Что делали русские социалисты, подпольщики и бомбисты в окопах Великой войны

Разразившаяся в 1914 году война радикально изменила российское общество, и, пожалуй, самый глубокий раскол произошел в революционных кругах. Даже соратники Ленина или Кропоткина, сидя в одной тюремной камере, могли до хрипоты спорить, нужно ли в сложившейся ситуации защищать родину — одни социалисты и анархисты выступали резко против, другие шли добровольцами на фронт. У последних, причем, могли быть самые разные движущие мотивы — от действительно патриотических, без «примеси» социалистической идеологии, до, наоборот, исключительно антиимпериалистических сложных теорий о глобальном переустройстве мира.

 

Патриотизм революционеров

Поскольку к 1914 году множество активных участников первой российской революции находилось в эмиграции, то именно там они имели возможность публично определять свое отношение к мировой войне. И многие мэтры российского революционного лагеря достаточно неожиданно выступили с позиций обороны Отечества. Одним из самых известных среди них был князь-анархист Петр Кропоткин.

Мнения в партиях социалистов-революционеров и социал-демократов разделились. Такие же процессы происходили даже на каторге. Так, политзаключенные Александровской каторжной тюрьмы (Иркутск) примерно поровну поделились на «патриотов» и «пораженцев». Часть политических выполняла военные заказы, другая от них категорически отказывалась. При этом партийная и фракционная принадлежность не играли никакого значения — некоторые «левые» оказались «патриотами», а «правые» — «пораженцами».

Один из политзаключенных-«патриотов», А. Бодрицкий, вообще выступал за союз русского царя и немецкого кайзера. Но и «пораженцы» бывали разные — в 1915 году в Бутырской каторжной тюрьме сидели члены Польской партии социалистов (ППС), анархисты, а также социал-демократы-большевики Феликс Дзержинский и Ян Грунт. Последний пишет, что пэпээсовцы «радуются каждому случаю, когда легли на поле бойни целые полки и дивизии, десятки тысяч русских рабочих и крестьян, одетых в серые солдатские шинели». Сидящие в этой же камере российские большевики — поляки и латыши — тоже «пораженцы». Но они выступали резко против ликования польских шовинистов, «имеющих наглость называть себя социалистами».

 

Аргументация у революционеров-«оборонцев», только вчера готовых отдать жизнь для свержения монархии и капитализма, а теперь вдруг призывающих, хотя бы и временно, сплотить все силы для отражения внешнего врага, была вполне внятная и логичная. При некотором разбросе мнений она сводилась, в основном, к тезису о том, что императорская Германия является оплотом милитаризма и полицейщины в Европе. Недалеко от нее ушла и габсбургская Австро-Венгерская империя, известная «тюрьма народов». В качестве дополнительной аргументации ссылались на то, что Германская империя первой развязала войну, что Россия и Франция обороняются, говорили о зверствах немцев, и о националистической позиции немецкой социал-демократии. Поэтому победа Германии будет означала бы для России торжество самой мрачной реакции.

А вот разгром прусской военщины в союзе с республиканской Францией, как полагали «оборонцы», вынудит царское правительство пойти на демократические реформы и заставит считаться с теми общественными силами, в том числе и социалистическими партиями, которые в трудное военное время занимали патриотическую позицию. А выиграть войну «старый порядок» без поддержки общества и народной самоорганизации просто не сможет.

В самой России вчерашним революционерам проявить свой патриотизм было непросто. Так, известен случай рабочего, который сидел в Бутырской каторжной тюрьмы за покушение на директора завода. После начала войны он стал «патриотом» и со своими сторонниками громко прокричал в камере «Да здравствует Россия! Бей немцев! Ура!» За это всю камеру перевели на карцерное положение. Но «оборонцы» и дальше продолжали свои патриотические камерные выступления, за что постоянно подвергались новым наказаниям. Тюремное начальство считало, что даже своей поддержкой «мерзавцы»-каторжане «оскорбляют» Россию. В Бутырке в камере Яна Грунта добровольцами на фронт записались все политические, кроме социал-демократов, но в армию так никого и не взяли.

