Вода нагрета, путем отнятия нагревательных приборов у начальства. Кофе сделано и пьется...

Утро налаживается. Туман рассеивается.

:D

В колонках: Опять (второй раз) БИ-2
Настроение:

На улице стоит туман с привкусом гари ...

Где-то горят торфяники.



Пытаюсь соорудить на работе кофе. Трудно, учитывая, что последний чайник мы таки сломали.

В колонка: БИ-2
Настроение: Еще сонное ...

Пришел.

Опять ушел ...

Ушел курить.

Типа...

ЗЫ: прочитать на досуге:

Виктор Каиров

ПЕРФОМОБИЛЬ САШИ ЗУЕВА


— И что же тогда искусство?

— Для того чтобы говорить об искусстве, необходимо в первую очередь вывести для себя следующий постулат, аксиому. Искусство — есть ни что иное, как констатация некоторых фактов и действий, имеющих эстетическую ценность за определенный период времени. То есть такого понятия как "современное искусство" просто не существует. Ибо любой творческий акт, становиться достоянием некого культурного наследия, лишь по прошествию, после. Книга становиться ценной, тогда когда её прочитают читатели. Картина — после того, как мастер закончит её. И в этом искусство близко к истории, её составляющие — уже пройденные, прожитые мгновения жизни, осмысленные творцом.

Только приняв это можно говорить о художественном поиске и о муках творчества. Ибо это и есть нынешняя ипостась настоящего творца. Все же, что им рождено на свет утрачивает свою связь с автором и отдается на съедения монстру по имени «зритель». И задача настоящего мастера, не останавливаться на месте, а идти дальше. Не тратить время на созерцания своего прошлого, артефактов своих мыслей и идей. Это будут делать другие. Его же путь, его истинная задача, другая. Ему нужно идти вперед — дальше и дальше в будущие, в поисках нового.

Саша Зуев проснулся. В голове еще звучали отголоски сна, в котором он был маститым, признанным и почитаемым. Во сне он красиво говорил про культуру, искусство и творчество. Обычно некоторое время по утру он помнил эти ведения, но уже тогда, когда вылазил из постели они полностью улетучивались. Это было грустно. Саша чувствовал, что во сне к нему часто приходили потрясающие или даже просто гениальные идеи. Жаль, что к тому времени, когда он собирался записать, как-то зафиксировать их, они растворялись и исчезали.

Саша нащупал под одеялом, густо усееным желтыми пятнами, стоящий колом член. Каждое утро Саша Зуев совершал одно и то же, во многом ритуальное действие — как можно быстрее избавлялся от скопившимся в нем семени. И в этот раз, после быстрых и резких движений, он кончил в одеяло, тем самым, обеспечив еще одно пятно к вечеру. Затем, отдышавшись, поднялся и пошел на кухню.

Саша Зуев считал себя свободным художником. Даже в какой-то мере постмодернистом. Многие знавшие его, были весьма скептического мнения о сашиных творениях и его таланте. Часто его шарахало из в стороны в сторону, от одного стиля к другому. Порой даже перебрасывая в различные виды искусств вообще. То он писал жутко кошмарные картины, завязав себе глаза, то пытался сочинить поэму, где слова рифмовались бы через определенные, увеличивающиеся в геометрической прогрессии интервалы. Но все эти, без сомнения, весьма концептуальные действия, не приносили ни славы, не известности, ни даже денег.

Последнею неделю Саша Зуев трудился над коротким рассказом, где бы каждое слово начиналось со следующей буквы алфавита. На кухонном столе лежал последний вариант этого концептуального произведения:

история

А
Было
В
Годы
Далекие.
Ехала
Ёшкина
Жена
За
Иголками,
Йод
Купить, -
Лекарства
Может
На
Остатки
Получки
Ревнивого
Супруга
Тоже
Удумала.
Фыркнул
Холеный
Цербернар
Через
Шоссе.
Щелкнуло -
"Ъ
Ы
Ь!" -
Эхо.
Юноша
Явился.
но это уже совсем другая история

Сейчас с утра, данное творение казалось уже и не таким совершенным, как вчера. Ну что же, Москва тоже не сразу строилось — мелькнуло в голове у Саши — Нужно работать, работать и работать. Успех приходит к тем, кто трудиться. Но искать слова, из которых можно было бы составить осмысленные предложения, совершенно не хотелось. Наскоро перекусив, Саша Зуев отправился к Калугину.

Михаил Калугин был более или менее известной личностью их города. Говорят, что раньше, в застойные времена он числился, чуть ли не главным диссидентом города — на своей старой пишущей машинке он перепечатывал Солженица. Правда, злые языки поговаривали, что сей труд Калугин так и не окончил, не справившись с объемами произведений признанного борца с советским строем.

Но все это было в прошлом. Сейчас же Калугин, оставаясь верен долгу настоящего художника, писал картины, основным мотивом которых являлись отрубленные собачьи головы. Как он сам говорил, одна из его работ висела в какой-то из московских галерей. Кроме того, Калугин с еще парой приятелей занимался оформлением витрин в магазинах и делал вывески. И имел с этого, кстати, недурной доход, за что и считался в среде художников "продажным". Правда, об этом если и говорили, то все больше за глаза — вслух стеснялись, ибо Калугин слыл радушным хозяином, и у него всегда можно было одолжить.

— Заходи, Сашенька, заходи — приветствовал Зуева Калугин. — Я знаешь, тут один скучаю. Танюшка уехала. Там у них дни самодеятельности опять. Ну, ты же знаешь, что я тебе говорю. Вот один тут второй день уже. Хожу не знаю чем себя занять. Пробовал писать. Но идет какой-то жуткий муар. Такая скука. Ах, да, что я все про себя. Как ты?

— Да так все. — Саша устроился на кресле, напротив Калугина, который развалился на диване в своем неизменном махровом халате, выпачканным краской, и со скучающим видом щелкал пультом.

— Какая пошлость везде. Посредственность. Ты видишь? — Калугин переключился на другой канал. — Знаешь, как бывает иногда тошно от всего этого. Где, где, я спрашиваю настоящие искусство? Нет его. Один суррогат. Патока. Да и Танюшка уехала. Скучаю без неё. Очень. — Тут Михаил почти умоляющи взглянул на Сашу.

Саша встал и отправился в ванну. В стакане на полке перед зеркалом, что висело над рукомойником, было три зубных щетки. Он взял свою, желтую, с обтрепанной щетиной и старательно вычистил зубы. Когда Саша вернулся в комнату, Калугин уже лежал на диване голый, продолжая так же бесцельно переключать каналы. Саша подошел, сел перед диваном на пол и обхватил ртом маленький сморщенный член Калугина. Через пару минут, член уже большой, твердый и соленый изрыгнул, ударившись о нёбо Саши, терпкую жидкость.

— Ты чудесен. Как же ты хорош, мой мальчик, — шептал Калугин, блаженно закатив глаза.

Когда Саша вновь чистил зубы в ванной и полоскал рот, то думал о том, что их отношения с Калугиным в последние время почти не доставляли никакого удовольствия. Конечно ощущать во рту пульсирующею плоть было приятною. Обычно с утра, когда Саша мастурбировал, он вызывал в памяти именно эти ощущения. Но с другой стороны они все более отдалялись друг от друга. Их слияния стали превращаться в чисто механические, автоматические действия. Вначале, когда они только ступили на эту дорогу, влекомые любопытством и тайными желаниями, во всем этом был привкус новизны и запретности. Тем более, что гомосексуализм помогал лучше понять, очертить свои внутренние рамки запретного. Таня, жена Калугина, всячески помогала и поощряла эти эксперименты.

