Беседу вела Светлана ПОЛЯКОВА
Фото Ирины КАЛЕДИНОЙ
Хотя многие воспринимают режиссера Евгения КАМЕНЬКОВИЧА как ученика Петра Фоменко, строго говоря, закончил он мастерскую Андрея Гончарова, а у Фоменко преподавал (параллельно с мастерской Анатолия Васильева) и ставил спектакли. Школа такого уровня и такого художественного разнообразия во многом определяет его место в сегодняшнем театре: связующее звено между поколениями российской режиссуры века нынешнего и века минувшего. Его постановочный стиль можно сравнить с хорошим домом с соразмерными человеку пропорциями помещений, с сохранившейся парадной, с мебелью из ценных пород деревьев, с вкраплениями унаследованными от предков комодов, буфетов и бюро. Такой интерьер разумный человек не поменяет по случаю смены эпох, тем более, что в него прекрасно вписываются и вкрапления хай-тека. Режиссура Каменьковича исполнена двумя восторгами: перед актерами, которые букетами и клумбами распускаются в создаваемой им атмосфере, и литературным материалом, против которого он не бунтует в поисках скрытого смысла, но исследует с дотошностью реставратора, благоговеющего перед подлинником. Убедиться в этом можно, посмотрев любой из его почти десятка спектаклей, идущих сегодня в Мастерской Петра Фоменко, в "Табакерке", МХТ имени А.П.Чехова и Студии театрального искусства Сергея Женовача (в Мастерской которого он преподает последние шесть лет). Гвоздем прошлого сезона стал его спектакль "Самое важное" у фоменок, нынешний сезон открылся блестящим римейком "Затоваренной бочкотары" (еще в прошлом веке ставшей визитной карточкой "Табакерки"), а постановка "Белого кролика" в МХТ, порицаемая критикой за примитивность устаревшего посыла, дала публике редкую возможность насладиться работой Андрея Мягкова и Анастасии Вознесенской, принадлежащих к категории профессиональных раритетов от театра. Последние несколько месяцев Каменькович вместе с фоменками ищет подходы к "Улиссу" Джойса, но, не ограниченный сроками режиссер, скорой премьеры многочасового (а может, и многосерийного) спектакля не обещает.
- Евгений Борисович, вы - профессор, выпустили курс в Школе-студии МХАТа, теперь ведете второй - в РАТИ, почему не создан свой театр ?
- Своя труппа - самый оптимальный, правильный вариант. Но должно сойтись слишком много обстоятельств. Не знаю, счастливо или не счастливо сложилась моя жизнь, но, поскольку я все время что-то делал, не сильно об этом задумывался. Хотя очень бы хотел, чтобы из моего мхатовского курса, который мне страшно нравился, получился театр. Но, хотя курс был замечательный, у ребят не было внутренней потребности оставаться вместе. Они даже сейчас между собой не очень общаются. Это до сих пор для меня является невероятным потрясением, я все думаю: что же я так неправильно сделал? А может, дело не совсем во мне.
- А в Мастерской Фоменко, которую вы так хорошо знаете, бывшие студенты действительно так хотят быть вместе ?
- Мастерская Фоменко для меня вообще нечто непонятное. Я твердо уверен, что тут работает постулат: "Так сложились звезды". Когда они набирались, их было так мало! В ГИТИСе такого никогда не было - курс из девяти актеров. Никто ни про какие театры не думал. Но сразу, как они начали учиться - с первых этюдов они стали вылетать в окна.
- В каком смысле ?
- В прямом. Есть такой Андрей Казаков, который в каждом этюде вылетал в окна - аудитории ему было мало. Администрация ругалась, психовала: пожарная безопасность и все такое. А он все равно вылетал в окна в буквальном смысле. В это же время Меньшиков поставил "Нижинского", в котором тоже вылетали в окна, так я долго на них ругался: "Вы у нас украли трюк Казакова", забыв, что Нижинский это уже делал давным-давно. С самого начала у меня не было сомнений, что они будут вместе. Я не знал, как, но что-то там было очень правильное. Правильный замес.
- И они уже тогда хотели быть вместе ?
