Автор Tolsky

Мы с Ваней на крыше. Ну крыша как крыша, жестью покрыта, зеленой краской покрашена. В Киеве, в то время, все крыши были выкрашены в зелёный цвет. И красиво так... Прямо впереди Св. София, чуть левее Андреевская церковь, небо синее, синее!
Мы были парубками, т.е. подростками, а девочки - девчатками. Нам по 14. Сидим, Лесю с Олей ждем, они должны вареников с вишней принести, Оля с Ваней в этом доме живут.
Приносят, улыбаются, подходят и... крыша проваливается... Мы летели не долго, но медленно, стараясь за что-то ухватиться, Ваня даже немножко повисеть смог, секундочку, но та палка тоже сломалась и Ваня упал на меня. Мы упали на диван, хозяева которого, наверно, давно превратились в прах, а сам он проснулся взрывом пыли от испуга. Он лежал на спинке и мы упали именно на эту спинку, а Оля упала на торчащую к верхy сидушку и об ножку очень сильно разбила губу и стала плакать. Кровь хлестала... Леся не провалилась. Она побежала за помощью, прибежала с дядей Сеней. Он был дворником. У него в руках была бутылка водки или самогона, большой клок ваты и моток бинта.

- Господи ты мий! Шо случилося? - Он дрожал и тяжело дышал. - Оля, як це случилося? - Он промывал рану и причитал.... Вы ж на циеи крыши днюете тай ночуете и ни колы не провалювалыся. Вы шо тут, сигали чи прыгали? Все, не буду вам ключи от чердака бильше давать.

Кровь перестала течь, дядя Сеня успокоился и замер как вкопанный.
- Оля! А шо це ты в трусах?.. Насери в лоба вашей матери! Повырoстали!.. Шо вы тут робылы, ха? Я вас спрашую! - Он смотрел на нас так, как будто-то потерял что-то - Шо я теперь Люсе скажу, ха?
Люся была Олина мама. Её все звали Людмила Александровна, а дядя Сеня звал ее Люсей. А она дядю Сеню - Сенечкой. Дядя Сеня взялся за голову, сел и молчал уставившись в одну точку. Быстрей всех сообразила Леся. Она закричала:
- Дядь Сень, дядь Сень!.. - указывая пальцем на тряпочку, которая висела довольно высоко. Тряпочкой оказалась Олина юбочка. Она была безнадежно порвана и дядя Сеня задумчиво сказал: "Це шкода..." Дядя Сеня снял рубаху, Оля ею покрылась и мы пошли в квартиру.

- Ну и хорошо. - сказал дядя Сеня - а то я вже злякався - вы ж вже повыросталы трошки. - Одел рубаху и ушёл.

Мы сидели вокруг большого, круглого стола и молчали.
- Мальчики, мне так не удобно... - нарушила молчание Оля - я так ужасно выглядела...
- Да ладно Оль, со всеми бывает. Че там ужасного - сказал я.
- И правда. Чё там ужасного? - заговорил Ваня. Мы же на пляж ходим, мы же видели тебя ну и что, что в трусах? И вообще нам с Толичем нравится с вами на пляж ходить, да, Толич?
- Ну да!.. - сказал я. На пляже в трусах можно, а на чердаке нельзя что-ли? Правда Вань?
- Пацаны, ну вы просто прелесть какая-то! - Леся сцепила ладони под подбородком.. - Оль, ну чё ты? Мальчики же все понимают. И вообще... ранка у тебя не большая. Мне все это так нравится... И дядя Сеня... Он мне так понравился. Я теперь его буду звать дядя Сеничка, как твоя мама, Оль.

Прошло недели три. Мы сидели во дворе у доминошного столика в тенях большущих каштанов: я, Ваня, Оля и Леся.
- Какая скукотища! Ну давайте хоть что-нибудь придумаем, а? - взмолилась Леся - ну вот что, этот дядя Сеня, расстучался этим своим молотком?
Мы подошли к дяде Сене:
- Дядь Сень, ну вот что вы стучите, стучите этим своим молотком? Ну вот зачем стучать? Заборчик ведь железный, а там где-то, в какой то квартире может ребёнок спит, а вы тук-тук, тук-тук... Так ведь ребёнка разбудить можно... Леся присела на корточки рядом с дядей Сеней и смотрела ему в глаза.
- Ты, шкодная девчонка, мне не указ. Если бы не этот молоток вы бы совсем с ума посходили от безделия.
Дядя Сеня смотрел на нас как учитель, который собирается задать пакостный вопрос. - Хочите на гору? - он в руках держал ключи от чердака. - Я там так все зробыв, по всей крыше проскакав як коняка - не провалится, бижить - он протянул ключи.
- Дядечка Сеничка, миленький! Вы самый хороший, вы самый настоящий... - Леся бросилась на шею дяди Сени. Дядя Сеня смеялся басом:
- Бижить бигом, бо передумаю, бижить...