Русские боевики против кайзера

Значительно легче было попасть на войну с Германией российским политэмигрантам. Среди них был и Виктор Савинков, уроженец Варшавы, сын русского судьи и польки, сначала помощник руководителя, а затем и руководитель Боевой организации (БО) партии эсеров, организатор покушений на многих царских сановников, включая министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича. С началом войны бывший террорист призвал фактически к временному перемирию с царской властью. Савинков выезжал на передовые позиции как корреспондент газеты «День» и журнала «Призыв». Его товарищ по Боевой организации Борис Моисеенко воевал с австро-венграми в Сербии и подписал вместе с Савинковым открытое письмо с призывом к «обороне Отечества».

В качестве военного журналиста газеты «Океан» на французские позиции выезжал и Иван Малеев, уроженец старообрядческого местечка Ветка под Гомелем, боевик эсеровских и максималистских дружин в Гомеле, Киеве, Екатеринославе и Санкт-Петербурге в 1905-1906 годах, участник подготовки покушения на Столыпина в августе 1906 года. Позже, в 1917 году он станет депутатом Учредительного собрания от Гомеля по списку № 1 партии социалистов-революционеров.

 

Другой видный деятель революционного движения, бывший народоволец, делегат Исполкома Петербургского Совета в 1905 году, член Заграничной делегации ЦК партии эсеров Андрей Фейт поступил во французскую армию военным врачом.

Одним из первых на фронт отправился также член ЦК партии эсеров Степан Слетов (Нечетный). Первоначально он был противником индивидуального террора и сторонником массового движения, в сентябре 1904 года был арестован по доносу провокатора Азефа, заключен в Петропавловскую крепость, затем участвовал в декабрьском вооруженном восстании 1905 года в Москве. После усиления репрессий поменял отношение к террору, с 1906 года входил в Боевую организацию эсеров. После разоблачения Азефа брался лично ликвидировать его. За границей вновь вступил в БО и выезжал с ее боевиками в Россию. После очередной поездки в Россию в 1911 году стал снова противником террора и сторонником легальных форм борьбы. Написал одну из первых книг по истории партии эсеров.

После начала войны Слетов поступил волонтером во французский Иностранный легион, участвовал в тяжелых боях осени 1914 года. Группа русских добровольцев Иностранного легиона встретили его во Флери-Лез-Обре, куда часть Слетова была отведена на отдых. Он был худой, обросший, еще более сутулый, чем раньше. Первой его просьбой было купить побольше хлеба. Русские рвались на фронт, но Слетов охладил их пыл: «Не спешите, война затягивается — успеете».

Находясь на фронте, Слетов продолжал сотрудничать в эмигрантских эсеровских газетах, занимавших оборонческую позицию. В своей последней статье он писал: «Идя в одних рядах с народными массами, ведущими войну, мы глубже и вернее обеспечиваем себе победу над внутренним врагом, чем если бы отбившись от народа, повели бы непосредственную групповую борьбу против этого врага… Мы верим в народ, верим в то, что из настоящей войны он выйдет во всеоружии пережитого исторического опыта». В июне 1915 года осколок немецкого снаряда возле Вокуа оборвал жизнь этого русского добровольца.

Степан Слетов в конце своей жизни занимал весьма умеренные позиции, и доживи он до новой революции, скорее всего, вместе с правым крылом эсеровской партии стал бы непримиримым противником большевиков. Но в 1927 году видный деятель РКП (б) М. Брагинский говорил о нем как о «честном, самоотверженном, боевом революционере, человеке железной воли и непоколебимых убеждений».

Отношение к войне таких видных социалистов-революционеров, как Борис Савинков и Степан Слетов, было классическим «оборончеством». Но были и такие, кого нельзя причислить ни к оборонцам, ни к пораженцам. Но их тоже охотно зачисляли в Иностранный легион. Среди них был и эсер-максималист Григорий Нестроев.