- Я думаю, что тогда никто об этом не задумывался. Просто вместе было хорошо. К тому же шел восемьдесят восьмой год, и все как бы раскрылось. И наш покойный ректор С.Исаев много способствовал тому. Он посылал их повсюду на гастроли, и к концу обучения они полмира объехали. К тому же - это один из немногих курсов, который ходит в другие театры (обычно ведь никто ни к кому не ходит). Когда они ставили "Три сестры", они перечитали всю критическую литературу, обошли все спектакли "Три сестры", которые шли по Москве. (По этому поводу у меня есть еще один хороший постулат: "они все сошли с ума от страсти к совершенству".) Они вообще очень тщательные люди. И "женовачи" выросли, четко видя перед собой пример. Железно! С "фоменками" дружили и дружат до сих пор. Хоть и не впрямую, но повторили путь "фоменок".
- А ваш курс к "фоменкам" не ходил ?
- Ходил. Но самое главное отличие в том, что в ГИТИСе - режиссерский факультет. Мастерской Фоменко не было бы не только без педагогов и актеров, но и без студентов-режиссеров (среди них, кстати, были Олег Рыбкин и Андрей Приходько). Их влияние на творческий процесс было колоссальным. Другое дело, что они разбежались - не захотели оставаться. Или не смогли - неважно. Важно, что факультет был режиссерским. Потому что на актерском факультете, как бы он ни был прекрасен, как-то все иначе. И если это правда, что Кирилл Серебренников набирает курс смешанный, то я очень рад, это - правильно. Когда у меня был курс в Школе-студии МХАТа, параллельно занимался курс Гинкаса. И, мне кажется, студентов обоих курсов это соседство сильно взбодрило. Они репетировали ночами - им ректор Смелянский разрешал. Я надеюсь, что путь "фоменок" и "женовачей" повторит и замечательный курс Кудряшова. Я не очень понимаю их официальный статус в Театре Наций, но мне кажется, что со стороны Жени Миронова дать им площадку, это - самый мудрый поступок.
- С начала февраля вы с "фоменками" репетируете "Улисса" ...
- Ровно десять лет тому назад, когда мы делали "Варваров" (тогда в Мастерской работало два первых поколения "фоменок"), я их всех собрал, мы сели в 12 часов дня и встали в 9 вечера. С часовым перерывом. Все это время я читал им свою первую сумасшедшую инсценировку "Улисса". Они мне тогда похлопали и деликатно сказали: "Евгений Борисович, может быть, мы еще поработаем чуть-чуть..." Не могу утверждать, что все десять лет я занимался этой инсценировкой. Но мне кажется, что в "Улиссе" отображены все законы искусства, все этапы, все стили и все техники, и четко понятно, зачем это делать, - не зря Эйзенштейн им так восхищался. Вдруг, в период начала жизни "Самого важного", Петр Наумович позвонил и сказал: "Пора!" - мне очень приятно, что он все десять лет об этом помнил.
- Вы покусились на весь роман ?
- Мы взяли шестнадцать глав из восемнадцати. Это принципиально. Понятно, что это будет не четыре и не шесть часов. И нам дан карт-бланш на исследования. Не каждый театр может себе это позволить.
- А с кастингом уже разобрались ?
- Тут как раз все понятно. У нас представлены все поколения. Знаете, мы сейчас, проходя с вами по зданию театра, ни через одно тело не переступили только потому, что сейчас - обед, и Фоменко их недавно отпустил. Вообще, пока новую сцену не открыли, в это здание всегда было сложно войти - приходилось переступать через репетирующие тела. Как это было в ГИТИСе, когда был курс у Эфроса. Им было негде заниматься, и это было счастьем - ходить по ГИТИСу и переступать через репетирующих. И в Мастерскую Фоменко такие замечательные времена вернулись - здесь сегодня активно работает еще и стажировка. И в новом спектакле мы пробуем несколько человек из нее.
- А стажировка - это чей курс ?