— Вы должны понять, прочувствовать это. Это бесценный опыт. — Повторяла она, глядя на то, как её муж вставлял в анальное отверстие Саши Зуева напряженный, фиолетовый член. — Это возможность побывать как на месте мужчины, так и женщины.

Конечно, отношения Саши и Калугина сразу же стали достоянием гласности в среде художников их города. Это было воспринято благосклонно, ибо известно, что гомосексуализм — непременный спутник поистине талантливых людей. Правда через некоторое время данная тема потеряла свою привлекательность, так как подобные отношения стали вполне обычным делом. Даже то, что их знакомый, художник Залепов держал дома свинью и время от времени использовал её в качестве сексуального партнера никого уже не шокировало, за исключением может быть соседей, которые просыпались ночью от визга хрюшки.

Когда Саша вышел из ванны, Калугин одевался.

— Тут такое дело, знаешь. Срочно вызвали. Позвонили. Отвлекли, как всегда. Заказчик вроде как наклевывается. Наверное вывеску делать будем. Бежать нужно, бежать. Ты не в обиде, Сашенька? Нет? Ну, тогда... А вот что: побудь у меня. Я совсем скоренько обернусь. Мигом. Ладушки?

После того, как Калугин убежал, Саша некоторое время смотрел телевизор. Затем направившись в комнату Михаила, служившую ему одновременно и мастерской. Там в одной из множеств коробок, что громоздились у стены, он нашел, что искал. Вставив кассету в видик, Саша устроился на диване.

На экране возник он же. Абсолютно обнаженный, с возбужденным членом, стоявший среди кустов. Где-то за кадром раздался смешок. Голос Калугина пробасил:

— Не мешать.

Затем более нежно:

— Давай Сашенька, начинай.

Саша Зуев на экране начал читать стихи. Одновременно с этим он обхватил рукой свой стоящий член и начал мастурбировать. Сначала медленно, затем все быстрее:

Жманали губами черные рваны
Входили гуртами в старые манны
На сером анклаве словами играли
И падали птицами горькими снами

Китайской правдой раздели чужие плечи
И падали сверху гурьбой в печи
Сгорали бумагой, кричали: Ахома!
И свастикой сердце вниз в катакомбы

Саша на экране неистово совершал движения рукой, закрыв глаза:

Не веришь? Не надо! Я знаю!
Смотри! Жманали губами и рвали
И пили вина, смеялись как эхи
Пришли чернобурыенедочеловеки

Саша на экране, и Саша на диване кончили почти одновременно. За кадром раздался голос Калугина:

— Молодец Саша! Поздравляю господа! — камера очертила круг, и стало видно, что за спиной оператора было как минимум десять человек, с любопытством наблюдавших прилюдную мастурбацию. — Я думаю перфоманс удался, господа. Не так ли?

Камера вновь вернулась к Саши. Он стоял весь красный, тяжело дыша и совершенно неуместно пытаясь прикрыть рукой возбужденный член.

Через часа два, которые Саша потратил на поиск новых слов к своему рассказу, из которых можно было бы составить более или менее логичное повествование, вернулся Калугин. Он был не один.

— Аркадий Львович! Прошу любить и жаловать. Тоже в своем роде художник. Открыл изумительный магазинчик на Полеской. Секонд хенд. Будем делать ему вывеску. Вот решил зайти, посмотреть, чем живет наш современный деятель искусств. Да заодно и договорчик обмоем.

Тот протяну руку:

— Будем знакомы, Аркадий.

— Александр Зуев.

— Мне о вас Сашенька, Михаил рассказывал. Талант это хорошо. Сейчас талантливых людей так мало. Так ничтожно мало. А те, кто есть, задыхаются под бременем этой пошлейшей жизни. Материальные ценности – вот бич нашего времени.

Между тем Калугин накрыл стол: к бутылки водке на кухонном столе добавилось три стакана, блюдце с неровно нарезанной колбасой, хлеб и банка с огурцами.

— А вот это правильно. Как это по-русски, — одобрительно покачал головой Аркадий Львович. — Ни надо никаких излишеств. Ибо водка, для нас русских, лишь средство. Возможность открыть, излить сою душу собеседнику. Максимально быстрый способ добиться душевного единения, неподдельной искренности. Огурцы, хлеб, колбаса — этого вполне остаточно. Все эти гастрономические игрища — есть в корне неверный, я бы даже сказал, губительный подход к русской питейной традиции.

Калугин разлил водку по стаканом. Аркадий Львович приосанился и произнес первый тост:

— Господа! О покойниках либо хорошо, либо никак. Но я нарушу эту традицию. Наша культура, наше искусство мертво. Мертво давно. Оно похоронено под осколками китча, выверенных расчетливых коммерческих акций и словоизлияний пустобрехов. Хлеба и зрелищ — требует народ. Да будет так! Хлеба и зрелищ! Но, говоря честно, мне несколько не жаль ту культуру, то искусство, которое было растерзано алчущими толпами самодовольных ничтожеств. Потому, что искусство это было - говно. Да, господа! Говно!

Они выпили. Аркадий Львович захрустел огурцом:

— Вот вы молодой человек думаете: как это, владелец секонд хенда, а тоже к искусству тянется. Не скажите. Я, знаете ли, имею к этому самое непосредственное отношение. Разве вы не видите, как магазин бывшей в употребление одежды, точно отражает нашу сегодняшнею ситуацию? Не видите? Так откройте глаза, молодой человек! Мы роемся в старых обносках, и находя что-то там пытаемся выдать за новый взгляд, за некую революционную идею. Постмодернизм, говорите? Не говорите? Вижу — думаете. Постмодернизм — фуфло. Старые обноски двадцатых годов. Я смело говорю — это говоно! Да, да, господа. Именно так! Говно!

— Согласен, Аркадий Львович. — Калугин кивнул. — Вы правы. Не во всем. Но правы. Вот давеча читал книжечку. Моя Танюшка от неё просто без ума. Акунин. Да, да, тот самый. Что же читаю. Понимаю, что не следует — но почитываю иногда этот так называемый мейнстрим. Как вы, верно, подметили: секнод хенд. Старые слава, идеи на новый лад. А цель? Цель понятна — подороже продаться. И что же мы видим? Странное варево, от запаха которого хочется зажимать нос. Нет, не скрою, жонглировать нашим великим литературным наследием этот господин Акунини может. Я бы даже сказал, что есть у него некий талант, даром что нерусский. Определенный шарм во всем этом присутствует. Но, боже мой, как можно было разменять свой талант! Употребить его на то, чтобы писать такие книжки, вся ценность которых в умелом подражание и заимствовании.

— Да-да. — Аркадий Львович закивал. — Акунин — говно. Ну что, между первой и второй — перерывчик не большой? Продолжим?

Калугин вновь разлил.

— Я вот что хотел сказать. Хоть я с вами Аркадий Львович насчет постмодернизма не спорю — по большей части это и вправду говно. Но все же есть в этом что-то. Вот, Сашенька — Калугин кивнул на Зуева — в этом деле большой, знаете ли, мастак. Такие перфомансы устраивает — закачаешься. Правду, я говорю, Сашенька?

