А нам навстречу красивая с ведрами,
Выступает легко и бодро,
И мы нажравшись с утра бордо,
На нее напираем гуртом.
Мол девушка, хотелось бы вам, между прочим,
Большой и чистой любви? А в ответ нам:
А кто ж ее сударь, скажите, не хочет?
И про кузнеца непонятное что-то там.
Зачем нам кузнец? А сердечко-то в мыле,
А в голове дежа-вю бормочет:
Кажется, что-то такое было.
А девушка стоит и хохочет.
На коже нежной ни тени грима,
И так щемящи ее припевки.
и все дороги, ведущие к Риму,
Сворачивают почему-то к той девке.

Нет, сказали мы подонкам,
Не дождетесь вы от нас,
Чтобы нашу самогонку,
Называли словом шнапс.

Не позволят ни мамаши,
Ни похмельные отцы,
Чтобы пелемешки наши
Назывались баоцзы

Всех мы будем слать в пиписку,
В попу ваш дурацкий фак.
И не будет царь российский
Зваться именем Барак.

Так что вы идите в гузку,
Нам же по хрен ваша хрень.
Знает сам язык наш русский
Где нам ставить ударень!

Нет, сказали мы фашистам,
Не позволит наш народ,
Чтобы русский хлеб душистый
Называли словом "брод" (Михалков кажется)

Нет, сказали мы уродам,
Не позволит русский люд,
Чтобы йо'гурт наш народный.
Называли все йогу'рт.
Не пройдет такая фича -
Портить чистый русский слог,
Йо'гУрт будем есть обычный,
Как настанет файф-о-клок.

Ночь прикрылась бледным мраком
И готовится ко сну.
Серебристая собака
Навывает на луну.
И течет, струится сумрак,
Расплываясь по земле.
Фонаря вдали окурок
Тлеет желтенько в золе.

Что же дальше будет с теми,
Кто, отправившись в побег,
Заблудился в этой теми
Где, как будто бы навек
Глохнут краски, стынут звуки,
Влажно скомкавшись вглуби,
И уже беззвучно сука
Что-то тёмное хрипит?

Я поеду в Баден-Баден
Или даже в Ниццу
Будут там мне очень рады
Местные девицы.
И ласкать меня бригадой
Будут до хотеля,
Чтобы им купил помады
И налил коктейля.
Им бы только секс огульный,
Лучше если с плеткой,
Не хотят сидеть культурно
С мужиком за водкой.
Им бы только загорелым
Да позаголяться.
Нет души в них, только тело,
Да и то - за баксы.
Нет уеду я обратно,
В Мухасранск-Облыжный,
Девки там в фуфайках ватных,
И в штанишках лыжных.
С ними можно вот в красивом
И культурном месте
Языком чесать за пивом,
Без прелюбодейства.
А потом на сеновале,
Пяьно и отрадно,
Можно даже трали-вали,
Но уже бесплатно.
Не поеду в Баден-Баден,
Суетный и грешный.
Знают лучше наши бабы
О любви сердешной.

Если бы я был графоманом я бы написал вот так.
Я так и написал. :)

У меня умерла черепашка,
Я ее завернул в бумажку
И закопал под тополем,
Сдерживая вопли.
И пошел я кушать домой манную кашу,
Хоть она в горло не лезла даже,
Так сильно я был огорчен.
Черепашка лежит под кирпичом,
А мы тут живем и смеемся.
А что нам еще остается?
А потом меня вдруг пронзило огнем:
А вдруг она спит летаргическим сном?
И я побежал скорее к могиле,
Но ее уже собаки разрыли
И унесли черепашье тело куда-то.
Я чувствую с тех пор себя виноватым.
Когда я вырасту и заработаю миллион не один,
Отправлюсь в крутой я зоомагазин
Куплю черепах всех и выпущу их на волю.
Избавлю душу свою от грызущей боли.
А с облака будет на меня смотреть черепашка моя,
И будет она улыбаться слез не тая.
И слезинка скатится и упадет на щеки моей склон.
И я пойму, что теперь наконец-то прощен.
И тоже улыбнусь в ответ, подставив лицо слезам.
Привет, черепашка. Скоро мы встретимся там,
И будет снова вместе мы навсегда.
И не расстанемся больше уже никогда.