Война до поражения, поражение — до победы

Григорий Нестроев (Цыпин) родился в Полтавской губернии в состоятельной купеческой семье в 1877 году. В 1899 году он присоединился к революционному движению. К этому шагу его подтолкнуло нашумевшее дело 183 студентов Киевского университета Св. Владимира, отданных в солдаты за невинное неполитическое выступление.

Нестроев познакомился с одним из создателей партии социалистов-революционеров и первым руководителем ее Боевой организации Григорием Гершуни, и вскоре вступил в партию, участвовал в революционной деятельности в Одессе, Харькове и в Екатеринославе (ныне Днепропетровск). В 1904 году после непродолжительного пребывания в Швейцарии, в Цюрихе, Нестроев приехал в Гомель, где с группой эсеров организовал работу среди местных железнодорожников, которых полиция ранее активно привлекала к участию в черносотенных погромах. Им удалось перетянуть на свою сторону значительную часть рабочих, и в декабре 1905 года их боевая дружина, вооруженная бомбами и револьверами, взяла станцию Гомель и часть города в свои руки. В этой боевой дружине состоял и упоминавшийся выше 16-летний Иван Малеев из Ветки (город в нынешней Гомельской области). В Гомеле Нестроев впервые познакомился с идеями «максимализма» — требованиями немедленного выполнения программы-максимум, то есть социализации не только земли, но и фабрик и заводов. В 1907 году Григорий Нестроев был арестован в Минске и сослан в Якутию, откуда бежал за границу.

1 августа 1914 года Нестроев встретил в Германии. После объявления войны России благовоспитанных немцев как подменили — носильщики на вокзале со злобой бросали вещи тех, в ком подозревали русских, а мобилизованные, как вспоминал Нестроев, «прямо пылали патриотизмом, «боевизмом» и «кайзеризмом». Уже 2 августа он был в Париже — поначалу поразительно тихом и опустевшем. Но уже к обеду толпы французов в едином национальном порыве двинулись к сборным пунктам, а вечером начались демонстрации и погромы немецких пивных, ресторанов и сети молочной фирмы Maggi. Били даже коренных французов с немецкими фамилиями. Григорий Нестроев считал начинавшуюся войну империалистической и не стал, конечно, «ура-патриотом», но, тем не менее, решил вступить добровольцем в Иностранный легион. На первый взгляд поступок парадоксальный, ведь «буржуазная демократия» для него, сторонника социальной республики — пустой звук, ненамного лучше российской монархии.

 

Но Нестроев решил для себя, что Франция, как в 1870 году, опять потерпит поражение от превосходящих сил немцев! Но вот тогда начнется революция, новая Коммуна, возможно даже — народная война против немецких захватчиков, из этого родится и новая Франция, и новая Россия. Из поражения выйдет настоящая победа. И поэтому долг каждого революционера быть к этому моменту в рядах армии, вместе с солдатами и народом.

Правда, интернационалист Нестроев с присущей ему честностью признавал, что к этим теоретически выверенным расчетам примешивалось и чувство неприязни к немцам за их «аккуратность и уравновешенность, мещанство и самодовольство», за соглашательство рабочих партий с кайзеровским правительством, за чванство Германии своей культурой, «за веру в силу кулака и убеждение: «Дойче юбер аллес»».

Под звуки «Марсельезы»

В Доме инвалидов в Париже, где похоронен Наполеон, Григорий Нестроев вместе с десятками других иностранцев — болгарами, поляками, румынами, евреями и русскими — записался в Иностранный легион, откуда они с пением «Марселезы» отправились в часть. Русского добровольца-эсера зачислили во 2-й полк легиона и назначили жалование в 1 франк и 25 су в месяц.

Новобранцев разместили в Блуа в неотапливаемых бараках, даже обмундирования на всех не хватало. Идя в караул, согревались литром горячего вина. Воинственный порыв у многих французов прошел, некоторые стали придумывать себе болезни, чтобы избежать фронта. Вместе с Нестроевым в легионе оказалась целая группа русских добровольцев из политэмигрантов. Они протестовали против бессмысленной муштры и грубости капралов, но все еще были полны решимости поскорее попасть на фронт. Только матрос Голиков, прибывший из английского Кардиффа, отказывался брать в руки оружие и ходить на учения, утверждая, что его записали в легион обманом и требуя отправки на родину, в Россию.

