дела, беспредельная преданность любимой Родине, ненависть к врагу рождали храбрость и геройство.

Четыре истребителя под командованием капитана Н. П. Можаева в составе лейтенантов Жидова, Рябцева и Назарова вступили в воздушный бой с восемью МЕ-109. [176]

Самолет лейтенанта Жидова был подбит и пошел на снижение. Три фашиста, видя легкую добычу, атаковали его сверху. Но капитан Можаев, прикрывая выход из боя лейтенанта Жидова, меткой очередью сбил один МЕ-109. Второй самолет был подожжен лейтенантом Жидовым. До последнего сражался лейтенант Рябцев. К концу боя он израсходовал весь боекомплект. Не считаясь с опасностью, вновь пошел на противника и таранил его. Обломки фашистского самолета рухнули на землю.

В этом бою над Брестом в 10 утра 22 июня было сбито 3 фашистских истребителя.

Лейтенант Рябцев погиб 31 июля 1941 года, защищая небо Ленинграда.

Проявили мужество и боевые подруги командиров. Несмотря на непрерывные бомбардировки аэродромов, жены помогали техническому составу набивать пулеметные ленты, перевязывать раненых.

Всего в первый день войны летчиками дивизии было сбито 30 самолетов противника. 4 из них сбил майор Сурин; 9 — капитан Савченко (погиб в Пинске), 5 — старший политрук Сиротин, 3 — лейтенант Сахно, по 2 самолета сбили капитан Можаев; лейтенант Жидов (ныне Герой Советского Союза, полковник в запасе).

Наши летчики летали на устаревших самолетах, но все же наносили чувствительные удары по фашистским захватчикам, вторгшимся на нашу территорию. [177]

http://militera.lib.ru/memo/russian/sb_bug_v_ogne/28.html

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

\\С началом артобстрела командир 125-го стрелкового полка майор А.Э. Дулькейт, организовав отдельные подразделения, сумел вывести их из крепости в район сосредоточения. Те, кто остался, были вынуждены отступить в восточную часть острова, и сражались до конца июня. \\

http://www.brest-fortress.by/?sec=17

\\21 июня наша группа находилась в деревне Турна. Когда в начале пятого утра 22 июня часовой разбудил меня и сообщил, что на границе слышна канонада и раздаются сильные взрывы, я не сомневался, что началась война.

Объявив тревогу личному составу, приказал подготовиться к выезду в Брест. Около 7 часов мы достигли перекрестка шоссейных дорог в нескольких километрах южнее местечка Чернавчицы. Здесь я встретил сборную группу бойцов, несколько командиров и грузовую машину, на которой находились раненые.

Заместитель командира 459-го стрелкового полка по политчасти батальонный комиссар (фамилию его не помню) был настолько потрясен, что ничего не мог мне сказать о положении в Бресте.

— Все пропало, люди гибнут, — повторял он.

Я приказал пулеметному взводу, стрелковому отделению и саперам занять оборону у шоссе. Машину с ранеными направил в армейский госпиталь — в Кобрин.

Дулькейт доложил обстановку в Бресте. Город окружен. Из крепости прорываются лишь небольшие группы и одиночки, многие из них вплавь через обводный канал, так как Северные ворота враг держит под огнем. Где штаб дивизии, не знает, — посланные им связные не вернулись.

Количество подходивших бойцов и командиров 6-й и [139] 42-й дивизий возрастало, и я приказал Дулькейту немедленно приступить к формированию рот и батальонов.

Вскоре прибыл заместитель командира 42-й стрелковой дивизии полковник М. Е. Козырь. Мы наметили с ним рубеж обороны и, распределив людей, приказали немедленно окопаться.\\

http://rkka1941.blogspot.com/2010/03/blog-post_7960.html

=============================

=============================

\\24 июня.............205-я мотодивизия полностью сохранила свою штатную организацию. Командовал ею опытный и храбрый командир — полковник Ф. Ф. Кудюров. К этому времени она насчитывала [144] около 4 000 бойцов, мой отряд — свыше 600 и отряд Кононова около 400. Это уже была сила.\\

http://rkka1941.blogspot.com/2010/03/blog-post_7960.html

=============================

=============================

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/

Федор Афанасьевич Осташенко, Герой Советского Союза.