Саша потупил глаза. Свой последний, так называемый перфоманс он вспоминать не любил. Считал неудачным, провальным. Задумано все было хорошо. Саша одолжил форму летчика, напялил бейдж с надписью "Мересьев". Далее планировалось развернуть на главной площади города карту мира и испражниться аккурат на США. Своего рода акция в поддержку США, направленная против терроризма — но, так сказать, путем доказательства от обратного. Правда, от последнего — испражнения на карту — Саша после некоторых раздумий, стоящих ему пару бессонных ночей отказался. Пришлось заменить акт дефекации на закидывание гнилыми яйцами этой самой карты. С яйцами тоже вышла небольшая оплошность, пришлось кидать в США картошку, которая по большей части просто отскакивала от расстеленной на асфальте карты и попадала в испуганных зрителей. Перфоманс был прерван через минуту после начала, когда вокруг Саши только-только начала собираться изумленная толпа. Дали ему пятнадцать суток. В психушку, на освидетельствование не повезли, отчего Саша лишь еще больше расстроился. Единственной положительным результатом перфоманса было то, что про него написали пару абзацев в местной газете, да сидя в камере он познакомился с Аликом Завалишным, от которого теперь ему время от времени перепадала разная халтура.

— Да нет. Сейчас я отхожу от подобных акций, — смущенно проговорил Саша. — Знаете ли, наш народ сейчас ничем не удивишь, а докапываться до глубинного смысла ему мешает врожденная душевная леность...

— Как верно сказано: душевная леность. Есть, есть, что-то в этом — Аркадий Львович затряс головой. — Без сомнения народ наш, беда наша. Быдло. Я бы даже сказал — говно. Это уж если совсем честно. Говно, господа! Говно наш народ. Ну да ладно. Не будем о грустном. Разливай, Миша!

Калугин вновь наполнил стаканы. Выпили молча, не чокаясь. Последние высказывание Аркадия Львовича, несмотря на свою резкость в какой-то мере было верно.

— Вот что я скажу тебе, мой юный друг — Аркадий Львович наклонился к Саши и с жаром зашептал. — Бросай ты этого козла, своего Калугина. Давай ко мне в магазин. Сделаю вторым человеком. Ну, как ты? За?

Рука Аркадия Львовича очутилась на бедре у Саши. Тот отшатнулся. Калугин, наблюдавший это излияние с ухмылкой, вдруг захохотал:

— Нет, врешь! Не пройдешь! Вот ты Аркадий Львович, умный человек, но простой истины не видишь. Сам же говорил, искусство мертво, убито этой сугубо материальной цивилизацией. И тут же Сашеньке — чистой души человеку — предлагаешь эти самые ценности. Не выйдет! Я знаю Сашу давно и хорошо, он свою душу не продаст. Уж будьте, уверены, уважаемый Аркадий Львович!

— Да нет, нет! — гость замахал руками. — Как вы все превратно понимаете. Я лишь из самых лучших побуждений. Помочь. Да разве же я не знаю, как сейчас тяжело приходиться молодым, начинающим талантом? Сам был когда-то на их месте. И, очень даже хорошо представляю их положение.

Пили еще долго. Калугин и Аркадий Львович спорили жарко и увлеченно. То и дело слышалось: "Сорокин - говно! Ерофеев - говно! Есенин - говно! Солженицын - говно!". Время от времени Аркадий Львович предпринимал попытки положить руку на колени Саши. Тот упорно отметал его ухаживания. Наконец в полвторого ночи они разошлись.

В подъезде Аркадий Львович с жаром поцеловал Сашу в губы и всучил ему свою визитку, потребовав завтра немедленно позвонить. Саша согласился. Выйдя на улицу, он дошел до расположенной во дворе детской площадке. Его мутило. Обхватив руками какое-то футуристическое сооружения из железных труб Саша начал блевать.

После того, как Саша опорожнил желудок, ему стало значительно лучше. Отчего-то его охватила странная, необычная легкость. Он шел нетвердой, танцующей походкой, попеременно раскачиваясь во все четыре стороны света. Саша чувствовал восторг от множества искрящихся мыслей, внезапно овладевших его. Его охватила странная эйфория.

— Господи, — думал Саша — Это ведь так хорошо! Да, да, непременно хорошо! Ведь и я, господи, никчемная тварь, а тоже частичка мироздания, составная твоего великого замысла, господи! Теперь я понимаю это. Понимаю, что каждый из нас играю эту роль в театре абсурда, что именуется жизнью, вместе с тем часть великого, непостижимого, таинственного и прекрасного замысла. Спасибо тебе господи за это. Спасибо!

Внезапно Саша засмеялся и остановился. Яркая, пронзительная и прекрасная идея пронзила его.

— О, да, господи я понял. Вся моя жизнь, есть лишь подготовка, вступление к другому более прекрасному и великолепному миру. Как я не понимал этого раньше! Мы копошимся в этом грязном мирке, не понимая того, что настоящая жизнь наша не здесь, а там. За этой роковой чертой. Да, да — смерть — это самый главный и значительный подарок, господи, который ты сделал нам. Ибо только смерть все ставит на свои места. Непризнанные становятся гениями, страдающие обретают покой. Как это верно! Как божественно точно!

Саша начал озираться вокруг в поисках того, с кем можно было бы поделиться своим открытием. Вокруг никого не было. Он стоял один, покачиваясь на краю тротуара. Внезапно в его глаза ударил свет.

— Вот оно! — улыбнулся Саша. — Мое время настало. Теперь я знаю что делать. Сегодня, непременно сейчас! Я должен нанести последний мазок на холст моей жизни! Да!

Саша Зуев шагнул с тротуара на дорогу и направился прямо на яркий свет. Последнее, что он успел осознать, это был громкий, режущий звук, разрывающий его голову.

Когда грузовик затормозил, визжа тормозами, из кабины выпрыгнул мужчина. Сперва он кинулся назад, но затем остановился и пошел уже не спеша. По асфальту тянулись влажные темные полосы. На остатках головы Саши Зуева отчетливо отпечатались следы протектора. Странно, но одна нога тела продолжала конвульсивно дрожать.

Рядом затормозила машина. Послышались чьи-то возгласы.

Водитель грузовика отвернулся от тела, нога которого все еще дергалась, сплюнул на асфальт и процедил сквозь зубы:

— Вот же мудак.

13-15 августа 2002 года.

Не хочу Monday, хочу "понедельник"...

Что-то за окном у меня солнце припекает.

Опять жара?

Не вынесу ...

На "Тостере" (http://www.toster.ru/376/) была раскрыта наконец-то тайна желтых карандашей:

"Почему карандаши так часто красят в желтый цвет?

Все просто. В 1790 француз Конте изобрел деревянный карандаш, а чех Гартмут предложил изготовлять стержни из смеси графита и глины. Сначала карандаши вообще не красили. Потом начали красить, причем в самые разные цвета. Делали это не из эстетических стремлений, а для того, чтобы скрыть дефекты дерева.

В 1890 году австрийская компания L&C Hartdmuth выпустила серию карандашей под маркой Koh-I-Noor, в которых использовался высококачественный китайский графит. Они были выкрашены в желтый цвет: некоторые источники утверждают, что в Китае он считается самым благородным оттенком (это мы еще проверим). Главное, что благодаря австрийцам с конца XIX века желтый цвет стал ассоциироваться у покупателей с хорошим "кохиноровским" качеством, и карандаши других цветов стали продаваться хуже.