Потом легионеров перевели в Орлеан, где к ним присоединились чернокожие сенегальцы и беженцы-бельгийцы, рассказавшие о зверствах немцев в Бельгии, о массовых расстрелах заложников и варварском разрушении Лувенского университета, школ и библиотек.

Первый день на фронте был тяжел — на передовую прибыли уже затемно, Нестроев на четвереньках вполз в какую-то землянку, напоминавшую сырую и холодную могилу, где уснул в обнимку с винтовкой. Начались ночные тревоги, работы по ночам по укреплению позиций, холод и вши. Самым тяжелым, как вспоминал Нестроев, было лежать в землянке под артобстрелом. Однажды снаряд разорвался в метре от его укрытия, стенка землянки рухнула, и все находившиеся в ней едва выбрались. После этого бывший подпольщик предпочитал на поверхности смотреть на близкие разрывы, чтобы не быть похороненным заживо.

На передовой несли службу многие русские легионеры. Среди них был эсер, политкаторжанин Александр Яковлев и даже большевик Виктор Зеленский — несмотря на официально «пораженческую» позицию его партии. Вместе с русскими воевал и болгарский анархист Тодоров, сын генерала Георга Тодорова, который в это же время командовал болгарской армией, воюющей на стороне Германии и Австро-Венгрии.

Русские добровольцы держались в легионе обособлено. Им, «идейным», трудно было сойтись с беглыми преступниками и авантюристами всех национальностей, пополнявшими Иностранный легион. Легионеры тоже не могли понять «этих русских» — почему не пьют и не играют в карты, не допускают драк между собой и не пристают к женщинам, «не принимают участия в боксе и даже мало интересуются их собственным боксированием». Зато они очень любили слушать грустные русские песни.

Два африканских ветерана легиона — парижский хулиган-апаш (апашами во Франции называли бандитов и хулиганов, который в знак пренебрежения к обществу и властям носили рубахи без ворота и галстука, что и дало потом название особому типу ворота — РП), и коренастый испанец, «тип приученного хищника» — взяли шефство над Нестроевым, учили приемам рукопашного боя. Еще русских добровольцев уважали за независимое поведение перед капралами, сержантами и офицерами, перед которыми они нередко отстаивали интересы остальных легионеров. Но вести социалистическую агитацию среди легионеров, по большей части — бывших преступников и профессиональных наемников, было практически невозможно.

 

Руины Каранси. Фото: Agence Rol / Gallica.bnf.fr / Bibliotheque nationale de France

Развлечения на фронте, как вспоминал потом Нестроев, были своеобразны: «Между нами и немцами было не больше пятидесяти аршин (аршин — около 70 см — РП) расстояния. Как же не пострелять в «боша»?! Ведь мы на войне! — На мой вопрос, зачем попусту тратить патроны, я получил ответ: «О, эти грязные боши, эти канальи, эти обжоры». Легионер-апаш оказался рьяным патриотом… Правда, это было быстро прекращено и скоро запрещено. Но нельзя стрелять солдату, но можно бросать бомбы офицеру, особенно батальонному командиру из бомбомета. «Угостим боша?» Угостим… Как раз к кофе… Вот смотрите…» Летит снаряд, словно птица с крыльями и хвостом, и вслед за ним этот страшенный гул. Не проходит и пяти минут, как получается ответный подарок, вызвавший обвал траншеи и отрезавший нас от кухни до самого вечера. Отрезвление наступило скоро, и забавы прекратились».