Незабываемые дни

В июне 1941 года — полковник, заместитель командира 6-й Орловской Краснознаменной стрелковой дивизии по строевой части. В дальнейшем командовал дивизией и корпусом.

За умелое управление войсками и личный героизм, проявленный в боях за Будапешт, удостоен звания Героя Советского Союза.

Награжден семью орденами, четырьмя советскими и одной чехословацкой медалями.

Член КПСС.

В настоящее время генерал-лейтенант в отставке Ф. А. Осташенко живет в Москве.

В Брест я прибыл в октябре 1940 года.

При знакомстве с частями соединения удручающее впечатление произвело скученное размещение личного состава. Многие роты не имели отдельных помещений для ленинских комнат и канцелярий.

Невозможно было понять, почему неприкосновенные запасы всех видов создаются в подвалах пограничной крепости. [136]

На первом же совещании у командира дивизии я поднял вопрос о перемещении неприкосновенных запасов. Ответа не получил. В феврале 1941 года обратился к командиру 28-го стрелкового корпуса генералу В. С. Попову. Мое предложение он категорически отверг на том основании, что подыскать более удобные хранилища не представляется возможным.

В марте прибыл новый командир 6-й стрелковой дивизии полковник М. А. Папсуй-Шапко. Вместе с начальником штаба полковником А. М. Игнатовым и заместителем начальника отдела политической пропаганды полковым комиссаром Г. С. Пименовым мы поставили волновавший нас вопрос более настойчиво; к этому времени стало известно о большом сосредоточении немецких войск у наших границ, однако результатов и на этот раз не добились.

К нашему большому удивлению в апреле из Березы-Картузской в крепость перешла 42-я стрелковая дивизия.

До сих пор остается непонятным, почему командующий войсками округа запретил выводить из крепости части и подразделения в лагеря, тем более, что в апреле наш лагерь был полностью подготовлен» к приему личного состава. Это была непростительная ошибка, за которую пришлось расплачиваться ценой больших жертв.

Между тем обстановка с каждым днем становилась все более тревожной. Это хорошо помнят все, кто в то время жил в Бресте. Семьи некоторых командиров начали покидать город. Признаюсь, я тоже хотел отправить жену и детей и уже оформил проездные документы, но вскоре поступило категорическое распоряжение Военного Совета армии, запрещавшее выезд семей.

Начальник отдела политической пропаганды армии бригадный комиссар С. С. Рожков в мае провел совещание с руководящим политическим составом Брестского гарнизона.

— Непосредственной опасности войны нет, и слухи о том, что она скоро начнется, — провокация, — сказал он.

Бригадный комиссар потребовал усилить разъяснительную работу среди командиров и их семей.

Однако нам, командирам и политработникам дивизии, с каждым днем становилось все очевиднее, что война вот-вот разразится. Полковой комиссар Г. С. Пименов обратился в Военный Совет округа с письмом, в котором докладывал [137] о создавшейся на границе обстановке. К сожалению, Военный Совет округа не принял во внимание доводы Пименова, более того, его сочли паникером.

Мне вспоминается разговор с Григорием Сергеевичем после его обращения в Военный Совет округа.

— Я, кажется, влип, — невесело сказал он. — Нам не верят, и, видимо, теперь мне придется ждать смещения, если не произойдет что-либо похуже.

— Но ведь это похоже на предательство!

— Нет, тут не предательство, — возразил Пименов. — Просто они не знают истинной обстановки, успокаивают себя договором с Германией.