Результат: сегодня 75% продаж карандашей в Америке и Европе приходится на желтые. Иногда их еще и лакируют."

О, как!

Хе ...

Набор формочек для льда в виде обнаженных женских фигурок.

Стоит эта прелесть 2.16 y.e.:

Что прислали, тем и делюсь ...


Размер его весьма обманчив -
Когда лежит и просто спит:
Он хоть и мал, весьма заманчив,
Имея славный внешний вид.
Но стоит пальцами коснуться,
Как он спешит скорей проснуться,
И вы почувствуете вмиг-
Как он могуч и как велик.
Он - раб безудержных фантазий,
Вы с ним забудетесь в экстазе,
Лишь поищите вдохновенье,
И он подарит наслажденье.
Когда он рядом, под рукой,
Не нужен вам ничей другой.
А он привычно ждет касаний -
С ним очень трудно без стараний.
Он подает вам знак условный,
Что через миг готов стараться.
Касаясь пальцами любовно,
С ним можно вечно развлекаться.
И на движенье ваших рук
Он реагирует так бурно…
Он как живой, желанный друг
И без него уже вам дурно.
Но иногда бывают дни,
Когда он виснет: так внезапно,
Увы! Рецептов нет одних -
Лечить придется поэтапно.
Три пальца тут не помогают,
И языком не совладать,
Другие злятся и ругают
(Я слышал столько раз: про мать)
Но он беспомощно доверчив,
Он так надеется на вас!
И вам уже сердится нечем,
И так бывало сколько раз:
Он вам откроет новый мир
Земных и неземных желаний
Он словно Бог, он ваш кумир,
Источник счастья и страданий.
Ему я посвятить бы мог
Еще немало добрых строк,
Люблю тебя, мой верный друг -
Мой старый, добрый ноутбук!

Эка меня забросило ...

А вы что думали? Да-да, именно так выглядит Олег Куваев - автор Масяни. Вот до чего человека, блин, довела. Масяня - тот еще фрукт. Однозначно

Прочие "персонажи" студии здесь - http://mult.ru/about.shtml

Теме Лебедеву не дают покоя русские пословицы, поговорки и речевые обороты:

Недоговоренное

Многие из употребляемых сегодня устойчивых речевых оборотов и выражений имели когда-то продолжение. Например: "Твой номер восемь - молчи, пока не спросим". Вторая часть являлась настолько очевидной, что ее переставали произносить, оставляя только первую. Потом вырастало новое поколение, которое знало только первую часть: "Твой номер восемь". А что это - уже никто не знает.

Сегодня мы говорим "не рой другому яму", "пока гром не грянет", "слово - не воробей". При этом вторая часть является банальностью и произносить ее - скорее дурной вкус. А через 500 лет будут с удивлением обнаруживать, что это только половина была (как "в здоровом теле здоровый дух редко бывает")

В моей коллекции забытых продолжений:


Голод не тетка - пирожка не подсунет (а иначе не понятно, почему не тетка, собственно)

Кто старое помянет, тому глаз долой, а кто старое забудет - тому оба вон (эту часть все забывают :-)

Старый конь борозды не испортит... да неглубоко пашет (а не то, что его можно смело пускать в поле, как некоторые ошибочно думают)

Собаку съел, хвостом подавился (сегодня первая часть употребляется в значении "опытный человек")

Я - не я, и лошадь не моя, и я не извозчик

Рука руку моет, да обе свербят

Чудеса в решете - дыр много, а выйти некуда

Ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса

Губа не дура, язык не лопата

Хлопот - полон рот, а прикусить нечего

Собачья жизнь: брехать нужно, а есть нечего

Ума палата, да ключ потерян

Дураку хоть кол теши, он своих два ставит

Лиха беда начало: есть дыра, будет и прореха

Два сапога пара, оба левые

Гладко было на бумаге, за забыли про овраги, а по ним ходить




Полная версия у Темы в ЖЖ.

Правда, свое ЖЖ, Тема закрыл, наверное сюда решил перебраться...

И то верно...


:D

Вот нашел на NoNaMe ...

Понравилось. Привожу полностью:

А ты когда-нибудь думал, как бы проходила жизнь, если бы все было наоборот и жизнь начиналась бы со смерти?

Представь себе: Сначала люди едят и пьют за твое здоровье, потом несут тебя в дом, где все родственники признаются в любви. Потом ты ни хрена не делаешь, надоедаешь своими советами детям, катаешь внуков на коленках и вспоминаешь старые добрые времена за бутылочкой настойки с соседом. Затем ты молодеешь без всяких усилий и начинаешь работать на непыльной работе для пенсионеров.

В какой-то момент вырастают все зубы и в тебе просыпается страсть к жене. Постепенно работа становится сложнее, твой чин - ниже, но это не очень важно: еще через несколько лет в тебе просыпается страсть ко ВСЕМ женщинам. Твоя дочь идет в школу и не надо ломать голову над ее будущим.Ты вдруг становишься привлекательнее и можешь выпить полтора литра без закуси. Твоя жена уходит и ты можешь бесконечно смотреть футбол под пиво с воблой. Еще через некоторое время ты уходишь с работы, чтобы учиться в институте, где сама учеба не столь важна, а цель представляют студенточки-первокурсницы и отмечание Татьяниного дня и всех зачетов. Твой гастрит внезапно пропадает, ты возвращаешься домой, к родителям. Не надо самому готовить, стирать и подметать полы. В школе преподают то, что ты давно знаешь. Ты в первый раз куришь и идешь на школьную дискотеку. Потом тебе не надо учиться и ты проводишь дни в приятном строительстве башен из кубиков, разукрашивании альбомов и поедании мороженого.

Немного позже ты перестаешь бегать как угорелый, а валяешься в свое удовольствие в кровати. Каждая твоя глупая рожа вызывает у людей умиление, а к женской груди ты имеешь доступ круглосуточно (!!!)

Через какое-то время ты возвращаешься туда, где тепло и спокойно, где нет перепадов температур и атмосферных бурь, комаров и соседей. Там ты проводишь последние 9 месяцев и... УМИРАЕШЬ ОТ ОРГАЗМА!!!

На заметку юзверу. Сонник. Сбылось, не сбылось - в комментарии, плз...

Вам приснился блок питания. Сон может предвещать как хорошие, так и плохие события. Если блок питания приснился со стороны 220 вольт, держитесь подальше от начальства - может долбануть. Со стороны 5 и 12 вольт - хороший сон, к деньгам.

Вам приснился винчестер. К суете. Днем придется много крутиться и шуршать.

Вам приснился флоппи диск. Плохой сон. Работы будет много, результатов - никаких.

Вам приснился СD RОМ. Хороший сон. К веселью. Если вам за тридцать, будете сидеть сегодня вечером в гостях и пить ром, а если меньше - прыгать на дискотеке и глотать экстази.

Вам приснился процессор. Если это случилось весной или летом - к жаре. Покупайте вентилятор. Зимой - к отпуску. Процессор больше чем на 1% обычно не загружен.

Вам приснился монитор. Пустой сон. Сам по себе ни о чем не говорит. Постарайтесь вспомнить, что творилось на мониторе, и толкуйте это.

Вам приснился принтер. Будьте осторожны. Сослуживцы готовят на вас кляузу начальству.

Вам приснилась клавиатура. Аналогично. Кто-то на вас стучит.