- Это не курс. Поскольку Петр Наумович, к сожалению, не преподает в ГИТИСе, он устроил себе ГИТИС здесь. Объявил набор, это получило поддержку Правительства Москвы. Такая группа есть еще у Козака в Театре Пушкина. У нас представлены все училища - Щепка, Щука, много саратовских, много питерских, есть студенты Додина. Вместо того чтобы зарабатывать деньги, эти люди занимаются только театром - для сегодняшней Москвы это удивительно.
- В начале сезона вы показали ремейк собственной "Затоваренной бочкотары", поставленной вами же в "Табакерке" же двадцать лет назад. За эти двадцать лет вы наверняка нашли какие-то новые смыслы, что-то захотели переделать .
- Мне бы в жизни не пришло в голову ставить это заново, первая "Бочкотара" далась мне очень большой кровью. Много было перипетий, скандалов, я, помню, на несколько дней исчезал, Табаков меня находил, одного замечательного человека сняли с роли, потом через десять лет я извинялся - было весело. Все были молодые, максималисты. Мне настолько дорог был тот спектакль, что я хотел продлить его жизнь: мечтал снять кино по "Бочкотаре" и даже писал сценарий. (Хорошего человека играл бы Табаков!) Но мне никогда не приходило в голову делать то же самое во второй раз, и это целиком заслуга Табакова. Я категорически отказывался, я не представлял, как Сашу Марина можно заменить!
- Марина, а не Безрукова ?
- Марина. Хотя Серега совершил подвиг. Я вообще считаю его технически самым оснащенным актером в этой стране. Было очень трудно ввестись. Он вообще вводился без всех, мы сидели с ним вдвоем. Но сочинял-то роль все равно Марин.
"Бочкотара" обрушилась на "Табакерку" очень неожиданно. У всех же есть какие-то планы, съемки. Было страшно приятно, что те месяцы, когда мы репетировали, огромная группа людей ходила ко мне каждый день. Поверьте, сегодня это большая проблема. Я думаю, что к "Бочкотаре" я необъективен. Потому что у меня такой щенячий восторг перед этим текстом! Я помню, что в прежние годы приходившие на спектакль физики иногда закрывали глаза и шептали текст. Мне кажется, что это какое-то божественное произведение. И что эта притча - про сейчас. (Писатель Евгений Попов, который очень дружит с Аксеновым и который видел все "Бочкотары", к семидесятилетию Венедикта Ерофеева написал пьесу о его жизни, смешав ее с повестью "Москва-Петушки". У меня с этим текстом роман не сложился, но я был очень готов к этому. "Москва-Петушки" - тоже ведь Знамя.) Когда я был совсем молодым студентом-режиссером, мне настолько нравились ранние рассказы Аксенова, что я мучил совсем молодого и никому тогда не известного Александра Боровского, заставляя рисовать мне рисунки по ранним рассказам Аксенова. А с Антоном Табаковым мы играли великий рассказ Аксенова "Победа". Там в поезде жлоб играет с Гроссмейстером в шахматы. Весь смысл в том, что жлоб у гроссмейстера выигрывает. И говорит: "Ну что, гроссмейстер, струхнул?" А гроссмейстер открывает чемоданчик, спрашивает: "Как ваша фамилия?", достает из чемоданчика заготовку, на которой уже значится "Податель сего выиграл у гроссмейстера...", и гравирует фамилию жлоба. Я воплощал, естественно, гроссмейстера.
- Нынешняя команда "Бочкотары" вам понравилась ?
- Мне было с ними очень легко. Хотя я так нервничал! Надо сказать, что они в отличие от потрясающих прежних исполнителей жутко музыкальны. Я твердо уверен, что у Табакова одной из следующих премьер должен стать мюзикл. Не знаю, будут ли они ставить Бабеля (Паулс написал музыку к "Одесским рассказам"). В "Табакерке" сейчас работает группа мужиков совершенно фантастических, которые играют чуть ли не на всех музыкальных инструментах, прекрасно поют, двигаются. И вообще, мне кажется важным приход в "Табакерку" таких двух людей "со стороны", как Ваня Шибанов и Женя Миллер,- много знающих, много хлебнувших; эти два человека вообще время на муру не тратят, если работают, значит - работают. Очень нравятся мне эти два позитивных человека. Хотя в "Табакерке" все люди очень толковые.