Известное опровержение ТАСС нас удивило. Что немцы изготовились к нападению, нам было известно из многих источников, в том числе и от перебежчиков из-за Буга. Они сообщали, что в Бяла-Подляске и в Янув-Подлясском сконцентрированы крупные силы танков, созданы огромные бензохранилища. В июне, особенно со средины месяца, над нашей территорией ежедневно летали немецкие самолеты-разведчики, причем на очень низкой высоте, однако сбивать их запрещалось.

Непонятна пассивность командования армии в самый канун войны, 21 июня, когда начали действовать диверсанты и были выведены из строя электросеть, водопровод, прервана связь с частями и штабом округа. Генерал-полковник Л. М. Сандалов в своей книге «Пережитое» сообщает, что об этих фактах было поставлено в известность командование округа. А что предпринял сам штаб армии? Буквально ничего. Он действовал по принципу: как прикажут сверху, так и сделаем. А ведь можно было провести ряд неотложных энергичных мер с целью повышения мобилизационной готовности войск армии: приказать командирам 6-й и 42-й дивизий провести рано утром вне крепости смотр частей; за ночь подтянуть к Бресту побатальонно, с полной боевой выкладкой подразделения, находившиеся на строительстве; объявить тревогу по штабам дивизий.

Как это ни странно, в такой ответственный момент руководители армии нашли возможным вечером 21 июня побывать в театре и на концертах в Бресте и Кобрине. Бездеятельность и догматизм командарма А. А. Коробкова и командующего округом Д. Г. Павлова привели к гибели большого [138] числа наших воинов, хотя лично и Коробков и Павлов были честными и преданными Родине людьми.

В первых числах июня приказом по 4-й армии я был назначен руководителем группы по рекогносцировке второго рубежа брестских опорных пунктов. В состав ее входили помощник начальника штаба артиллерии дивизии капитан В. Я. Чертковский, подразделение саперов, топовзвод армейского артполка, а также взвод станковых пулеметов и стрелковое отделение для охраны имущества и документов. Учитывая обстановку, я приказал всем уезжавшим со мной иметь при себе оружие и один боекомплект патронов.

21 июня наша группа находилась в деревне Турна. Когда в начале пятого утра 22 июня часовой разбудил меня и сообщил, что на границе слышна канонада и раздаются сильные взрывы, я не сомневался, что началась война.

Объявив тревогу личному составу, приказал подготовиться к выезду в Брест. Около 7 часов мы достигли перекрестка шоссейных дорог в нескольких километрах южнее местечка Чернавчицы. Здесь я встретил сборную группу бойцов, несколько командиров и грузовую машину, на которой находились раненые.

Заместитель командира 459-го стрелкового полка по политчасти батальонный комиссар (фамилию его не помню) был настолько потрясен, что ничего не мог мне сказать о положении в Бресте.

— Все пропало, люди гибнут, — повторял он.

Я приказал пулеметному взводу, стрелковому отделению и саперам занять оборону у шоссе. Машину с ранеными направил в армейский госпиталь — в Кобрин.

В это время из густой ржи вышло около 30 курсантов полковой школы 125-го стрелкового полка с винтовками и двумя пулеметами. Командир взвода сообщил, что неподалеку в ржаном поле находится их командир полка майор А. Э. Дулькейт с 9-й ротой в количестве 50 человек.

Дулькейт доложил обстановку в Бресте. Город окружен. Из крепости прорываются лишь небольшие группы и одиночки, многие из них вплавь через обводный канал, так как Северные ворота враг держит под огнем. Где штаб дивизии, не знает, — посланные им связные не вернулись.

Количество подходивших бойцов и командиров 6-й и [139] 42-й дивизий возрастало, и я приказал Дулькейту немедленно приступить к формированию рот и батальонов.

Вскоре прибыл заместитель командира 42-й стрелковой дивизии полковник М. Е. Козырь. Мы наметили с ним рубеж обороны и, распределив людей, приказали немедленно окопаться.

