Окно уже давно ничего не выражало. Впрочем, возможно это мозг, а вовсе не окно, и не стоило обижаться на то, что было там, снаружи, потому как снаружи всегда была плавнотекущая гармония, ели капали, серели небеса, березы топили свои тонкие пясти в слезистой дымке, и каждый вечер приносил далекий перезвон бубенцов-колокольцев, вплетенных в беспокойство ветра. Стоило лишь вслушаться и всмотреться - но каждый день припорашивал новой перспективой знакомые предметы - и уже окно пустело, покрывало на постели казалось чужим и неприятным, огрублялось под беспокойной ладонью, вода в стакане была чересчур теплой - а кофе напротив остывал мгновенно, уют комкался в углах унылой стылостью, а первая сигарета - напрасно взлелеянная мечта - противно отяжеляла конечности - и безнадежно отускляла и без того тусклый февральский полдень. От полудня к сумеркам уже тянулась тонкая паутина голода, одиночества и смутной тревоги – что где-то не там, не с теми и без всякого повода проходит жизнь, что стоит лишь выйти за ворота – незамеченной, неузнанной – и вот уже мысль, что созидает и тянет этот день вперед, почти поймана, почти объята и готова уже нести тебя в неведомые дали – туда, где распахнутый безграничный день пропитывает все существо и, окрылившись и обезличившись ты стихией проносишься в таинственный час сумерек – и там уже все знаешь, неразделимо и безусловно.
Но на столе стояла ваза – в вазе неожиданной неуместной зеленью – расклеивались резные листочки в своем новорожденном совершенстве, - прозрачная вода словно замыкала вазу в ином, непонятном пространстве – где мерцала смутная, робкая, но упрямая уже жизнь…Кора пахла весной, резким щелканьем трясогузки, талой лужицей под окнами и вечерними заморозками, что глотаешь, как в детстве холодную запретность обломанной сосульки, зная, что это последние осколки уже прошедшей чуждости холода, одиночества – что каждый хрустящий леденящий кусок несет в себе очевидную и необратимую погибель зимы и то бесконечно-чистое, летящее, что будет завтра, уже завтра – завтра и навсегда, воскресением и светом, рождением и надеждой…
И ясно было то, что в стекло, в холодную, пахнущую дождем воду, опустила я свои воспоминания, мысли, прошлое - золою оседала многослойная чешуйчатая память на дно, под ноги орешниковых ветвей, под холодные розовые стопы спешащей весны - очищая воду и освобождая дыхание навстречу первым теплым ветрам…
Силуэты на повороте дороги…
Белое на черном, черное на голубом, мокрый снег в ботинках, запах ночной кожи, серые тени ненужного никому рассвета…
Вечер, забравшись с ногами в кресло, вяжет длинный шарф зимней светотени – и горячий чай стынет на второй полке этажерки, и собака возле печки с изразцами сладко поскуливает во сне…
На чердачном полу – в колени впиваются сухие холодные щепки и осколки - того чего было, того что уже никогда не склеишь, никогда не вернешь, никогда не забудешь и не простишь – да и другие, верно, тоже не просят… В углах задувает ветер, и где-то под грудой старых книг устраивает свой укромный ночлег одинокая мышь…И жаль себя – но время уже, уже спустилось по лестнице, скрипнула третья ступень и вот-вот хлопнет входная дверь – выходная дверь,…отсекая – уже поздно…
Под шагами треснет тонкий вечерний ледок – куда? Под елью – сырость , мокрые иглы, выцветшие детские формочки – уже ненужные, детство как-то неожиданно кончилось и нет в этом доме ни звона, ни плача, ни сладких послеобеденных дрем, ни вечернего тесного уюта – стылая тишина и одичавший клаустрофобический страх - сутки – и тебя уже не отыскать в этих комнатах…
С вазой – в ванную – где рыжеет старый кафель, и мигают знакомые профили в трещинах белой штукатурки…Где мерцают лица в глубине двух зеркал – почти присутствие, почти тут. Где в дверной щель просачиваются десятилетия вечернего мира и вечерней войны…Где можно скрыться – но на время – стук в дверь ознаменует, что про тебя помнят и за тобою следят… Где холодная вода пахнет кровью больше чем горячая, занавеска липнет к коленям и страшит, как в предутреннем бреду неприкрытая срамота черного окна – откуда молчаливым призраком наступает лес…
Вылить эту воду, эту боль и смотреть на воронку над усталой дырой слива – до последней капли, до последней секунды ускользающей в узкие глубокие недра ржавых труб – навсегда…
Прочь отсюда – забывши на краю ванной умирающие ветви орешника – с мокрой вазой в руках – наверное, мокрой от слез…Возможно – к новым воспоминаниям – к новым ветвям – завтра? Новый день?
И налетевши на дверь, что была, как и прочее, позабыта – замуроваться в бесконечном мгновенье падения - фейерверком об рыжий кафель – тысячами осколков – в душу, на секунду осознавая, что больше ничего и нечего заполнить, обрываясь – а дальше – только тишина и предвечная мгла….
