Игуаны танцуют джаз.



Мемфис Мёрдок III родился в семье гениев, и, казалось, сама судьба предопределила ему быть человеком неординарным. Одарённость Мёрдоков передавалась исключительно по мужской линии. Мемфиса самого старшего называли гением за то, что ни одна подкова, прибитая его руками, не сбивалась и не отваливалась. Мягко и прочно прилегала к копыту, позволяя лошади без труда сделать до ста лишних миль. Мемфиса среднего называла гением только жена. Немалым подтверждением гениальности Мёрдока II являлись двенадцать ребятишек, а также круглый живот и улыбка миссис Мёрдок.
Вследствие некоторой неорганизованности семейства, проистекающей из многочисленности, дети были предоставлены сами себе. Рождение каждого последующего мальчика (девочки в семье так и не появились, несмотря на все старания мистера Мёрдока и мечты миссис Мёрдок) лишь усугубляло общую неразбериху. Семья вечно пребывала на пороге голода и появления очередного Мёрдока.
Мемфис Мёрдок III, о котором и идёт наш рассказ, был старшим, в почти бесконечной череде одинаково черноволосых и хулиганистых братьев. Первое Важное Решение он принял вскоре после рождения Джеймса, тринадцатого отпрыска. Когда стало ясно, что больше пополнения в семействе Мёрдоков не предвидится. К немалому, кстати сказать, облегчению городского муниципалитета, наконец вздохнувшего немного поспокойнее. В то время мэр трясся над каждым центом, уходившим из бюджета на что-либо помимо зарплаты администрации. Миссис Мёрдок очень огорчилась этому известию. Чтобы её утешить тут же удочерили «малышку» Петти тринадцати лет. У девочки был живой характер, и она в мгновение ока оказалась вожаком банды, оттеснив даже колоссальную фигуру Старшего Брата. Так что Мемфис всё больше чувствовал себя лишним, оставшимся не у дел. Вскоре он решил рвать когти из Саннисити.

Мемфис поклялся себе в трёх вещах. Во-первых, добиться именно того, что хочет. Примерно половину жизни он как раз и пытался выяснить что это. Во-вторых, никогда не заводить детей больше чем может позволить семейный бюджет. И, в-третьих, ни в коем случае не называть сына Мемфисом. Таким образом, определившись с жизненными ценностями, в шестнадцать с небольшим он закрыл за собой дверь отчего дома, полный юношеских смутных надежд и твердокаменной истинно мёрдоковской решимости.
Окончив среднюю школу с отличными оценками лишь по двум самым важным для него предметам: рисованию и зоологии, он отправился в большой мир, обладая непоколебимой уверенностью в собственных знаниях и силах. И даже пятьдесят лет спустя этот старик с глазами мальчишки не расстался с жизнелюбием и напористостью.
Первоочередной проблемой – стал выбор профессии. Мемфис решил, что работа должна давать нечто большее, чем средства к пропитанию, должно в этом присутствовать нечто неуловимое, нечто идущее от сердца. Даже много позже, рассказывая историю внукам, он не мог объяснить такого отношения к жизни иначе как промыслом божьим. Поэтому, продолжая поиски занятия по душе, он десять лет проработал плотником на мебельной фабрике. Стулья у него выходили просто гениальные.
Мемфиса нельзя было назвать красавцем, хотя определённые атрибуты присутствовали: высокий, широкоплечий, с фигурой атлета. Девушки были в восторге от чёрных густых волос, которые он первым в своём захолустье отрастил до почти неприличной длины. Подавленные его харизмой подружки не осмеливались посмотреть на него прямо, словно опасаясь, что их испепелит на месте. А ведь глаза, глаза были лучше всего. Огромные, лучистые, изменчивого цвета – от светло-голубого до иссиня-чёрного. Светилась в них какая-то искренность, дружелюбие. Два прожектора излучавшие тепло и любовь. Так, что и много лет спустя, достаточно было просто взглянуть ему в лицо, чтобы мгновенно влюбиться. Мемфиса называли милым юношей, привлекательным мужчиной и удивительно красивым стариком. Его шарм, как выдержанное вино, с годами становился только ярче.
Хотя Мемфис часто становился объектом пылких чувств, сам он берёг сердце для чего-то удивительного. «Да ты романтик, Мем!» – сказал как-то друг, и тот был вынужден согласиться, с какой-то тайной радостью внутри. Судьба всегда была благосклонна к нему и единственной девушкой, сумевшей превратить этот пожар в милый очажный огонь, оказалась дочь директора фабрики. Единственно чем Нэнси выделялась на фоне кровь-с-молоком красавиц это невзрачность и чувство юмора. Вся мебельная фабрика «Шеллис и Шеллис» с упоением следила за развитием романа, к слову достаточно стремительным.