Начальником штаба нашего отряда назначил подполковника Ф. Ф. Беркова, перед войной сдавшего майору Дулькейту 125-й стрелковый полк и не успевшего выехать к новому месту службы, и приказал немедленно послать на командный пункт 28-го корпуса командира связи в сопровождении двух конных пограничников (посланный ранее на легковой машине капитан Чертковский не вернулся). На этот раз посланный командир часа через два вернулся, но указаний не привез, так как на командном пункте корпуса никого из командования не нашел. Это очень осложнило наше положение, мы не знали обстановку. Вместе с полковником Козырем продолжали удерживать Жабинковское шоссе, рассчитывая, что корпус, устанавливая связь с частями, разыщет и нас. Около 10 утра к нам прибыли два орудия на мехтяге из корпусного артполка и автомашина 125-го стрелкового полка с винтовочными патронами и гранатами. Это подкрепление было особенно дорого. Боеприпасы сразу же роздали бойцам. Орудия пришлось направить в Кобрин, так как к ним не было ни одного снаряда. Вскоре появились два автоброневика из разведывательного батальона 42-й дивизии. В одном из них находился замполит батальона батальонный комиссар. Огневая мощь наших отрядов теперь значительно выросла.

Батальонный комиссар рассказал, что на северо-западной окраине Бреста он вел бой с танками, два из них подбил, но гитлеровцы подожгли один броневик. С появлением тяжелых танков он решил отходить по Каменецкому шоссе.

В это же время в наше расположение вышел полковой комиссар Пименов.

С прибытием Пименова и Беркова у меня теперь появились заместитель по политчасти и начальник штаба, легче стало решать вопросы партийно-политической работы и боевой деятельности отряда, насчитывавшего к этому времени около тысячи человек.

Полковой комиссар Пименов с винтовкой в руках и ранцем [140] за плечами все время находился среди бойцов. Словом и личным примером он вдохновлял воинов на подвиги, неоднократно лично водил их в контратаку.

Не могу не отметить деловитость и храбрость майора Дулькейта: несмотря на сложную обстановку, он ни на минуту не терял самообладания, умело управлял боем.

Обстановка в этот момент была очень тяжелой — мы не знали местонахождение штабов дивизии, корпуса, неизвестно было, где проходит линия фронта, каковы намерения противника, куда он направляет свои основные силы.

Во избежание обхода нас с левого фланга и с тыла отряд полковника М. Е. Козыря выдвинулся в район Жабинки, одну роту направили в Чернавчицы.

Наземный противник нас пока не беспокоил. По-видимому, сопротивление остававшихся в крепости и контрудары подразделений и групп, отходивших из Бреста, до некоторой степени сковывали врага, вынуждая его действовать осторожно. Но зато авиация противника не давала покоя. Она непрерывно висела над нами. Приспособили было один станковый пулемет для зенитной стрельбы, но это не помогло.

Часа в два дня в наше расположение по шоссе от границы прорвались 10–12 мотоциклистов. Потеряв трех убитыми, гитлеровцы повернули назад. Час спустя с того же направления показалось до десяти легких танков. Наши бронеавтомобили открыли по ним беглый огонь, подбили две головные машины, остальные отошли. Однако очень скоро они появились снова, открыв ураганный огонь по нашим броневикам. В завязавшемся бою подбили еще один танк, но и мы потеряли бронеавтомобиль; находившийся в нем батальонный комиссар получил тяжелое ранение в плечо. Другой броневик, искусно маневрируя во ржи, продолжал вести меткий огонь по танкам и вынудил их отойти. Хочется отметить мужество батальонного комиссара. После перевязки ему предложили немедленно эвакуироваться, но он категорически отказался:

— Пока целы голова, ноги и правая рука, я еще боец и могу драться.

Он остался в строю, снова вступил в единоборство с танками, и лишь когда прямым попаданием снаряда бронемашина была выведена из строя и загорелась, комиссар вместе [141] с экипажем покинул ее. Жив ли он — не знаю, но я всегда с любовью вспоминаю этого замечательного героя первых боев{24}.