- Вас в основном ругали критики за "Бочкотару" ?
- Сказать, что я не обращаю внимания на критику, было бы неправдой. Но мне все равно, что они пишут, потому что я знаю, как это принимает зритель. И мне очень дорого, как новую постановку приняли бывшие участники спектакля. Саша Воробьев (мне кажется, что он - первый артист сегодня в "Табакерке") подошел и обиженно сказал: "А почему мы не играли на музыкальных инструментах?" (он в первом спектакле гениально играл маленькую роль милиционера). Поэтому пусть критика пишет что угодно.
- Ваш спектакль "Самое важное" - чрезвычайно урожайный: только родившись, стал получать все возможные призы, вот и "Золотую Маску" получил его женский состав .
- Потому что это очень и очень хорошая литература. Я любой ценой пытался втащить Шишкина в театр. Но Шишкин сразу отказался писать инсценировку, сказав, что не умеет. Я даже сделал ему не скажу какое, но сумасшедшее предложение, от которого не отказываются, - и он отказался.
А в процессе работы произошла такая обидная история. В "Венерином волосе" есть очень важная глава о милиционере: мент, который пытается быть честным, его подставляют, насилуют в тюрьме. Удивительная по пронзительности. И мы сделали эту главу. Но артисту, который его играл, не нравился Шишкин. Хотя он замечательно сыграл. Мы полюбовно расстались. Он ушел в работу, которую делал тогда Фоменко, но меня эта история до сих пор свербит. Потому что Шишкин, когда я из него все-таки вытащил какие-то замечания про спектакль, сделал всего одно, но важное: "У меня черное и белое уравновешены. А у вас убраны горькие места. Света больше". Вот с той главой как раз бы все и сбалансировалось. Но тогда спектакль длился бы пять часов.
- В спектакль ведь, и кроме этой главы, не вошло много сделанного. Вы не подумываете о том, что с этим делать ?
- Мне 53 года, и я думаю, что я наконец-то научился просчитывать, чтобы не делать лишнего. Я, к сожалению, очень жадный человек и очень тяжело расстаюсь с текстом. Надо у Фоменко учиться. В моем любимом спектакле "Семейное счастье" он оставил столько воздуха зрителям, чтобы они могли сами думать! Не знаю, как этому научиться. А у меня - текст, текст, текст... Люблю буквы, люблю слово. Будем учиться - может быть, в следующей работе это удастся.
- Не так давно я пересмотрела спектакль "Искусство", поставленный вами в "Табакерке" 10 лет назад. Удивительно свежий спектакль, ощущение молодого режиссера. Как вы это делаете? Вы периодически возвращаетесь к этой работе ?
- Это очень большая проблема: держать спектакль в тонусе. Человек, до которого никто не дотянется, это Юрий Петрович Любимов. Таганка - мой любимый театр. Я пересматриваю спектакли и наблюдаю за дирижированием Любимова фонариком; он для меня - Караян в театре. Вы даже не можете себе представить, сколько репетирует и смотрит спектакли Фоменко! Это, конечно, отдельное искусство. А мой учитель Гончаров доводил дело до генерального прогона, уходил и больше никогда не смотрел спектакль. Может быть, Андрей Александрович поэтому и прожил так долго, хотя Любимову лет еще больше. Это страшная дилемма. "Искусство" в этом смысле - самый легкий для меня спектакль, поскольку там заняты три мастера, и они держат спектакль так, что я за него не беспокоюсь. Как-то попытался сделать замечание, но они меня прогнали. Знаете, как определяется ценность спектакля? По тому, на какой из них водишь своих врачей. Я знаю точно, что на "Искусство" до сих пор водят врачей. Я думаю, что в этом случае два фактора сработали. Во-первых, Табаков, когда к нему попадает пьеса, он перво-наперво спрашивает: "Права?.." А права тогда были у той группы, которая ставила параллельно с Костолевским и Филипповым. И мы работали как бы полуподпольно. Второй фактор - то, что художник Саша Боровский так замечательно придумал, что картину, вокруг которой идет действие, никто не видит. Реза приехала, одобрила то, что мы сделали, но не разрешила играть раньше группы Костолевского. И в "Табакерке" пьесу полгода играли бесплатно.
