Гранатовый браслет       Я начинаю удивлять и удивляться начинаю, все так, как будто с вами мы одной крови и в плазме химии любви, мы с камертоном содрогаясь пульсируем в тон музыки гранатовой любви!           Я оставляю за окном свою усталую беспечность. Мой мир давно подернут сном, как отсиявшая звезда, Что упадет на пик холма былой любви, где медом грешность Перенасытив днем тела, вот-вот затопит берега Реки с названьем «просто жизнь», с ее гримасами и смехом, Где вслед кричали мне: «держись», но я расправила крыла. Как  поздно это поняла: все отраженье… нудным эхом Со скрипом мятая юла крутила наши имена. Я собираю лоскутки всех ласк, подаренных тобою. Заштопать душу бы, увы… потерян старый медальон. Все забросаю в чемодан и напишу  своей рукою, Чтоб было видно, по сло-гам: «Мой дорогой, подите вон». Перекрещу я вас вослед и путь намечу вам не близкий, Запястье жжет уже давно, я слишком долго – визави. Сорву, взлетая ввысь душой – мгновенье буду террористкой- Браслет, подаренный тобой, под цвет запекшейся любви.   © Copyright: Марина Гербер, 2009 Свидетельство о публикации №1911050837

 

"Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать, мне, как
громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в
жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем
счастье людей - для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь
чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если
можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и
ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я
проверял себя - это не болезнь, не маниакальная идея - это любовь, которою
богу было угодно за что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая
Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: "_Да святится имя Твое_".
Восемь лет тому назад я увидел Вас в пирке в ложе, и тогда же в первую
секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего
на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни
человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся
красота земли...
Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно
сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено
Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом. Я очень стыжусь и
мысленно краснею за мой дурацкий браслет, - ну, что же? - ошибка.
Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить
письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого никому другому. Вы это
письмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что
было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл. Вы его
забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, - о, как я
ее целовал, - ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной
выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при
выходе... Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы
обо мне вспомните. Если Вы обо мне вспомните, то... я знаю, что Вы очень
музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, - так вот,
если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur,
N 2, op. 2.
Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то,
что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением,
единой мыслью. Дай бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не
тревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.
Г.С.Ж.".

Вера едет туда, где жил Желтков. Хозяйка квартиры рассказывает, какой это был чудный человек. О браслете она говорит, что перед тем как написать письмо, он пришел к ней и попросил повесить браслет на икону. Вера входит в комнату, где лежит на столе Желтков: «Глубокая важность была в его закрытых глазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто бы он перед расставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившую всю человеческую его жизнь… Вера… положила ему под шею цветок. В эту секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее… И, раздвинув в обе стороны волосы на лбу мертвеца, она крепко сжала руками его виски и поцеловала его в холодный, влажный лоб долгим дружеским поцелуем». Перед уходом Веры хозяйка говорит, что Желтков перед смертью просил, что если какая-нибудь дама придет поглядеть на него, то сказать ей, что у Бетховена самое лучшее произведение… она показала название, написанное на бумажке.

Вернувшись домой поздно, Вера Николаевна обрадовалась, что ни мужа, ни брата нет дома. Зато её ждала Женни Рейтер, и она попросила её сыграть что-нибудь для нее. Она почти ни одной секунды не сомневалась, что Женни сыграет то самое место из второй сонаты, о котором просил этот мертвец с нелепой фамилией Желтков. Так оно и было. Она узнала с первых же аккордов это произведение. И в уме её слагались слова. Они так совпадали в её мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами: «Да святится имя твое».

«Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки. Сладкой грустью, тихой, прекрасной грустью обвеяны мои последние воспоминания… Я ухожу один, молча, так угодно было Богу и судьбе. «Да святится имя твое». Княгиня Вера обняла ствол акации, прижалась к нему и плакала… И в это время удивительная музыка, будто бы подчиняясь её горю, продолжала:

«Успокойся, дорогая, успокойся, успокойся. Ты обо мне помнишь? Помнишь? Ты ведь моя единая и последняя любовь. Успокойся, я с тобой. Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки. Ты обо мне помнишь? Помнишь?.. Вот я чувствую твои слезы. Успокойся. Мне спать так сладко…» Вера, вся в слезах, говорила: «Нет, нет, он меня простил теперь. Все хорошо».

Аудиспектакль

 Далее:

Экспромт Гранатовой любви