Естественно отец был против, естественно он запретил им встречаться, естественно он собрался увезти единственную дочь подальше от мерзавца, уволенного как только всё стало известно. Но крошка Нэнси, сладенькая папина девочка, неожиданно проявила твёрдость. И после двух неудачных побегов, трёх угроз и одной попытки броситься в реку, семья была вынуждена сдаться. Наверняка изрыгая про себя проклятья, мистер Шеллис проводил к алтарю дочь, у которой, что называется, пузо на нос лезло, отдав в лапы подлого соблазнителя.
Вопреки мрачным опасениям и предчувствиям Шеллисов, Мёрдоки зажили счастливо. Скрепя сердце и только по слёзным просьбам матери и жены Мемфис разрешил продолжить семейную традицию, и на свет появился Мемфис IV. За всю жизнь единственный раз, когда Мем отступил от принципов. Затем родился Чарльз. Его и всех последующих сыновей называли по именам великих зоологов, последним стал Джеральд Мальком. Всё потому, что, заняв должность управляющего на мебельной фабрике, Мемфис нашёл время для главной страсти. Вернее для двух главных страстей: рисованию и зоологии. Нэнси стала вторым изданием миссис Мёрдок, оптимистичной матерью бесчисленного выводка детей.
Едва только старина Мем взялся за кисть, как грянул кризис, оставивший половину населения без работы и без средств к существованию. Понимая необходимость что-то предпринять, с тоской отложил мольберт, и в одночасье перестроил фабрику «Шеллис и Шеллис», приспособив её под производство обуви. Для реорганизации производства понадобилось заложить дом, все ювелирные украшения и главную ценность в доме – уникальную коллекцию альбомов по живописи и зоологии.
Постепенно обувная фабрика, переименованная в просто «Шеллис», отвоевала часть рынка, заняв причитающуюся ей нишу. Раритетные альбомы были выкуплены обратно, а у Мемфиса вновь появился шанс заняться любимым делом. Он достал с чердака кисти, купил новый мольберт и, плюнув на всё, уехал в глухомань.
Через год, разобравшись с делами, Мемфис наконец нашёл время взглянуть на привезённые наброски и полотна. Больше половины были отринуты сразу, остальные оставили ощущение смутного неудовольствия, несмотря на графическое совершенство. Всё сводилось к чему-то неуловимому, неизречённому. Животные, изображённые на картинах были красивы, но также красивы они были бы, рисуй он их хоть с чучел. Ему же хотелось большего, и Мёрдок приступил к поискам, продолжавшимся всю жизнь.
Зоологические справочники и другие издания, посвящённые животным, охотно печатали иллюстрации, выполненные рукой Мёрдока. Манера в которой он рисовал животных, менялась молниеносно, остановившись наконец на не совсем типичной для работ подобного рода. Его «зверушки», точнее самая «гадообразная» их часть - рептилии, изображались не как это принято среди листвы и деревьев, или иной, характерной для них среды, и даже не на фоне футуристических городских и космических пейзажей, как было модно в последнее время, они отчётливо выделялись из целого океана буйствующих мазков всевозможных цветов и оттенков. Казалось, тот вид игуан, который всё чаще стал появляться на картинах Мемфиса, из-за своей весьма скромной окраски должен безнадёжно теряться в гуще этого цветастого безобразия. Но ящерицы лишь выделялись намного чётче, чем на стандартных изображениях, и выглядели более живыми.
Мёрдок учредил трест занимающийся сохранением вымирающих видов, в доме его постоянно крутились голодные репортёры, которых миссис Мёрдок по доброте душевной регулярно подкармливала. Во время одного из обеденных интервью Мемфис сидел в кресле возле камина, терпеливо отвечая на однообразные вопросы. У его ног возилась четырёхлетняя внучка, безуспешно пытающаяся отодрать помпон от дедушкиных тапочек. Над камином висела одна из его последних картин с миролюбивой игуаной в пол-оборота. Внучка, сосредоточенно рассматривающая статуэтки на каминной полке, вдруг радостно запищала:
- Дедя, ящерка! Ящерка, она живая!
Репортёр, сидевший спиной к камину, быстро обернулся и на мгновение ему почудилось, что нарисованная игуана скосила в его сторону глаза и слегка повернула голову. Мемфис улыбнулся и, наклонившись, поцеловал внучку в макушку.