Мы взбежали на крышу гремя шагами по жести.
- Как я люблю Киев, мальчики! Посмотрите какая красота! Ну как можно не любить Киев?! Посмотрите, какие каштаны - до самой крыши, а ведь тут шесть этажей, а папа всегда ругается, когда чинит люстру, такие высокие потолки... Посмотрите, вон Русановка, а вон Лавра, посмотрите, вон Московский мост и Днипро там синий как море... Я хочу танцева-a-aть! Оля раскинула руки и стала кружиться, а вместе с ней Леся. Они закрыли глаза подставив лицa солнцу и ветерку и кружились, кружились, смеялись и кричали по очереди: я люблю Киев, я люблю Днипрo, я люблю каштаны...
Я не знаю о чём думал Ваня. Он сидел опершись на руки за спиной и смотрел на девочек щуря глаза и улыбался. Я тоже смотрел на девочек и тоже улыбался. Девочки кружились, кружились, их юбочки раскрылись как зонтики, их короткие косички растопырились ка маленькие ручки и девочки стали похожими на маленькие карусели.
- Нееебоoo!.. - кричала Оля.
- Нееебоoo!.. - кричала Леся. Они схватились за руки и стали кружиться в паре и смеяться и поглядывать на нас и смеяться...
...................
Я иду по подземному переходу...
- Толич!
Я оглядываюсь, на меня бросается какой-то старик, обнимает.
- Толич, Толич! Ну!? Это же я, Иван! Ты что, забыл меня? Ну, посмотри же, видишь?
Он говорит так громко, что все оглядываются на нас. Кто-то проходит и говорит: "Афганцы наверное."
Я его начинаю узнавать. Да, это Ваня. Не так уж он и постарел, как мне показалось. Пьёт наверное. Во мне что-то дрогнуло, я обнял его.
- Ваня, ты...
- Молчи! Знаю. Как я рад тебя видеть, а ты молчи, хорошо? Ни слова не говори. Завтра. Давай завтра. На нашей крыше. Или когда тебе удобно? Я все устрою. Ольку позову, Леську. Ты не представляешь как они будут рады. Хорошо? Завтра, в шесть часов вечера. Ты не о чём не думай. Я сам все устрою, сам...
- Конечно. А можно я.. Нет, лучше я сам приду. Ваня...
- Шшша! Завтра, давай завтра, Толич, в шесть часов вечера. На нашей крыше..

Мы провели время без напряга. Немного посмеялись, немного по-сентиментальничали, немного помолчали.
Мне сказали, что дядя Сеня умер 15 лет тому назад, в своей каптерке сидя на табуретке, с моточком проволоки в руках.
В час ночи мы стали расходиться. Лесю внизу ждал муж.
- Ого, какая у вас машина - удивился я глядя на Лесю - у меня такой никогда не будет.
- А что, ты думал, что мы до сих пор на крышах танцуем? - сказала Леся - А ты все пишешь? И что ты написал там, в своей Америке?
Разговор приобрел совсем неожиданный оборот. Я даже немного опешил.
- Да нет, так ничего путного и не написал. Живу как все.
Она улыбнулась, села в машину и уехала.

Я ехал в такси и думал:
Крыши, юность - это совсем другой мир.
Там дружба приобретала узы братства, пища приобретала божественный вкус. Там слова приобретали значимость, a взгляд излучал тайный смысл. На крыше молчание было наполнено клятвенностью, шёпот наполнен святостью, a поцелуй олицетворял праведность...

Может мы были в раю? А потом, как-то не заметно, мы вошли в какую-то комнату... Да нет! Нас туда просто затолкнули зачем-то. Всех. И за нами навсегда захлопнулась дверь. И там, в той комнате, все толкаются, дают тебе знать - это не твоё, а сюда тебе нельзя, это так не делается, Дружба? Вот чудак.
Как это я чудак? Я встречаюсь со своими старыми друзьями и вдруг... разговор.. приобретает.. совсем.. неожиданный.. оборот!