Апельсин для легионера

В мае 1915 года 1-й полк Иностранного легиона, состоявший на 90 процентов из русских добровольцев, прославился лихой атакой у Каранси. Традиционно храбрые французы отметили наступательный порыв русских в сочетании с необычайным хладнокровием. Но вскоре 9 волонтеров из России, самовольно покинувших позиции, были расстреляны. Во французской армии война уже многим стала казаться бессмысленной, и дисциплина во многом поддерживалась жесточайшими карательными мерами. Всего в годы войны 639 военнослужащих были расстреляны за самовольное оставление позиций и другие нарушения.

В апреле 2014 года в здании мэрии Парижа прошла выставка, посвященная 100-летию той трагедии, под характерным названием: «Расстрелянные для примера…» А тогда, после казни добровольцев, все русские волонтеры были возмущены. Чтобы разрешить конфликт, русский военный атташе во Франции Дмитрий Ознобишин разрешил всем добровольцам перевестись из брутального Иностранного легиона в другие части, по желанию, и в качестве «утешительного приза» привез им подарки. Из этой «гуманитарной помощи» Нестроеву достался… апельсин.

Вскоре Григорий Нестроев, имевший инженерное образование, был откомандирован в 3-й саперный полк. Характерно, что за первые полгода пребывания на фронте русский революционер не сделал ни одного выстрела по неприятелю. Среди саперов, где было много горнорабочих с севера Франции, бывший подпольщик надеялся встретить сознательных пролетариев-социалистов. Но и тут все оказалось не просто. Даже в мелочах нравы французских сослуживцев были иными, чем у русских — если добровольцы из России, например, делили свои личные продукты на весь взвод, то их французские товарищи, не отказываясь от угощения, потом спокойно ели свое, ни с кем не делясь. Поэтому даже обильное угощение, выставленное новым сослуживцам, так и не развязало им языки, и с агитацией пришлось повременить.

Зато многие солдаты из бывших рабочих, а также торговцев, ремесленников и прочей «мелкой буржуазии» старались даже в окопах подработать — один приносил и продавал товарищам сливы, другой отливал сувениры из алюминиевых головок снарядов, которые собирал с риском для жизни, третий ловил на продажу кроликов, а иные и крыс. В Иностранном легионе один сержант покупал крыс за один су, жарил и съедал, запивая вином.

 

«Париж в полутрауре», карикатура Ральфа Бартона, 1915 год. Источник: wikimedia.org

В конце концов, максималист Нестроев все же собрал вокруг себя небольшую группу солдат-социалистов. В октябре 1915 года из Парижа ему прислали Манифест Циммервальдской интернациональной социалистической конференции. Саперы живо обсуждали этот документ, призывающий пролетариат соединяться «через границы, через дымящиеся поля битв, через разрушенные города и деревни» и покончить с войной. Одни солдаты высказывались за поражение, после которого начнется революция, другие считали, что надо дезертировать и в тылу вести пропаганду против войны, третьи призывали к мятежу уже сейчас. Но никто не мог понять этого загадочного русского, выступающего против войны, и в тоже время считающего, что нужно воевать.

В феврале 1916 года саперов перебросили на фронт под Верденом, где развернулось одно из самых страшных и кровопролитных сражений Первой мировой. Две ночи саперы работали на укреплениях, а на утро третьего дня их расположение в лесу накрыла немецкая артиллерия. Лес превратился в кромешный ад — прямо на ветках висели остатки человеческих тел и обмундирования, солдаты пытались спрятаться за деревьями, пока их не обрушивали снаряды, кто-то лежал на земле клубком, закрывшись от шрапнели ранцем. Под артиллерийским обстрелом рота Нестроева потеряла половину состава, выжившие были отведены в глубокий тыл в состоянии глубокого шока.

На войне как на войне

Находясь на отдыхе в тылу и в отпуске в Париже, Нестроев наблюдал, как сильно изменилась там жизнь — на фоне ужасов фронта развернулся настоящий «пир во время чумы». В Париже работали все рестораны, кинематографы и прочие увеселительные заведения, универсальные магазины были переполнены покупателями, бульвары — гуляющими. Ночная жизнь кипела, как если бы и не было никакой войны. О реальности фронта напоминали только отпускники в касках и раненные. И огромное количество уже навсегда искалеченных инвалидов, вид которых ужасен — без рук и без ног, некоторые без нижней челюсти или части черепной коробки… Прожигание жизни и веселье принимало все более «распущенный характер», и необычайная легкость нравов захватывала не только взрослых, отцов и матерей, но и молодежь с 14-летнего возраста.