***
Человек по натуре добродушный и незлобивый, за семьдесят лет жизни Мемфис обрёл великое множество друзей, среди которых числились и его завистливые коллеги по цеху, и ярые противники его своеобразной подачи материала. Так что на роскошные похороны Мёрдока собрались сотни людей. Были среди них и два старинных приятеля-художника, Станислав Кашия и Ллойд Бигел. Воздав должное почившему товарищу, они решили ещё раз взглянуть на галерею Мёрдока, которую, к слову сказать, оба считали бесполезной прихотью богатого человека. Дурацким хобби, если выразится точнее.
- Всю жизнь рисовать ящериц, - фыркнул Бигел, - герпетолог-любитель тоже мне.
- Не завидуй, вон твои куропатки вообще никому на фиг не нужны. Их даже в орнитологических справочниках не печатают, - съязвил Станислав.
- Можно подумать твои квадратурные белые цапли идут нарасхват, - не сдался Ллойд.
- У меня, по крайней мере, была персональная выставка, а твои мазилки развешаны по «братским могилам», - после паузы сказал Кашия.
Испытывая обоюдную ненависть, они продолжили осмотр, стараясь не коснуться друг друга даже рукавом. Вскоре, позабыв о взаимных обидах, Ллойд и Станислав перенесли всё своё негодование на игуан и Мемфиса. На Мемфиса, игуан и его персональные выставки. Друзья дошли до мастерской и, дёрнув ручку, обнаружили, что дверь заперта.
- И что теперь? – с возмущением спросил Бигел. – Я ради этого сюда тащился?
- Странно, насколько я знаю, мастерская никогда не запирается, – вздохнул Кашия. – А говорят, последние годы Мёрдок работал над чем-то потрясающим.
- Другой вид ящериц? Гекконы или сцинки, например?
Всё же, поколебавшись приличествующее время, Ллойд достал из кармана завалявшуюся скрепку, причудливо её изогнул и засунул в скважину. Спустя полчаса и сто двадцать попыток дверь с тихим щелчком открылась. Они зашли внутрь. Мастерская отличалась более чем скромными размерами, и почти всё пространство в ней занимал огромный мольберт, занавешенный белой льняной тканью.
- Ну что, друг мой, ты готов увидеть результат работы последних шести лет жизни величайшего художника-анималиста? – с нервозной весёлостью спросил Бигел.
- Э-э-э…
Ответить Станислав не успел, так как вопрос Ллойда был риторическим, и белое полотно уже падало на пол с мрачной тихой торжественностью. Пыль и эмоции немного осели.
- Опять игуаны, опять мазки, опять чёрте что… И название – «Игуаны танцуют джаз», бр-р-р - сказал Бигел, окончательно разочаровавшись в учителе. Он устало плюхнулся в одно из двух кресел, стоящих как раз напротив картины. Второе кресло скрипнуло под тяжестью Кашии. Шесть квадратных метров холста были изуродованы девятью ящерицами в фантасмагорическом подобии хоровода. Друзья сидели молча и смотрели в пол. Наконец Ллойд отважился поднять голову и сосредоточенно взглянуть на картину, в отчаянной надежде, что не всё так плохо, как кажется на первый взгляд. Внезапно он тонко взвизгнул. Встрепенулся Станислав, между делом успевший задремать:
- Что твоя тонкая нервная организация этого не выдержала?
- И-и-и-и, - выдавил из себя Бигел.
Кашия недовольно посмотрел на последнюю работу Мёрдока. Обычная дря.., - собрался подумать он. Глаза его не отрывались от картины. Игуана вращала зрачками и немного раскачивалась. Движения ящериц становились всё более смелыми и отчётливыми. Одна лапка двинулась вперёд, другая. Игуаны неслись друг за другом в хороводной пляске, размахивали хвостиками, перебирали лапками, меняли цвет, как хамелеоны… И где то за этим из глубины картины зарождалась музыка, в такт которой танцевали рептилии. Гремел джаз, саксофоны импровизировали, и ритм музыки и структура танца всё время усложнялись.
- Это, это… НОВОЕ ИЗМЕРЕНИЕ!!! – прохрипел-провопил Ллойд Бигел, примерный художник двадцать первого столетия.
- Мемфис Мёрдок, кто бы мог подумать? - еле слышно восхитился Станислав Кашия, - Старый хрыч, надеюсь, он оставил записи, а не унёс из вредности тайну с собой в могилу. Снимаю шляпу.
А джаз гремел, игуаны танцевали…