Вам приснился модем. Днем будет много пустых разговоров и не нужных вам встреч.

Вам приснился сканер. Хороший сон. Сегодня вы ничего не потеряете, возможно, что-то приобретете.

Вам приснилась мышка. Плохой сон! Днем придется много бегать, а еще на вас будут давить.

Вам приснился коврик от мышки. Отвратительный сон! Вас будут весь день... топтать.

Девушки и велосипед - часть 2

Н-да ... Было время :)

Девушки и велосипед - часть 1

Ну вот, собственно и все ... Лето-то и тю-тю! В смысле практически кончилось.

Даже и заметить не успел. Прямо по басне:


Лето крсное пропела,
Оглянуться не успела ...


Ну и далее по тексту ...

Грустно, товарищи! Невообразимая грусть и печаль охватывает наши сердца. Что с этой грустью теперь делать?

Эх-ма, время летит ...

Итак для затравки. Такой вот веселененький рассказик про масло масленное:


М А С Л О Леонид Каганов

Вадим Петрович выдернул из пачки новый лист белоснежной бумаги и занес над ним маркер как нож. Бумага лежала на столе, готовая к своей участи. Заныла печень. Вадим Петрович отшвырнул маркер, положил на лист громадную желтоватую пятерню, секунду помедлил, а затем резко скомкал листок и щелчком отправил его на пол. Там уже лежало несколько десятков белых комков. Вадим Петрович долго смотрел на них.
- Вот! Буттер! - наконец провозгласил он в тишине кабинета, вынул носовой платок и бережно протер лысину, - Буттер! Очень хорошо.
Он деловито взял маркер, выдернул из пачки новый лист, но замер.
- Хрен там. - сказал Вадим Петрович, - Не поймут. Русское надо. Надо-надо-надо... - он постучал маркером по листку, - Василек! Бред. Лесное! С какой радости? Луговое! Опять. Йо-о-оханный... - Вадим Петрович натужно потер мясистыми пальцами багровые пульсирующие виски, - Надо что-то новое. "Новое"!
Вадим Петрович размашисто вывел на весь лист "новое". Задумался. Скомкал бумагу и отправил ее на пол.
- Вечернее. Утреннее. Луговое... Вот привязалось! Замкнутый круг. Масло "Замкнутый круг"!
В писклявом хохоте затрясся лежащий на столе мобильник и поехал, жужжа, к краю.
- У аппарата. - сказал Вадим Петрович.
- Ало! Вадим Петрович! Это Скворцов! - хрюкнуло в трубке, - Докладываю: ну как бы первый цех реально пущен! Со вторым как бы маленькая проблема. Ну там канализация не это, короче, стоки надо как бы по-уму делать. Я как бы сейчас говорил с водоканалом...
- Стоп! - рявкнул Вадим Петрович, - Я должен выслушивать все это?
- Ну, как бы отчетность. - растерянно сказала трубка, - Возникли незапланированные как бы финансовые...
- Ты крадешь мои деньги?
- Нет!! Я потому как бы и...
- Тогда какого рожна ты крадешь мое время? Рассказываешь про каждый гвоздь? Кто директор - я или ты?
- Я, Вадим Петрович...
- Почему у меня должна болеть голова из-за твоих проблем?
- Виноват, Вадим Петрович...
- Я тебе уже сто раз говорил - меня это не интересует! Деньги я даю. Пустишь завод, принесешь мне смету.
- Виноват, Вадим Петрович...
- Вот так лучше. - смягчился Вадим Петрович, - Ты слово придумал?
- Вадим Петрович, я как бы...
- Да или нет?
- Я как-то... Тут как бы столько дел... Жена придумала, ну как бы, вроде чтоб "Солнечное"...
- Солнечное?
- Солнечное. Как бы.
- Солнечное. Зачем?
- Ну... - замялся Скворцов, - Масло оно ведь как бы желтое, ну и солнце вроде... Нет?
- Кретин! Масло желтое когда прогорхлое! Или слишком жирное! А у меня будет масло белое! Четыре миллиона евро! Желтое! Ха! Охуительное будет масло, понял?
- Понял, Вадим Петрович, буду как бы думать.
- Чтоб до вечера десяток вариантов! Не можешь сам - тряси жену! Кого хочешь тряси, хоть водоканал! Работягам своим объяви - кто найдет хорошее слово, дам денег. Пусть думают пока цеха монтируют!
- Трудно это, Вадим Петрович, - неуверенно сказала трубка.
- Думать трудно?
- Как бы, слово придумать трудно.
- А его не надо придумывать! Все слова уже придуманы тыщу лет назад! В русском языке миллион слов! Надо из них взять одно. Готовое. Простое и понятное. Ферштейн?
- Ферштейн, Вадим Петрович. Но как бы не знаю даже. Вот было бы в русском языке три слова - мы бы с вами сели и выбрали... А когда миллион, тут как бы професионал нужен. Этот, как его... Писатель какой-нибудь. Или поэт что-ли как бы...
- Поэт! Ты знаешь хоть одного поэта во всей Щетиновке?
- Ну в Щетиновке как бы может и нет... Хотя как бы двести тысяч жителей... Но в Самаре-то наверняка!
- Все дела брошу, поеду в Самару поэтов ловить!
Снова кольнуло в печени.
- Не долби мои мозги. - сказал Вадим Петрович, - К вечеру с тебя десять вариантов. Ауфвидерзейн! - он нажал отбой.
Снова взял в руку маркер, положил перед собой чистый лист, закрыл глаза и попытался представить пачку хорошего масла. Это удалось. На пачке даже виднелась надпись. Вадим Петрович попытался разглядеть название, оно было неразбрчивым, из трех букв.
- Луч? - произнес Вадим Петрович, - Мир?
С закрытыми глазами хотелось спать. Вадим Петрович снова сконцентрировался на пачке, но у той вдруг выросли тонкие ножки, и она резво убежала, неприлично виляя кормой.
- Сука! - огорчился Вадим Петрович.
В кабинет заглянула Эллочка.
- Минералочки, Вадим Петрович? - спросила она.
- Слово придумала?
- Роза.
- Что - роза?
- Масло "Роза". Такой цветок красивый.
- Йо-о-оханный... Элла, значит вот что - достань мне телефоны каких-нибудь поэтов! Я не знаю, писателей!
- Креэйтеров?
- Чего? Да, типа того.
Эллочка вышла.
- Солнечное. - сказал Вадим Петрович, - Свежее. Здоровое. Вкусное. Мажется хорошо. Размазня!
Мобильник зашелся в истерике. Вадим Петрович поднес его к уху.
- У аппарата!
- Вадим Петрович! Я как бы тут звонил в Москву брату, он сказал что теперь принято как бы всякого рода водку и закуску называть фамилией с двумя "эф"...
- У меня ни одной "эф" в фамилии.
- У меня есть. Я готов фамилию предоставить как бы.
- Масло "Скворцофф"?
- Как бы да.
- Скворцофф?
- Скворцофф...
- Ф-ф?
- Выходит, как бы так...
- Думаешь? А когда я тебя, ф-ф, завтра выгоню и поставлю какого-нибудь ф-ф-Козлова? Мы с ним этикетки будем перепечатывать? Ф-ф?!
- Вадим Петрович! Вадим Петрович! Вы как бы меня не поняли!!! Я же совсем не это имел!!! Я имел наоборот - сделать вашу фамилию!
- Мою фамилию?! На масло?!! Ты с ума сошел, придурок?!
- Так может вам лучше было бы не масло производить, а...
- Ты еще меня бизнесу учить будешь! Ты еще мне расскажешь что производить! Вон пошел!! К вечеру десять вариантов!!
- Уже как бы восемь! - торопливо сказал Скворцов.
- Двенадцать!!! - взревел Вадим Петрович и со злостью брякнул мобильник на стол.
В кабинет впорхнула Эллочка с листком бумаги.
- Нашла, Вадим Петрович. Фирмы по дизайну, рекламе и слоганам. Одна в Щетиновке и шесть в Самаре.
Вадим Петрович хмуро посмотрел на листок.
- Данке шон.
Эллочка тихо вышла. Вадим Петрович набрал номер в Щетиновке и прислушался. В эфире долго щелкало и постукивало, словно переговаривалась стая дятлов, затем раздались первые гудки и трубку подняли.
- Масс-техноложи-консалтин-групп, добрый день? - с придыханием откликнулась девушка, умело придавая каждому слову учтиво-вопросительную интонацию.
- Главного к аппарату. - хмуро пробасил Вадим Петрович.
- Как вас представить? - проворковала девушка.
- Заказчик.
- Минуточку, переключаю. - мяукнула девушка, крепко зажала трубку ладошкой и развязно крикнула, - Вась, возьми! Ва-а-ась!
- Ало! - раздался высокий мужской голос. - Вы по поводу визиток? Не привезли пока, ждем, попробуйте перезвонить после обеда.
- Стоп! - рявкнул Вадим Петрович. - Ты директор?
- Я. - неуверенно ответила трубка, - А вы?
- И я директор. - сказал Вадим Петрович. - Есть разговор. Заказ.
- После обеда. Адрес знаете? - и трубка забубнила привычной скороговоркой, - Улица Партизана Глухаря, дом один. Он там один. Это от вокзала на четвертой маршрутке до конечной, там прямо до напорной башни, в проулок, по доскам через канавку, увидите гаражи - это Красноказарменная, а слева...
- Стоп. - сказал Вадим Петрович. - Жду у себя в офисе через полчаса. Бульвар Труда, здание Мэрии, четвертый этаж, "Фольксбуттер".
- Оп-па... - сказала трубка.
- С собой документ. На кого пропуск выписать?
- Э-э-э... Цуцыков. Василий Цуцыков.
- Пока будешь ехать - начинай думать. Ситуация такая - нужно название для масла. Но не простое. Самое лучшее название. Масло новое, сливочное, охуительное. Название должно соответствовать. Ферштейн?
- Я вас понял.
- Жду.