День подходил к концу, но обстановка так и не прояснилась. Куда переместились наши штабы, где остальные части дивизии, какую задачу они решают, — все это было для нас загадкой. К вечеру противник выбил нашу роту из Чернавчиц и занял этот населенный пункт. Из района Жабинки доносился шум боя. Было ясно, что противник вышел в наш тыл и грозит окружением.

Мы решили отходить вдоль шоссе на Жабинку, соединиться с отрядом Козыря и там совместно обсудить план дальнейших действий. Однако отряд Козыря мы не нашли — Жабинка была в руках гитлеровцев. В 2–3 километрах северо-западнее ее мы обнаружили скопление наших танков. Это были части 22-й танковой дивизии.

— Теперь мы не одни, — подумал я, — к тому же есть танки.

Командир дивизии генерал-майор В. П. Пуганов, не имея связи с армией, принял решение отходить на новый рубеж, пользуясь темнотой. Мы объединили свои действия. Отойдя 12–15 километров, заняли оборону северо-западнее Кобрина. Здесь к нам присоединились заместитель командира 459-го полка 42-й дивизии майор А. М. Дмитришин, начальник ветеринарной службы полка Рузин и около 30 бойцов. Теперь у нас появился врач, правда ветеринарный. До этого из медработников у нас была только медицинская сестра из медсанбата 6-й дивизии, звали ее Антонина, сама она из Жабинки.

В 23 или 24 часа прибыл офицер связи 28-го корпуса, который передал устное распоряжение командира корпуса — подготовиться совместно с 22-й танковой дивизией к наступлению утром 23 июня на Брест. На наш вопрос, где находятся основные силы 6-й дивизии и ее штаб, а также где находится штаб корпуса, он ответил, что штаб корпуса сейчас в Кобрине, но переезжает на новое место. О дивизии он не мог сообщить ничего определенного, считая, видимо, [142] наш отряд ядром дивизии. Офицер связи очень спешил и в заключение сказал:

— Скоро получите письменный приказ командира корпуса. Из него узнаете местонахождение корпуса.

Однако ни я, ни командир танковой дивизии никакого приказа не получили ни ночью, ни утром следующего дня. Наступать на Брест нашими силами вне всякой связи с частями корпуса и армии, не имея точно сформулированной задачи, мы, конечно, не могли.

23 июня часов в 8 утра в расположение нашей обороны неожиданно для нас по полевой дороге въехала «эмка», в ней оказались три немца-разведчика. Пленные показали, что их дивизия из Жабинки следует в Пружаны, а их батальон, составляя правый охраняющий отряд, следует по этому же маршруту. Показания немцев подтвердило и боевое охранение моего отряда. Генерал Пуганов приказал изготовиться к бою, но огня пока не открывать. Когда мотобатальон гитлеровцев в колонне подошел вплотную к нашей обороне, подразделения моего отряда открыли по нему ружейный и артиллерийско-пулеметный огонь. В этот же момент части 22-й дивизии, имевшей в своем составе 65 танков, нанесли внезапный удар по врагу во фланг и тыл. Батальон противника был полностью уничтожен. После боя генерал Пуганов вывел танки в укрытие, а наш отряд продолжал занимать оборону на том же рубеже.

На участок, где только что происходил бой, налетели около 40 «юнкерсов» и начали усиленно бомбить... остатки своего разгромленного батальона.

Генерал Пуганов принял решение в 16.00 сняться с занимаемых позиций и, двигаясь через кобринский аэродром, выйти на Московское шоссе, минуя город, так как к этому времени, по данным нашей разведки, он был уже занят противником.

Для прикрытия танков по просьбе генерала Пуганова я выделил в его распоряжение один батальон — примерно 200 человек — во главе с капитаном Лукашенко.

Наш отряд во главе с Берковым и Пименовым начал движение на 30–40 минут раньше танкистов с тем, чтобы вовремя прибыть в намеченный район. Танки шли по полю и вскоре были обнаружены самолетами противника. Пять «мессершмиттов» начали поливать колонну огнем крупнокалиберных [143] пулеметов; правда, танкам они вреда не причинили, но пехотинцев, находившихся на броне, рассеяли.

