…Он лихорадочно разгребал руками влажную, податливую землю, всё глубже и глубже. Было неудобно копать, то и дело попадались корни, он их рвал отчаянно, они не рвались. Чертыхаясь, падал, злился.

- Надоело. Хватит. Сколько можно меня мучить. Закопаю тебя – и всё! Вздохну свободно. Всю душу мне вымотала. Разве можно так? Я ведь живой человек, а ты? Это жестоко, в конце-концов. Жестоко, жестоко. Сколько раз просил, ну не трогай ты меня, ну оставь, ну чего ты хочешь? Нет же. Каждый раз одно и тоже, каждый раз.

Она покорно сидела рядом, обхватив колени, на кучке свежевырытой земли и, чуть склонив голову, смотрела печальными большими глазами. Глаза были влажны и поблескивали в свете фонаря. Большие печальные глаза. Очень большие и очень печальные.  Смотрела в никуда, грустное существо, тёплое, мягкое и ненавистное сейчас этому человеку, который торопливо выгребал землю, сдирая ногти, плевался, чуть не плача, твердил всё одно и то же, отчаянно и зло:

  - И что ты, в самом деле, ко мне привязалась? Это кто же такое выдержит? И кто бы мог подумать? Такое мягкое, ласковое – и так мучить, так безжалостно мучить! Нет у меня больше сил. Нет. Нет. Нет. И тысячу лет можешь смотреть так на  меня. Ненавижу! И не жалей. Жалко тебе меня? Да? Жалко? Теперь жалко? А раньше? Себя пожалей. Закопаю, к чертям  собачьим, и чтобы духу твоего не было. Видеть тебя не могу больше. Не могу! Не могу.

Он схватил её и толкнул в едва готовую яму. Она уткнулась в землю, жалко ежась, прикрывая ладонями глаза от посыпавшейся земли, и долго он не мог засыпать этот взгляд и всё сгребал отчаянно землю, а, засыпав, уселся сверху, будто боялся, что она выберется – да она и не станет этого делать – а он, не в силах здесь оставаться, поспешно схватив фонарь и почти бегом через кусты и крапиву, подальше от этого места, постыдно петляя, будто опасаясь погони, – кому он нужен в этом горе своём! Безутешный, несчастный, беги, беги, куда ты денешься?

- Всё. Кончено. Пропади ты пропадом. И думать себе запрещу. И не вспомню никогда. Никогда. Слышишь ты меня? Чёрта она услышит. Всё! Баста. Теперь заживём. И без неё заживём. Живут же другие. Живут, и ещё как живут. Подумаешь, нежная, ласковая… Я теперь так жить буду – все завидовать станут. И без неё. Скотина такая. И я ведь, дурак, ошалел от неё, как сумасшедший становлюсь. А она коготками своими… мягкая, тёплая. И ведь так прижмёт, паскуда!

Он всё спешил куда-то, спешил. Но стал сбиваться, сбиваться на шаг, вдруг останавливаясь, затравленно озираясь. Запетлял всё сильнее и сильнее, и ноги сами тянули туда и уже выписывали большую петлю по дурным зарослям. А бессильно опустившееся в сырую траву на берегу зябкого пруда,  скрюченное тело бормотало совсем другое:

- Боже мой, что я наделал. Как я без неё теперь жить-то буду, идиот? Я же всё ради неё делал, я же всего себя, господи… Как же это меня угораздило? Зачем я? Идиот. Ей же больно. Она же задыхается там. Скотина!

И уже в другом отчаянье, уже бегом, с сухим треском, падая и снова поднимаясь, мчался туда, туда, скорее. А ветки бьют по лицу, а трава режет по рукам, дождь хлещет: вот тебе скотина, вот тебе! Мокрый, грязный, запыхавшийся упал на колени и стал торопливо рыть, путаясь в мешавшей одежде. Наконец вытащил, прижал к себе. Она покорно приникла, крепко обхватив шею одной рукой, другую почему-то прижимая к груди своей – поранил, что ли? Дрожит вся, шмыгает носом – то ли дождь, то ли слёзы – всё смешалось и у того и у другого.

- Ну, всё, ну прости меня. Видишь, я вернулся. Успокойся. Сейчас согреешься. Всё будет хорошо. Я пошутил. Ну, что ты? Как же я без тебя? Мне без тебя никак. Никак  мне без тебя. Слышишь? Никак.

  Мокрый холодный нос уткнулся в шею. Ресницы часто моргали, щекоча. Он гладил её по тёплой, мягкой шерсти, кутал в накинутую куртку пряча от дождя, от холода, от того что было ещё полчаса назад. Она всё ещё судорожно вздыхала,  но всё реже и реже. Тусклый свет фонаря едва выхватывал из полумрака это нелепое сплетение в дождливой дикости окружающей природы. Зачем они здесь? Какой в этом смысл? Он, слегка покачиваясь, всё прижимает её, улыбаясь чему-то. Где-то мысли его бродят?

А она уже успокоилась. И руку от себя отняла. Забралась к нему за пазуху, пробралась к самому сердцу, трогает, теребит, мягко, нежно. Ладошки у неё ласковые, пальчики заботливые, понятливые, бережные. Сердце аж вздрагивает в сладкой истоме. Шепчет чего-то. Слов не разобрать, но всё понятно. Да чего там понимать?

 Владимир Захаров