36.2.
Шарль Бодлер - это лебедь, но будут держать
Птицу в клетке зверинца, чтоб не улетела
В заповедные страны - ишь, что захотела!
Нет надежды. И некуда больше бежать.
Крупной дрожью осталось ещё задрожать,
Да и выпустить пленную душу из тела.
Для души плоть - темница, что вдруг опустела...
В тихих водах свой клюв он любил отражать.
А ещё Шарль Бодлер - царственный альбатрос,
Только в новом рожденье гиганта поймают...
"Матроснёю" кого обозвал, понимают
Те, лишил кто поэта с травой папирос.
Шарль Бодлдер, одним словом, наби, avis rara.
Гомофоба лишат петухи гонорара...
Шарль Бодлер
АЛЬБАТРОС
У тупой матросни есть дурная забава –
Альбатросов ловить. Эти птицы всегда,
Как недвижный эскорт, возле мачт величаво
Провожают над горькою бездной суда.
Только, пойманный в плен, он, не знавший насилья,
Окружённый глумливой и наглой толпой,
Этот принц высоты неуклюжие крылья,
Словно вёсла, теперь волочит за собой.
Как смешён, как уродлив он, вот так потеха!
Не уйдёт, пусть попробует только посметь!
Этот в клюв ему трубку засунет для смеха,
Тот кривляется, мол, тоже может взлететь…
О Поэт, ты царишь в синеве небосвода,
Недоступный стрелкам, непокорный судьбе,
Но ходить по земле среди пошлого сброда
Исполинские крылья мешают тебе.
ЛЕБЕДЬ
Виктору Гюго
I
Андромаха! О вас мои мысли. Речушка,
Грустный отблеск, где прошлое отражено…
Вдовья скорбь велика. Вы уже не девчушка.
Симоэнс этот, слёз ваших полный, давно
Породила моя плодовитая память,
Когда пересекал Карусель я. Париж
Изменился так быстро… (Привыкла стопа мять
Там траву, где теперь мостовые). Остришь
Взор и в памяти видишь одни лишь бараки
С грудами капителей, зелёных камней,
Да витрины старьевщиков, чьи брикобраки
Ностальгиею ранят её тем больней.
Там, где раньше зверинец был, утром однажды
В час, когда просыпается люд трудовой,
Видел лебедя я. Изнывая от жажды,
Припадал к грязной луже беглец чуть живой.
Очевидно, он выбрался как-то из клетки,
Но земля его лапам несносна была.
Дверь открыли, должно быть, ему малолетки,
А он взял и решился – была не была!
Белоснежными крыльями бил он по луже,
Вспоминая то озеро, пойман где был:
«Дождь, когда ты прольёшься? Не медли, гром, ну же!»
Миф я вспомнил тогда – я его не забыл! –
Лебедь к небу взывал – я Овидия вспомнил –
Иронично-жестока чья голубизна,
И, должно быть, в конвульсиях озеро то мнил,
Упрекая ли Бога, что лужа грязна?
II
Изменился Париж, но в моей ностальгии
Всё по-прежнему. Новые всюду дворцы,
Что в лесах ещё… Стали предместья другие.
Символично всё в памяти только, дельцы.
Перед Лувром нахлынули воспоминанья.
Я подумал о лебеде, что как шальной,
И смешной и величественный Князь изгнанья.
Назовётся, как я им, однажды он мной.
И о вас, Андромаха, чей муж как герои
Пал в бою от руки Пирра. Это война!
Жена Гектора и ненавистника Трои,
Пред пустою могилой – Гелена жена!
О худой негритянке, больна что чахоткой,
Взор чей ищет напрасно в предсмертном бреду
Пальмы Африки гордой, усталой походкой
Сквозь туман пробираясь – я следом бреду.
О всех тех, потерялся кто и не найдётся
Никогда! Никогда! Всё – места их пусты!
Слёз хлебнул кто и те, кому боль пить придётся,
О сиротах худых, вянущих как цветы.
Так, блуждая в лесу, куда изгнан мой разум,
Память громко трубит в рог охотничий свой,
О всех пленных, пропавших и сгинувших – разом,
И о многих других… Вдруг ещё он живой?
35.28.