Аэродром произвел на нас гнетущее впечатление. Мы не встретили ни одной живой души, увидели остовы сгоревших самолетов, разрушенные и объятые огнем казармы и склады. Ни горючего, ни боеприпасов, к сожалению, не нашли.

С аэродрома танки начали движение по полевой дороге через деревню. Здесь они вновь столкнулись с вражескими танками. Разгорелся встречный бой. Вскоре до 30 самолетов-пикировщиков начали бомбить наши боевые порядки. В этом бою геройски погиб генерал-майор Пуганов и многие другие танкисты. Были потери и среди личного состава моего отряда. Тяжелое ранение получил секретарь дивизионной парткомиссии батальонный комиссар Д. А. Нелепа.

В районе Именин полковник И. В. Кононов (он вступил в командование 22-й танковой дивизией после гибели Пуганова), Пименов, Берков и я провели короткое совещание. Решили ночным маршем двигаться на Пружаны, полагая, что там еще обороняются наши.

Приказал вызвать Дулькейта, чтобы дать ему указание о порядке дальнейшего следования отряда, но его не нашли. Позже мне сообщили, что он убит.

Около 22 часов тронулись в путь. В дороге узнали, что Пружаны заняты противником. После небольшого привала выступили в направлении Малечь — Береза-Картузская.

24 июня с восходом солнца вышли к железной дороге северо-западнее Малечи, здесь встретили артполк 205-й моторизованной дивизии. Командир полка сообщил, что и Береза занята немцами. Основные силы 205-й мотодивизии отходят за реку Ясельду по мосту севернее местечка Селец.

Вслед за артполком последовали мой отряд и отряд Кононова. Часов в 12 мы были уже на северном берегу Ясельды. После переправы мост сожгли.

Командир мотодивизии выделил часть продовольствия из своего скудного запаса, чтобы покормить людей наших отрядов. Впервые за эти три дня бойцы и я сам обедали из армейского котла.

205-я мотодивизия полностью сохранила свою штатную организацию. Командовал ею опытный и храбрый командир — полковник Ф. Ф. Кудюров. К этому времени она насчитывала [144] около 4 000 бойцов, мой отряд — свыше 600 и отряд Кононова около 400. Это уже была сила.

Однако мы по-прежнему не имели связи с армией. Все попытки Кудюрова связаться с армейским штабом по рации оказались безрезультатными. Сказывалось расстояние. Наземная разведка тоже ничего не дала. Она только установила движение немцев по Московскому шоссе и по шоссе Пружаны — Ружаны.

Утром 25 июня Кудюров решил сняться с обороны на Ясельде и двигаться на Ружаны — Слоним. Оставаться здесь дольше не было никакого смысла — немцы были уже далеко впереди.

Около 12 часов дня головной полк дивизии вышел к шоссе, в 2–3 километрах южнее Ружан; остальные части, в том числе мой отряд и отряд Кононова, были на подходе. В это время над Ружанами появились три наших бомбардировщика ТБ-3 и начали бомбить шоссе, по которому двигалась мотопехота противника. Колонна была рассеяна.

Отбомбив, самолеты начали разворачиваться. В это время в воздухе появились три «мессершмитта» и, воспользовавшись тем, что бомбардировщики летели без прикрытия, подожгли их. Три летчика выбросились на парашютах. Из одного самолета извлекли летчика — капитана, получившего сильные ожоги, ему тут же была оказана медицинская помощь, но спасти его не удалось. Он умер в дороге.

После боя стало ясно, что путь на Слоним отрезан. Полковник Кудюров, с нашего общего согласия, принял решение следовать в направлении Коссово.

При подходе к городу часов в 7 вечера мы установили, что там находится до батальона вражеской мотопехоты с 3–5 танками. Мы выбили их из Коссово. В городском парке с воинскими почестями похоронили отважного летчика.

