Так ведь это чудесно — гости приходят не потому, что им так захотелось, и гости эти — не первые встречные; нет, приходят те, кому дoлжно, и только такие, какими дoлжно им быть. Все, чего душа не в силах осознать, ее не затрагивает; но поскольку позволять ей осознавать или нет — дело воли, то душу затрагивает лишь то, чего она хочет. А ведь многим это покажется абсурдом — они припомнят, как сопротивлялись некоторым своим ощущениям. Но что же, в конце концов, стоит за волей? Или: насколько часто воля спит, а бодрствуют лишь влечения да склонности? Но одна из сильнейших склонностей души — известная жажда новизны, тяга к необычайному: она-то и объясняет, отчего мы нередко позволяем неприятным настроениям овладевать собою.

 

Но душа принимает гостей не только по указке воли; душа сделана из того же вещества, что и события — или из похожего; потому-то и бывает, что событие, не затрагивающее ни одной родственной струны, все-таки тяжело ложится на душу бременем настроения и мало-помалу может получить такой перевес, что подавляет и утесняет другое ее содержимое.

 

Итак, настроения возникают либо из внутренних борений, либо из-за давления на внутренний мир извне. Тут — гражданская война двух воинских станов, там — подавление народа одним каким-нибудь сословием, ничтожным меньшинством.

 

А все-таки, прослеживая свои мысли и чувства и безмолвно вслушиваясь в себя, я часто ощущаю, будто еще различимы отголоски бурных споров между одичавшими противниками, будто в воздухе что-то прошумело, словно мысль или орел летят к солнцу.

 

Борьбою душа постоянно питается, умея извлечь для себя из такого питанья и достаточно сладкого и прекрасного. Делая это, она уничтожает и порождает новое, она борется непримиримо — и все же мягко привлекает противника на свою сторону, чтобы внутренне слиться с ним воедино. И самое чудесное — что ей никогда не бывает дела до внешнего, до репутаций, до лиц, до места жительства, до красивых слов, до почерков, — все это для нее не так уж важно, ей интереснее то, что внутри.

 

То, что теперь, может быть, составляет все твое счастье или все твое горе, вскорости, может быть, окажется всего лишь оболочкою какого-то более глубокого чувства, а потому с появлением нового отступит вглубь. Вот так наши настроения все больше погружаются в глубины, и ни одно не подобно другому в точности, и каждое необъяснимо молодо, и каждое порождает миг в настоящем.

 

Сейчас я думаю о многом из того, что любил; имена и люди мелькнули передо мною, и я не берусь утверждать, будто во внутренней своей сущности они и впрямь становились с ходом времени все глубже и прекрасней, — но, пожалуй, верно, что каждое из этих подобных друг другу настроений означает для меня какой-то шаг вперед и что духу было бы невыносимо трудно заново пройти по всем ступеням, которые он уже раз прошел: ему по нраву устремляться в новые глуби и выси.

 

Привет вам, дорогие сердцу настроения, вы, что образуете дивный ряд перемен бурной души, многоликие, как природа, но более величественные, чем природа: ведь вы вечно подымаетесь, вечно стремитесь вверх; растение же благоухает и теперь точно так же, как благоухало в день творения. Я разлюбил то, что любил несколько недель тому назад; в это мгновение я настроен уже не так, как когда начинал писать.

 

Сперва я попробовал в звуках — но дело не шло; сердце дальше неслося; и звук позади меня умер. Тогда я попробовал в стихах — но нет, не рифмам, не спокойным, размеренным ритмам выразить это. Прочь, бумага — другую сюда; проворно скрипи же, перо, и теките живо, чернила!

 

Мягок летний вечер; сумерки в полосах бледного света. Голоса детей в переулках; шум и музыка издали; идет ярмарка; люди пляшут; горят цветные фонари, дикие звери ревут, тут выстрел гремит, там бряцают литавры, однообразно и резко.

 

Смеркается в комнате; зажигаю свечу; но сквозь полузавешенное окно око дня глядит с любопытством. О, ему хочется видеть, что дальше, что там, в сердца глубинах, где огонь горячее свечи, где сумрак темнее, чем вечер, где движенье быстрее, чем голоса, прилетающие издалека, — в сердце, что в самых глубинах своих дрожит и качается2, словно большой колокол, в который звонят при грозе.

 

И я от души призываю грозу — разве молнию не притянет звон колокольный? Так приди же, гроза, осветляй, очищай, вдохни запах дождя в мои вялые недра, пожалуй ко мне, наконец-то пожалуй!

 

Так! Вот ты сверкнула, первая молния, прямо в сердце, и оттуда вздымается что-то, словно длинный и бледный туман. Знаком он тебе, мрачный и злобный? Вот и глаза мои заблестели, и я простираю руку к нему для проклятья. Гром рокочет, и голос какой-то раздался: «Будь ты очищен!»

 

Душно и смутно; переполнено сердце. Нигде ни движенья. Но вот дуновенье, под которым дрогнули травы — приди же, желанный дождь, утоли и спаси! Здесь глушь, пустота, смерть — сделай же так, чтобы рост снова начался.

 

Так! Вот и второй удар! Резкий, двуострый, прямо в сердце! И голос раздался: «Надейся!»

 

И потянуло нежным запахом от земли, ветер принесся — и буря следом, с ревом, гонясь за добычей. Сорванные цветы гонит она пред собою. И вслед за бурею ливень все заливает с весельем.