Похожая картина наблюдалась и в небольших городках, где под видом «кафе у семейного очага» действовали настоящие домашние бордели. Обычные девушки и женщины тоже быстро ложились в постель с солдатами. Ведь одни оставили жен и невест дома, у других мужья и женихи ушли на войну, многие из них уже погибли. Кроме прочего, эти упрощенные, военно-половые отношения носили еще и «патриотический» характер — быстро приобретенные подруги становились marraine («крестными») фронтовиков и брали над ними шефство, отправляя им потом в окопы письма и посылки. Некоторые солдаты за свой короткий отпуск успевали приобрести по несколько «крестных», но обе стороны относились к этому спокойно — «на войне как на войне».

В Париже Нестроев узнал последние новости из России — армия терпела тяжелые поражения, солдаты на фронте и массы в тылу разочарованы. Это путало все его планы, ведь он считал «слабым звеном» Францию, а тут, похоже, поражение грозит уже России.

Вскоре саперная часть Нестроева была переброшена к фронту на Сомме. Немецкие и французские окопы местами там приближались на расстояние до 30 метров друг от друга, и противники иногда переругивались между собой, иногда предлагали зайти на чашечку кофе или не стрелять во время завтрака…

 

Русский экспедиционный корпус во Франции. Фото: topwar.ru

Но на самом деле там шла тайная война — борьба под землей. День и ночь саперы с обеих сторон рыли подземные галереи («мины»), чтобы обойти и взорвать друг друга. Нестроев как инженер-электротехник проводил свет в это боевое подземелье, а иногда и сам копал и вывозил землю. Минеры были вооружены только ножами и револьверами, и нередко воображение рисовало им схватку на ножах столкнувшихся в кромешной темноте групп противников. А тем временем семеро французских саперов задохнулось в галереях, четверых засыпало землей.

Иногда на фронт русским приходили посылки с родины, как правило, с «небольшим» опозданием. Так, продуктовая посылка, отправленная через Швецию в ноябре 1915 года, прибыла во Францию в июне 1916-го. А добровольца Нестроева в это время, как имеющего аттестат водителя, перевели в автомобильный санитарный отряд в Эпирнее. Отряд называется «русским», хотя добровольцы из России составляют не более 20 процентов от его состава.

В январе 1917 года автомобильный отряд переместился к фронту на Марне, в район Шалона. Как-то на сборный пункт принесли тяжело раненного артиллериста, которому была нужна срочная операция. Но немцы вели страшный артобстрел, и везти артиллериста вызвался только Нестроев. Под огнем он доставил раненного в госпиталь, но тот умер на операционном столе. На обратном пути «форд» Нестроева попал под обстрел химическими снарядами, сам надеть противогаз успел, но заглох мотор. В конце концов, он вернулся на сборный пункт, где в машину начали грузить уже раненных русских солдат — на этом же участке фронта, как оказалось, вел бои русский экспедиционный корпус во Франции.

Сепаратная война против сепаратного мира

В феврале 1917 года пришло известие о революции в России, а в апреле русский корпус пошел в наступление, но понес тяжелые потери. Африканские войска на его левом фланге были разбиты немецкой контратакой, и русские потеряли полторы тысячи человек. Шоферы автомобильного санитарного отряда возили раненных четверо суток, почти не останавливаясь даже для еды.

1 мая 1917 года в 1-й бригаде русского экспедиционного корпуса прошла демонстрация под Красными знаменами, полковник приветствовал солдат с трибуны как «братцев-товарищей». От греха подальше французское командование перевело автомобильный отряд подальше от революционной русской бригады, в Вогезы, но русские добровольцы все равно рвутся домой.

