и чашка оставалась на столе с водой
пока я уходил утаптывать минуты на сытом снеге
мчались гончие слова и тормоза разогнанных машин по гололеду
где силами сцепления не вспомнить что под колесами земля в тугом обмане
мысленных проекций
они бросали снег как уголь и дрова в горнило дня и тот горел
невидимо
не больно
шел день как-будто солнечный но мимо окон и простуженных витрин
уже не нужных никому в отставке праздников
январь голодный после новшества и святок
кончает месяц заточив холодный клык
луны недвижимой на мясо февраля
я мордой вытканной из прошлого и склянок
часами корабельного дзинь-дзон
смотрю как улица раздета и примята кувалд ломами и
не ставшим насредином
ханжой
пока работы есть упругое ярмо
тянусь лошадно в дырку выемки для шеи
в чужой игре не понимаю ни **** чего
но знаю ты
мне рабскую ливрею
опять опустишь ночью с барского плеча
и оттого лишь остаюсь
пиратским флагом на шесте где антарктидно
шитье и ноутбук в зеркалье нашем реют
ползком вернулся
снова чашка на столе
но вместо отражения воды
в ней плавают серебряные льдинки
в одной из них
живет комод а в нем картинки
...
о времени трехлетия зимы