* * *

Василий Цуцыков оказался тощим человеком лет тридцати пяти, с узким лицом в золотых очках. В руках он нервно сжимал багровую кожаную папку, удивленно косясь на мятые бумажки, раскиданные по кабинету. Длинные волосы были схвачены сзади резинкой. Голубой, огорченно подумал Вадим Петрович, впрочем, какая мне разница? Он кивнул на свободное кресло. Цуцыков сразу расстегнул папку и вынул лист бумаги, исчерканный авторучкой. Вадим Петрович жестом остановил его. Крикнул Эллочке "кофе гостю!", вынул свою визитку и кинул ее вдаль по столу. Цуцыков взял визитку обеими руками.
- Сметана Вадим Петрович. - прочел Цуцыков торжественно, - Телефон какой длинный, это Москва?
- Это мобильный, - Вадим Петрович кивнул на трубку, - Через Германию. А теперь слушай меня внимательно, объясняю один раз.
Цуцыков поерзал талией в кресле, сложил ладони и замер.
- Мне пятьдесят пять. - задумчиво начал Вадим Петрович, - У меня небольшой замок под Кельном, жена, две любовницы, две дочки и сын в Америке. Мне ничего не надо. Ферштейн? Вообще ничего. Можешь такое представить?
Цуцыков вежливо покивал.
- Когда я уезжал, у меня было столько денег, сколько ты в кино не видел.
Цуцыков вежливо покивал.
- За мной охотились такие люди, которых ты никогда не увидишь.
Цуцыков застыл с полуулыбкой.
- Теперь уже не увидишь. Столько лет прошло, все поменялось. Я вернулся чтобы делать в России бизнес. Ты слышал, что в Щетиновке строится завод масла?
- Конечно! - Цуцыков энергично кивнул.
- Я был на выставке в Бельгии. Купил самого нового оборудования на четыре миллиона евро!
- Это если в рублях... - Цуцыков задумался и стал чесать лоб над очками.
Вадим Петрович щелкнул пальцами, привлекая внимание.
- Четыре миллиона евро только оборудование! Я построил завод. Я поднял и перестроил пятьдесят коровников. Я буду выпускать масло. Охуительное русское масло! Такого нет даже в Германии! А в Щетиновке будет! Ты сам откуда? Наш, местный?
- Родился в Щетиновке. - закивал Цуцыков, - Окончил Самарский университет с красным дипломом.
- Хорошо что местный. - удовлетворенно кивнул Вадим Петрович. - Есть маленькая проблема. Нужно название. Но не просто название. Самое лучшее название для масла. Мы тут думали, думали... Нужны свежие силы.
- Я готов! - Цуцыков вскинул голову и посмотрел Вадиму Петровичу в глаза. - К какому сроку?
- Вчера. - сказал Вадим Петрович.
- И все-таки?
- Третью неделю бьемся. Завтра я улетаю. Сегодня к вечеру надо решить. Деньги - не вопрос. Дам сколько попросишь. Хоть сто евро, хоть триста, хоть пятьсот.
- Полторы тысячи... - пискнул Цуцыков и испуганно вжал голову в плечи.
- Сколько-о-о??! - Вадим Петрович медленно поднялся во весь свой рост и навис над столом, - За одно-единственное слово?!!
- Такая цена. - пробормотал Цуцыков.
- Одно слово!!!
- Разработка бренда!
- Одно слово!!!
- В Самаре три тысячи! В Москве пять! Наверно...
- Ты не в Москве!!! - рявкнул Вадим Петрович.
Заныла печень. Вадим Петрович устало опустился в кресло.
- Да какая разница? Дам и полторы, только придумай.
Цуцыков важно поправил очки. Вошла Эллочка и поставила перед ним дымящуюся чашку, а перед Вадимом Петровичем - бутылочку французской минералки и бокал. Вадим Петрович жадно опрокинул бутылочку в бокал.
- Читай, что у тебя готово?
Цуцыков элегантным жестом поднес к лицу руку с листком. Точно голубой, подумал Вадим Петрович.
- Доярушка!
Вадим Петрович с омерзением помотал головой:
- Вот только не надо этого совка! Этих всяких, блин, ударница - доярница - красная заря, без этого! Прошлый век! Масло новое, охуительное, для простых русских людей. Ферштейн?
- Огонек?
- Йо-о-оханный...
- Василек?
- Тупо! Так и я умею! Это обычное название, а мне надо самое лучшее! Чтоб человек прочел этикетку и остолбенел - вот оно, наконец! Мечта всей жизни! Не пройти мимо! Ферштейн?
- Весна?
Ну точно голубой, подумал Вадим Петрович и начал пить минералку.
- Ласточка?
- Насрала. Прямо в пачку.
- Свежесть?
- Зубная паста.
- Луговое?
Вадим Петрович поперхнулся и посмотрел на Цуцыкова.
- Да с какой радости "Луговое"?!
- По ассоциации. Коровы-то на лугу пасутся.
- Но на лугу навоз, а не масло? Ты был на лугу?
- Солнышко.
- Думали уже. Понимаешь... Как тебя?
- Василий Цуцыков.
- Понимаешь, Василий, название должно быть сильное! Звучное! Могучее! Мощное!
- Тайфун?
- Тьфу.
- Гольфстрим?
- Да заткнись! Слушай: вот у нас было такое предложение - "Буттер". Буттер - по-немецки "масло". Обсудили - не подошло. Почему?
- Понятно почему. Получается масло-масляное.
- Идиот! Просто нужно русское, мать твою! Русское! Ферштейн?
- Лебедушка?
Вадим Петрович вздохнул и перевел тяжелый взгляд на бокал. Бокал выдержал, не рассыпался.
- Соловушка?
Вадим Петрович демонстративно разглядывал толкающиеся пузырьки минералки. Сроду не было голубых в Щетиновке, думал он.
- Пастушок?
- Может сразу "Петушок"? - перебил Вадим Петрович.
- Хорошая идея! - обрадовался Цуцыков.
- Пошел вон!
- Как? - растерялся Цуцыков.
- Пешком! Вон отсюда, гомик волосатый! Элла, проводи!!