В июне 1917 года в Париже началось формирование волонтерской миссии для отправки в Россию, в которую вошли офицеры французской армии Минор (сын члена ЦК партии эсеров Осипа Минора), Сазонов, Маркович, сержант Кузин, легионеры Усиков и Моргулис («Лис»), и многие другие волонтеры. Задача миссии в России — поднять боевой дух русской армии. Нестроева, как проявившего себя в боях, тоже включают в ее состав. Но максималист-эсер и еще семь добровольцев отказались дать подписку, что в России они будут всецело подчиняться директивам Франции и распоряжениям Временного правительства, и возвращение на родину для них было отложено.

В августе 1917 года Григорий Нестроев все же добился перевода в русскую армию. В сентябре солдаты 1-й бригады русского корпуса потребовали отправки на родину и подняли восстание, которое было подавлено силами 3-й бригады и французской жандармерии. Около трех тысяч его активных участников позже были расстреляны и переколоты штыками, 9 тысяч русских солдат и офицеров были отправлены в лагеря и на рудники Северной Африки. Волонтеры из 3-й бригады, согласившиеся продолжать войну, были включены в Иностранный легион. Весной 1918 года очень многие из них погибли в ожесточенных боях.

Русскую революции во Франции, несмотря на все ее республиканство, с самого начала воспринимали неоднозначно. Незадолго до Февральской революции, несмотря на военную цензуру, во французскую армию просочились слухи — царский премьер-министр Штюрмер готовит сепаратный мир с Германией. Поэтому после революции в России даже солдаты-социалисты, еще недавно недовольные «мировой бойней», опасались, не бросит ли новое Временное правительство Францию и союзников? Но Временное правительство, как и поддерживающие его партии эсеров и меньшевиков, стояли за продолжение войны. Против выступали лишь большевики и левые эсеры.

У Григория Нестроева — как и раньше, своя, особая позиция. Он тоже считал, что эта война чужда интересам народов, но особенность ситуации в том, что Германия уже обречена на неминуемое поражение. Один из будущих лидеров Союза эсеров-максималистов из окопов под Вогезами сумел рассмотреть то, что руководители партии большевиков не заметили из Швейцарии. Григорий Нестроев, при всем своем антиимпериализме и интернационализме был убежден, что революционная Россия обязана участвовать в предстоящем разгроме империалистической Германии — чтобы ограничить хищнические устремления Антанты, помочь восстать немецкому народу и передать революционные настроения англо-французским войскам. Он даже допускал, что, если западные державы подпишут сепаратный мир с Германией, то революционная Россия может ответить на это и сепаратной войной…

И еще народники-максималисты были убеждены, что для продолжения революционной войны с Германией в России необходимо провести глубокие социальные преобразования. Ведь русские солдаты должны знать, за что они проливают свою кровь. При этом Нестроев и максималисты в социальных вопросах шли значительно дальше, чем первоначально это делали большевики. Малоизвестный факт, но ведь именно у максималистов ленинцы, ранее вполне умеренные социал-демократы-минималисты, позаимствовали знаменитые лозунги про Советы и фабрики.

Но при всем своем социальном радикализме Григорий Нестроев, уже успевший повоевать, выступал категорически против развала дисциплины в российской армии. Он по-своему критически оценивал приказ Петроградского № 1, отменивший основы армейской субординации. Поразительно, но этот крайний революционер считал несправедливым и лозунг «мира без контрибуций». По мнению русского максималиста, контрибуцию народам, пострадавшим от войны, должен был заплатить «мировой империализм». Ну, а на деле восстановление России велось бы за счет германского и австро-венгерского капитала.

Но в итоге получилось иначе, а сам Нестроев не нашел признания у новой власти на родине. Уже в 1924 году он был арестован и отправлен на Соловки, неоднократно подвергался репрессиям и в 1941 году был расстрелян с большой группой политзаключенных.

Первоисточник

http://rusplt.ru/ww1/history/revolyutsionnyie-oborontsyi-i-porajentsyi-15106.html