Утром 26 июня выступили в направлении Масиловичи — Жировицы. За эти дни мой отряд значительно увеличился за счет продолжавших выходить из окружения отдельных групп и одиночек.

Между тем противник обнаружил нас и попытался окружить и уничтожить.

Решено было с наступлением вечера прорвать окружение в южном направлении, вывести войска в большой лес, что в 10–12 километрах юго-западнее Бытеня. Прорыв удался [145] со сравнительно небольшими потерями. Однако в дальнейшем движение такой большой массы людей без огневых средств было очень затруднительным. Мы решили отряд разбить на несколько частей и после форсирования реки Гривды на участке Ивацевичи — Доманово пробиваться через Пинские болота.

Я возглавил отряд численностью до 800 человек, отряды по 600 человек взяли Пименов и Берков и отряд в 400 человек возглавил майор Дмитришин. Каждому отряду было намечено и место переправы. Так поступил и Кудюров. Операция проходила успешно и кончилась к рассвету 28 июня. Но вражеские истребители обнаружили нас и начали обстреливать колонну. Мы понесли немалые потери. Здесь погиб замечательный человек, отважный командир подполковник Ф. Ф. Берков.

День 30 июня прошел спокойно, без встречи с врагом. Двигались в общем направлении на Лунинец.

1 июля рано утром столкнулись с мотопехотой противника. Отряд развернулся и открыл огонь из четырех станковых и ручных пулеметов. Бой продолжался около часа. Силы противника наращивались за счет подходивших резервов. Я вынужден был отойти в лес. На следующий день вечером мы пересекли дорогу Логишин — Доброславка.

3 июля продолжали движение на Лунинец. Пройдя деревню Богдановку, встретили группу работников Политуправления Западного фронта, которая шла в тыл врага для организации подпольной работы и партизанского движения. Они сообщили, что в Лунинце обороняется 75-я стрелковая дивизия. Это известие обрадовало всех нас. Совершив пятидесятикилометровый марш, мы подошли к деревне Лунин. За все эти дни люди страшно устали, восьмерых бойцов, совершенно обессилевших, со стертыми до крови ступнями ног, пришлось оставить в одной крестьянской семье. Приютившие их советские патриоты обещали помочь воинам выйти из окружения, как только они станут на ноги.

В Лунинце 75-й стрелковой дивизии уже не оказалось. Утром 6 июля при подходе к железной дороге севернее Кожан-Городка мы увидели в бинокль три танка, замаскированные в придорожной посадке. Это встревожило нас. Чьи они: наши или немецкие? Остановив колонну, я приказал подготовить связки гранат, а гранатометчиков выслать в голову [146] колонны. Расстояние до танков было около 3–4 километров. Я спросил, кто желает пойти в разведку. К моему удивлению, первой отозвалась наша единственная медсестра Антонина, а за ней ветврач Рузин и еще три бойца. Они ушли.

Велика была наша радость, когда нам навстречу двинулся танк, на борту которого сидели Антонина и Рузин, они приветливо махали платками. Эти танки, оказывается, прикрывали отход 75-й дивизии. Когда стемнело, мы достигли реки Случь в районе Ленино.

Здесь я встретился с генерал-майором С. И. Недвигиным, которого хорошо знал еще до войны. Наконец-то кончилось наше пребывание за линией фронта. Наступало время, когда мы по-настоящему начнем бить заклятого врага.

По приказанию командующего 21-й армией 75-я дивизия, в которую теперь влился наш отряд, получила новую боевую задачу — оборонять участок железной дороги Житковичи — Лунинец. Я вступил в исполнение должности заместителя командира этой дивизии, а числа 17 июля убыл в свою 6-ю стрелковую дивизию в район города Черикова на реке Сож. [147]

http://militera.lib.ru/memo/russian/sb_bug_v_ogne/23.html

=============================

http://rkka1941.blogspot.com/