Дверь за Цуцыковым закрылась. Вошла Эллочка и унесла нетронутую чашку кофе. Вадим Петрович снова положил перед собой чистый лист. "Русское" - написал он на нем и задумался. Зажужжал телефон.
- У аппарата. - сказал Вадим Петрович.
- Ало! Это как бы Скворцов. - раздалось в трубке. - Соловушка.
- Что-о-о?
- Как бы "Соловушка".
- Теперь директор у меня пидор. - вздохнул Вадим Петрович. - Что ж ты, дурень?
- Жена придумала как бы. А я вот что подумал, может так и назвать как фирму - "Фольксбатер"?
- Объясняю. Уже сейчас одному объяснял. Название нужно а - сильное, б - русское, г - необычное, е - охуительное. Ферштейн?
- Будем думать, Вадим Петрович. А стоки оказались как бы в порядке! Ничего не надо переделывать.
- Так хрена ли ты мне голову морочил?! - Вадим Петрович отбросил телефон и снова взял в руки маркер.
- Масло "Медведь". - заявил он после долгой паузы. - Это уже хорошо. Это не соловушка. А еще масло "Русская тройка"!
Он торопливо заскрипел маркером. Перечитал написанное - и бросил листок на пол.
- Старо и скучно! - объявил Вадим Петрович. - Новые идеи нужны. Элла! Элла!
В кабинет заглянула Эллочка.
- Элла, принеси книг что ли каких-нибудь. Газет. Самых любых! Идеи нужны!
Эллочка исчезла. Заверещал телефон.
- У аппарата. - сказал Вадим Петрович.
- Вадим Петрович! Это Цуцыков! Можно Вам перезвонить куда-нибудь чтоб не через Германию?
- Нет!
- Хорошо! Я придумал русские названия!
- Говори.
- Русская тройка!
- Пфу ты...
- Это не все! - заторопился Цуцыков, - Есть еще лучше! То, что вам надо!
- Давай, не томи.
- Королевское! - объявил Цуцыков.
- Хм. Королевское?
- Мне тоже очень нравится! - оживился Цуцыков.
- Королевское - вот это уже разговор. Неплохо, неплохо. Очень даже неплохо. Хм... А что? Масло "Королевское"! Нет, не пойдет.
- Почему? - огорчился Цуцыков.
- Платформа "Короли" и село "Короли" в тридцати километрах. Подумают что оттуда масло. А масло наше, щетиновское.
- Может так и назовем: "Щетиновское"?
- Неаппетитно.
- Наше масло?
- Глупо.
- Масло "Новое"?
- Неоригинально. Масло новое, а название старое. Что там у тебя еще?
- Царь-масло.
- Это как это?
- Ну, есть царь-колокол, царь-пушка, а у нас будет царь-масло!
- Царь-масло? А ты о бабах думал? Как будут наши бабы в магазине спрашивать? Дайте пачку "царямасла"? Ты о бабах вообще когда-нибудь думаешь?
- Масло "Зверь". Вариант: "Зверь-масло".
- Невразумительно. Еще?
- Ну в общем пока все. Ничего не подходит?
- Продолжай думать. У тебя уже получается. Чтобы к вечеру...
- Вот! Царское! - перебил Цуцыков. - Раз "Королевское" не подходит. Дайте мне пожалуйста пачку "Царского масла"! А?
- Брось. - поморщился Вадим Петрович, - Оборудования на четыре миллиона евро! У царя столько не было. Не надо царей! Не надо совка! Не надо показухи, "Березка", "Медведь", "Русское поле". Не на экспорт делаем! Пока. Для себя, для своих. Наше, новое, охуительное масло! Нужно яркое, неожиданное название! Ферштейн? Включи фантазию! Хватай самые безумные идеи, не стесняйся! И больше думай о бабах!
Вадим Петрович отложил мобильник и шумно вздохнул. В кабинет аккуратно вошла Эллочка. Она несла поднос, на котором высилась груда книг и газета. Вот молодец девка, подумал Вадим Петрович, умница, даром что Мисс-Самара. Масло "Элла"? Маслоэлла. Дайте пачку маслаэ-э-э... Блевать. Вадим Петрович осмотрел стопку. Сверху слоями были накиданы одинаковые пестрые томики в тонких обложках. Вадим Петрович развернул пирамиду корешками к себе. Алексей Алексеев: "Приключения Пещеристого", "Дело Пещеристого", "Пещеристый наносит удар", "Вход для Пещеристого", "Выход для Пещеристого", "Пещеристый возвращается", "Гильотина для Пещеристого", "Опознание тела Пещеристого".
Вадим Петрович яростно смахнул томики на пол и вытянул наугад книгу в солидном черном переплете. Приоткрыл и засунул палец между страниц. Затем распахнул и поглядел куда попал. "ПОЛИПЪ - древнiе называли такъ каракатицу или спрута". Вадим Петрович глянул на обложку. Так и есть, словарь Даля, третий том. Потянулся за газетой. Районная многотиражка. "Новости города - у приезжего задержаны наркотики". "Сетка-рабица оптом и в розницу". "Чудеса "Зеленой аптеки" или как мы помирились с простатой".
- Йо-о-ханный... - крякнул Вадим Петрович, отшвырнул "Щетиновскую звезду" и вновь распахнул томик Даля. - "ПОИЗРЕБЯЧИЛСЯ - старикъ, ужь и не помнитъ ничего".
Остро заныла печень. Вадим Петрович смахнул на пол все, что было на столе. Глухо брякнул поднос. Рассыпчато прозвенел бокал. Да черт бы вас всех, подумал Вадим Петрович и стукнул кулаком.
- Элла! Маленькую!
В кабинет заглянула испуганная Эллочка.
- Вадим Петрович, но вам же...
- Делай что я сказал!
- Вадим Петрович... - в голосе Эллочки были слезы.
- Неси! - рявкнул Вадим Петрович.
Через минуту перед ним стояла стопка водки и бутерброд с сыром. Вадим Петрович опрокинул стопку и удовлетворенно зажмурился. Заверещал мобильник.
- У аппарата.
- Это Цуцыков! - выпалила трубка, - У нас все готово. Отличное название!
- Ну?
- Масло "Афродита"!
- Кто такая?
- Древняя богиня. До Христа жила.
- Не надо древнюю, масло новое, свежее.
- Ну она симпатяга такая, голая, фигуристая... - Цуцыков был обескуражен.
- А масло при чем?
- Согласен. Есть еще варианты! Аннушка. Маруся. Женечка. Сашенька.
- Вот пидарас. - поморщился Вадим Петрович, - Ну сколько раз повторять? Четыре миллиона евро! Небывалое, охуительное масло! Еще есть варианты?
- Ну... Масло "Носорог".
- Не понял?
- Носорог. Почему-то вдруг. Ну это уже так... Напоследок уже, устали наверно.
- А я при чем?!
- Извините. Больше не повторится.
- Это все?
- Нет, еще есть. Маслоежка.
- Масло "Маслоежка"?
- Вариант: масло "Гладкая жизнь".
Вадим Петрович вздохнул и покрутил пустую стопку.
- Вы там совсем уже устали или ты трахнутый на всю голову?
- Ну есть конфеты "Сладкая жизнь", ну а тут мы подумали что масло...
- А если я пурген начну производить?
- Ну в общем пока все. Вариантов нет. Ничего не подходит?
- Приезжай в офис. - сказал Вадим Петрович. - Будет мозговой штурм.
Вадим Петрович отложил трубку и покатал стопку по столу.
- Элла! Вызови всех в офис. Скворцова. С женой! И этого, чернявого... И... - стопка выскользнула из-под руки, упала на пол и кратко щелкнула, - Да черт с ними со всеми!!! Никого не зови!!! Бутылку водки и пожрать!! Курицу!! Свинину!!! Сало!! С перцем!! В кабак! Гори оно все...

