Босх Иероним. Семь смертных грехов.

Социальный психолог д-р Саймон Лахам из Мельбурнского Университета использовал современные исследования для того, чтобы высказать убедительные аргументы в пользу достоинств греховной жизни, написав книгу «Радость греха: психология семи смертных грехов».

Д-р Лахам утверждает, что поведение человека является более сложным, чем простое «хороший» и «плохой», и демонстрирует что Гордыня, Блуд, Чревоугодие, Алчность, Зависть, Уныние и Гнев не являются осуждающими душу соблазнами, а вездесущей и, при мудром потворстовании, конструктивной человеческой склонностью.
Читать далее

«Сделанное тобой к тебе же и вернется». "В начале двадцатого века один шотландский фермер возвращался домой и проходил мимо болотистой местности. Вдруг он услышал крики о помощи. Фермер бросился на помощь и увидел мальчика, которого засасывала в свои жуткие бездны болотная жижа. Мальчик пытался выкарабкаться из страшной массы болотной трясины, но каждое его движение приговаривало его к скорой гибели. Мальчик кричал .от отчаяния и страха. Фермер быстро срубил толстый сук, осторожно приблизился и протянул спасительную ветку утопающему. Мальчик выбрался на безопасное место. Его пробивала дрожь, он долго не мог унять слезы, но главное — он был спасен! — Пойдем ко мне в дом, — предложил ему фермер. — Тебе надо успокоиться, высушиться и согреться. — Нет-нет, — мальчик покачал головой, — меня папа ждет. Он очень волнуется, наверное. С благодарностью посмотрев в глаза своему спасителю, мальчик убежал... Утром, фермер увидел, что к его дому подъехала богатая карета, запряженная роскошными породистыми скакунами. Из кареты вышел богато одетый джентльмен и спросил: — Это вы вчера спасли жизнь моему сыну? — Да, я, — ответил фермер. — Сколько я вам должен? — Не обижайте меня, господин. Вы мне ничего не должны, потому что я поступил так, как должен был поступить нормальный человек. — Нет, я не могу оставить это просто так, потому что мой сын мне очень дорог. Назовите любую сумму, — настаивал посетитель. — Я больше ничего не хочу говорить на эту тему. До свидания. — Фермер повернулся, чтобы уйти. И тут на крыльцо выскочил его сынишка. — Это ваш сын? — спросил богатый гость. — Да, — с гордостью ответил фермер, поглаживая мальчика по головке. — Давайте сделаем так. Я возьму вашего сына с собой в Лондон и оплачу его образование. Если он так же благороден, как и его отец, то ни вы, ни я не будем жалеть об этом решении. Прошло несколько лет. Сын фермера закончил школу, потом — медицинский университет, и вскоре его имя стало всемирно известно, как имя человека, открывшего пенициллин. Его звали Александр Флемминг. Перед самой войной в одну из богатых Лондонских клиник поступил с тяжелейшей формой воспаления легких сын того самого джентльмена. Как вы думаете, что спасло его жизнь в этот раз? — Да, пенициллин, открытый Александром Флеммингом. Имя богатого джентльмена, давшего образование Флеммингу, было Рандольф Черчилль. А его сына звали Уинстон Черчилль, который впоследствии стал премьер-министром Англии. Уинстон Черчилль как-то сказал: «Сделанное тобой к тебе же и вернется»." Нашла для Вас Анор Ларка

Проблема не в диктате, не в засилье
Коррупции, мне по фигу она,
А только в том, ребята, что в России
Ужасно много сделалось говна.
Вина Едра не в том, что там воруют,
Богаче мы не станем все равно,
Не в том, что там мухлюют и жируют;
Вина в другом — Они плодят говно.

Мы сами им становимся отчасти,
Оно ползет проказой по стране,
И каждый час, когда они у власти,
Не может не сказаться на говне.
Мы видим бесконечные примеры,
Особенно старается премьер.
Вот Галич, помню, пел про говномеры
Но тут утонет всякий говномер.

У нас и революция бывала,
Суровая, кровавая страда,
Но человеческого матерьяла
Такого не бывало никогда:
Сейчас, боюсь, процентов сорок девять
В такое состоянье введено
Не только революции не сделать,
Но даже путча. Чистое говно.

Иной юнец, позыв почуя рвотный,
Мне возразит: какая, право, грязь!
Какие лица были на Болотной,
Какая там Россия собралась,
Какое поколенье молодое
Стояло мирно вдоль Москвы-реки...
Да, собралась. Но сколько было воя:
Раскачивают лодку, хомяки!

Продажные! Им платят из Америк!
Все сговорились! Им разрешено!
Говно ведь сроду ни во что не верит,
Как только в то, что все кругом говно.
Воистину, режим употребил нас.
Иные признаются без затей:
Дороже всякой истины стабильность,
Всех принципов важней судьба детей...

Все тот же дух, зловонный и бесплотный,
Проник в слова, в природу языка
Я говорю уже не о Болотной,
Страна у нас покуда велика.
Приличий нет. Дискуссии съезжают в мушиный зуд
Какой тут к черту бунт?
Сейчас, когда кого-нибудь сажают,
Кричат: «Пускай еще и отъе...ут!».

Никто не допускает бескорыстья,
Никто не отвечает за слова,
У каждого давно оглядка крысья,
Не обижайтесь, правда такова.
Говно — универсальная основа,
Как в сырости осенней — дух грибной.
Амбрэ любого блока новостного
Ужасней, чем от ямы выгребной.

Поскольку вместе с запахом угрюмым
Привычных страхов, хамства и вранья
От этого еще несет парфюмом;
За что нам это, Родина моя?!
Иль ты осуждена ходить в растяпах,
Чтоб тихо вырождалось большинство?
И главное — я знаю этот запах,
Но трудно вслух определить его.

Так пахнет от блатного лексикона,
От наглой, но трусливой сволоты,
От главного тюремного закона
«Я сдохну завтра, а сегодня ты»;
От сальной кухни, затхлого лабаза,
Скрипучего чекистского пальто,
Румяных щек и голубого глаза:
«Да, мы такие сволочи. И что?!»

Лесной пожар так пахнет, догорая.
Так пахнет пот трусливого скота.
Так пахнет газ, так пахнет нефть сырая.
Так пахнет злоба, злоба, — но не та,
Великая, и может быть, святая,
С какой врагов гоняем лет семьсот,
А та, с какой, скуля и причитая,
Строчит донос ублюдочный сексот.

Где форточка, ребята, где фрамуга,
Где дивное спасенье, как в кино?
Но в том, как все мы смотрим друг на друга,
Я узнаю опять-таки говно.
Мы догниваем, как сырые листья,
Мы завистью пропитаны насквозь,
И если это все чуть-чуть продлится,
Не верю, чтобы что-нибудь спаслось.

Друзья мои! Никто не жаждет мести.
Подсчеты — чушь, и кризис — не беда.
Такого, как сейчас, забвенья чести
Россия не знавала никогда.
Иной из нас, от радости икая,
Благословит засилие говна
Мол, жидкая субстанция такая
И для фашизма даже не годна;

Но этой золотой, простите, роте
Отвечу я, как злейшему врагу,
Неважно, как вы это назовете.
Я знаю: я так больше не могу.
Я несколько устал от карнавала,
От этих плясок в маске и плаще,
Я не хочу, чтоб тут перегнивало
Все, что чего-то стоит вообще.

Я не хочу, чтоб это все истлело,
Изгадилось, покрылось сволочьем.
Мне кажется, что только в этом дело.
А больше, я так думаю, ни в чем.