Высокий, тощий, сутулый — он сразу смотрелся как-то уныло. Невыносимо унылым был и его рассказ о в общем-то обычных для тюрьмы неурядицах. 

Работал инженером-строителем. Пригласили во вновь создаваемую структуру, на хорошую должность с приличным окладом — контроль поставок и качества строительных работ. Восемь месяцев, пока шел «нулевой цикл», все было отлично. Потом начальник ушел в отпуск, его зам — заболел. 

Артема (так звали нового сокамерника) попросили подменить начальство на пару недель. Здесь он и понял, что материалы для строительства не заказаны. Всполошился, стал звонить начальнику — его нет. Заму — тоже недоступен. Обратился в милицию — «послали». 

Через некоторое время начались звонки обеспокоенных инвесторов: бесследно исчезло не только руководство фирмы, но и $8 млн. 

Тот же опер, который отказался заниматься его заявлением, теперь потребовал миллион, иначе пообещал «сделать крайним». Обещание, как видно, исполнил. Дали Артему восемь лет. Машину, домашнюю технику забрали «в погашение иска». Жена на свидание пришла один раз. Разговор не получился… 

Жалко человека, но здесь у каждого второго такая же история. Слушать еще и про чужие беды — сил нет, да и времени. Каждый день — судебные заседания, кипа бумаг, которые надо прочесть… Ну не до него! А он как будто не понимает. Ходит и нудит, нудит свое беспросветное, что судье все равно, виноват или нет, что детям стыдно в глаза смотреть: папа — жулик, людей ограбил, что правда никому не нужна, если нет денег на взятку… 

Да знаем мы все это, и еще больше! Открыл Америку, называется… Понятно, что своя беда больше, но мы-то при чем?! По «быту» в камере помогут, а душевные страдания — ты уж извини, сам как-нибудь… 

Меня тюрьма приучила спать чутко, и горловое бульканье в туалете разбудило сразу. Вскочил, бросился к двери, рванул, распахнулась — беда! 

В туалете настенная лампа защищена мощной решеткой. Все это сооружение находится в 2,5–3 метрах над полом. На нем — вижу — закреплена веревка из разорванной простыни, и в ней — Артем. Видимо, взобрался на унитаз и прыгнул, но веревка слегка растянулась, и его ноги, самые кончики пальцев, чуть касались земли, когда веревка пружинила. 

Он хрипит, явно уже ничего не соображая. Я рванулся к нему, обхватил, одной рукой поднимая, а другой пытаясь скинуть веревку. Не хватает сил. Вроде не такой уж он тяжелый, а обвис мертво — и не поднять. 

Взялся с двух рук, чуть поднял вверх, давая дышать, кричу вполголоса (чтобы не прибежала охрана): «Ребята, на помощь!» 

Эта минута в обнимку с полутрупом показалась одной из самых долгих в жизни… 

Наконец, проснулись остальные, подскочили, вместе вынули из петли. Положили, даванули на грудь — задышал, закашлял, вырвало — всё, жив. 

Утром дали шарф замотать шею, но надзиратели, конечно, заметили круговой синяк, и вскоре Артема вызвали «с вещами». 

Администрация самоубийц не жалует. Они портят статистику. За неудавшуюся попытку — карцер, знак «суицидник» на груди, отказ в УДО. 

А мы остались, пряча глаза друг от друга — стыдно. Могли ведь понять, что человек на грани, но проморгали. Безразличие — грех большой. От него один шаг до профессионально-рыбьих глаз бессовестного судьи, считающего благополучие собственной семьи достаточным оправданием за таких «артемов». 

Способны ли мы спокойно жить, делая вид, что чужая судьба нас не касается? Сколько просуществует страна, где безразличие — норма? 

Время ответов всегда наступает. 

Михаил Ходорковский ©