* * *

- Вася, мля, ты меня уважаешь? - спрашивал Вадим Петрович, наклоняясь через дощатый столик к самому лицу Цуцыкова, чтобы перекричать оркестр.
- Ув-важаю, Вам-Прович. - отвечал грустнеющий Цуцыков.
- Тридцать лет назад все пацаны Щетиновки знали кто такой Вадик Сметана! Понял? Уважали!
- Угу... - кивал Цуцыков, - А может и назвать "Фольксбуттер"?
- Да погоди, Вася-йо. - морщился Вадим Петрович и тряс его за плечо, - Все знали Вадика Сметану! И в Королях знали! Боялись! И в Самаре слышали!
- Угу... - кивал Цуцыков, - А может переоборудовать цеха на сметану?
- Мля! - стучал кулаком Вадим Петрович, - Вася, пойми! А потом - перестройка! В Москве знали меня! По всей стране знали, суки, кто такой Сметана!! Сметане все можно! Я любые проблемы решал! Вот только название придумать не могу. Знал бы что такое будет - ни на хрен бы не покупал оборудование за четыре миллиона на этой сраной распродаже!
- Угу... - кивал Цуцыков.
- А вот голубых в Щетиновке сроду не было. - вдруг вспомнил Вадим Петрович с огорчением, - Ты чего в пидоры пошел, Вася?
- Сам ты пидор! - взвизгнул Цуцыков, - Я женат с семнадцати! У меня трое по лавкам! Попробуй их прокормить этими сраными визитками и рекламками! Фирма крошечная! Я и Светка! Доходы - во! - Цуцыков сжал кукиш.
- А че волосы не стрижешь? - опешил Вадим Петрович.
- Мля-я-я-я-я!!! - вскинулся Цуцыков.
- Тихо-тихо! - Вадим Петрович миролюбиво помахал желтой пятерней и налил еще по стопке, - Хорошо что не пидор. Уважаю. Придумай мне слово, Вася. Пять тысяч дам!
- Не знаю-ю-ю я-я... - Цуцыков мотал головой и Вадиму Петровичу казалось что он вот-вот заплачет.
Они чокнулись и выпили.
- Вася, все просто. Масло охуительное. Нужно чтобы человек почувствовал это всей душой! - Вадим Петрович постучал ладонью по печени. - Ферштейн?
- Охуительное масло. - неожиданно трезвым голосом сказал Цуцыков.
- Не понял?
- Охуительное масло. Чего думать-то!
- Так нельзя! - испугался Вадим Петрович.
- Иначе никак.
- Так нельзя! - повторил Вадим Петрович.
Цуцыков скорчил неожиданно дикую рожу:
- Сметане все можно, Сметане все можно! - передразнил он, но Вадим Петрович смотрел сквозь него, вдаль.
- Охуительное масло. - он налил стопку до краев и опрокинул в рот, - Ну, Васька! Ну, гений! Профессионал! Че ж ты раньше-то молчал, сука?
- Дизайн я сделаю. - сказал Цуцыков, - Тут уже не надо выпендриваться, белая пачка - черные буквы.
Словно железная рука схватила печень и сжала, начала крутить внутри живота, как выкручивают из грибницы боровик. Подкатило к горлу. Зал кабака закружился и улетел, со всех сторон навалилась желтоватая темнота.
- Вадим Петрович!!! - закричал Цуцыков.

* * *

В белых коридорах госпиталя Хольденштрау Вадим Петрович впервые почувствовал себя безнадежным стариком. За год - три операции. Лазерная терапия, горы таблеток на тумбочке... Иногда жена пересказывала ему новости из России. Небывалая популярность у населения, золотая медаль на фестивале российских продуктов. Налажены поставки в Москву. Выстроен новый корпус. Скворцов стал почетным членом Лондонского клуба. Госдума продолжает обсуждать поправку к законопроекту о цензуре названий, но мнения снова разделились. "Фольксбуттер" подает в суд на щетиновскую "Велину", выпустившую пакеты быстрого приготовления "Нехуевый супчик", но суд не признает плагиата. В Самаре выходит первый номер журнала "Нехуевые ведомости". В Москве открывается центр туризма "Охуительный сервис". В Англии начат выпуск реппелента от комаров "Факофф". Вадима Петровича все это давно не волновало. И когда доктор Вильдер сказал, что надежды нет, Вадим Петрович не почувствовал никаких эмоций. А когда доктор Вильдер предложил заморозиться в жидком азоте пока врачи не научатся лечить цирроз, Вадим Петрович лишь вяло кивнул.

* * *

Очнулся он в большом светлом зале, лежа в кресле странной конструкции. Сознание будто разом включили. Вадим Петрович посмотрел на себя и увидел, что одет в обтягивающий костюм салатового цвета. Раздались аплодисменты. Вадим Петрович вздрогнул и увидел прямо перед собой шеренгу солидных людей, одетых в обтягивающие деловые костюмы. Со всех сторон поблескивали объективы камер. Наконец один из присутствующих важно шагнул вперед, вытянул ладонь и произнес:
- Позвольте зачитать невъебенно торжественную ноту вежливости от Пиздатого президента Охуительного Союза Мировых Государств! Мы охуительно рады приветствовать возвращение к жизни охуительно первого человека, пробывшего в жидком азоте семьдесят пять нехуевых лет! Да здравствует наша охуительная медицина! Заебись, блядь!
И шеренга зааплодировала.


© Леонид Каганов
22 февраля 2002, Москва-Роскон-Москва
Часть текста набрана на мобильном телефоне "Нокия-9110"

Хе-хе ... Поехали!