- У вас есть обыкновение прислушиваться к эпохе, читать газеты, выяснять, какие социальные проблемы сегодня актуальны? Вы ориентируетесь на это в выборе материала ?
- Я читаю газеты не очень давно, но научился все-таки общаться с Интернетом, работать с текстом на компьютере. Но самое приятное время было, когда, еще в детстве, сидел я дома, в городе Киеве, в огромном кресле. Если у тебя интересная книга в руках, тебе больше ничего и не надо. У меня так сложилось. А Гончаров нас еще все время мучил, что бы мы ни делали - Достоевского ли, Островского ли, - вопросом: "Где современные пьесы?" Я, кстати, очень люблю современную литературу и драматургию. Я опечален, что Мухина, в силу каких-то житейских причин, не пишет. Это просто преступление. У нее такое перо ясное, не чернушное, не гадкое, она - поэт в драматургии. Почему никого в этой стране не волнует, что она не пишет. Я когда-то старался ей помочь, как мог, но я же не миллионер. Мне кажется, что ей надо взять и создать такие условия, чтобы она писала на благо русского театра. В моем понимании, она - явление.
- Какая из полученных наград стала для вас самой важной ?
- Знаете, я человек сентиментальный. И для меня стало откровением присутствие на открытии нового здания Мастерской Фоменко, 13 января, - одно из самых сильных моих театральных впечатлений. "Фоменки" вообще тяжело рождают капустники. Это вообще не капустники, а что-то другое. Два раза у меня просто навернулась слеза. Поставили трибуну, вышел Фоменко и начал читать какую-то публицистическую статью. Все между собой: "Луначарский? Не Луначарский?" А он прочитал статью Блока о государственных театрах 1918 года. Фоменко ведь - великий актер, он это так прочитал! И это задало какой-то мощный фон этому вечеру, на котором были представлены все жанры. Это был вечер, который запоминается очень надолго. И дает толчок к дальнейшему развитию театра. И я возгордился, что имею к этому какое-то отношение. Ежегодно 13 января в театре собираются "фоменки", которые работают в мастерской и в других театрах, приходят "женовачи", а теперь вот пришел еще и мой курс с Дмитрием Крымовым. Собираются, на мой взгляд, мощнейшие творческие силы. Поэтому разговоров о кризисе театра я не понимаю. Например, я очень жду, что вытворит группа щукинцев, которая осталась с Рощиным, А.Р.Т.О.
- Вы научаетесь чему-то у молодого поколения режиссеров ?
- Я на любом спектакле чему-то учусь. Вот Валерию Шадрину за Лепажа на чеховском фестивале надо поставить памятник. Я своим абитуриентам тогда сказал: "Кто не попадет на Лепажа - даже не приходите на конкурс". Все попали.
- Может ли режиссер сознательно повлиять на собственный почерк? Чтобы не повторяться ?
- Знаете, почему я так боюсь "Улисса"? Потому что понимаю, что уже многое сделал, и приходится бить себя по рукам, чтобы не повторять какие-то ходы. Почему я так люблю Мухину? Потому что Мухина не поддается анализу нормальному. Это - поэзия, она не раскладывается. Знаете, как тяжело и мучительно рождалась "Таня, Таня" - пока не пришел Фоменко и во всем этом не разобрался. Здесь проверенные ходы не работают. Вот мы сделали "Страх и трепет" на новом курсе Женовача: зрители крутятся на своих стульях, а действие идет по стенам, по потолкам (оригинальное название пьесы - "Летит"). А Саша Боровский пришел и предложил другое решение. Хотя мне казалось, что другого не может быть. И теперь я бы страшно хотел проверить его ход.
Вообще, по моему глубокому убеждению, все самое интересное в Москве происходит сегодня на третьем этаже ГИТИСа.
http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/ar...rubric_id=100444&pub_id=948234
" - "Да? Ну я полетел..."