В моей каморке
Ни хлебной корки,

Ни тощей крысы,
Хотя бы лысой,

В ней только сырость,
И сумрак ветхий.
Ни крошки сыра
В унылой клетке.

И все не к спеху.
Скозь ржавость прутьев
Зевает темень.
Одна утеха:
Товарищ Путин
В программе \"Время\"

Бьет террористов
Довольно быстро.

И сам Медведев
Ведет к победе.

Мы с тобой играли в прятки
Я бежал, сверкали пятки,
Раз-два-три-четыре-пять,
Выходи меня искать.

Я ушел за три квартала,
Плохо ты меня искала,
Я пропал на десять лет.
И пришел начать сначала,
А тебя на свете нет.

Значит мне водить отныне,
От полымя до полыни
Обыщу все, раз-два-три,
Отыщу сквозь сумрак длинный,
Чтобы крикнуть: "Отомри!"

Это ж все игра, поверьте,
Мы всего лишь только дети,
Любим в страшное играть.
Завтра сразу же с рассвета,
На другой начнем планете:
Раз-два-три-четыре-пять.

Что было этой женщине не так? (Римма Казакова)


Что было этой женщине не так?
На паперти или перед амвоном
Любая мелочь и любой пустяк
Вдруг расцветали ввысь Армагедоном.
И столько было найдено во мне,
Пороков, что покаяться не смею.
Грехи вопили, ад пылыл во тьме,
А я же был по меньшей мере змеем.
И я уполз пристыженно во мрак,
О, как щедра целительная темень!
Что было этой женщине не так?
Чего же не хватало ей в Эдеме?
Но пусть ее, конечно, Бог простит,
И я сглотну извечную обиду.
Язык ее, известно, без кости,
Зато чудесны перси и ланита.

В пелене тревоги зыбкой,
В душной хмари неудач
Продаемся за улыбку
Покупаемся на плач.

Рвемся в светлое наружу
И до войлочной ни зги
То ли трем похмельно душу,
То ли рвем себе мозги.

Оттого ли за порогом,
Где забиты фонари,
В никуда ведет дорога,
И звезда не говорит.

Нисходят на кого шайтаны?
222. На всякого лжеца и грешника они нисходят!
223. Они передают подслушанное ими,
Но большинство из них – лжецы.
224. Такими (могут быть безумные) поэты –
За ними следуют заблудшие (в невежестве своем).
225. Неужто ты не видишь, как они
В смятении по всем долинам бродят,
226. И то, что речи их
(Заблудших) побуждают совершать такое,
Чего не совершают сами, –
227. Помимо тех,
Кто (в Господа) уверовал и делает благое,

В трикошках и рваной майке
Пиво лакаю хладное.
А по телеку жжет ямайка,
С попой тугой и ладною,
Бесподобными сиськами,
Тряся, прибегает первая.
А я на кухню схожу за сосисками.
За пивом еще раз сбегаю.
Встану и погрущу у окна:
Эх, ямайка попастая.
Мне ни в жисть ее не догнать,
Покуда за пивом шастаю.

Болезнь сползает последнею кожей
И шелухою высохшей.
Теперь ты все сумеешь и сможешь,
И слезы свой высушишь,
И с трамплина травинки - ласточкой
В занебесную воду.
А гусеница не превращается в бабочку,
А умирает при родах.

Нажравшись пива и пургена,
Лишь одного теперь хочу.
И сразу - небо по колено,
И сразу - море по плечу.
И сразу руки - словно крылья,
Но почему-то за спиной.
И что-то плещется под килем,
Семь футов где-то глубиной.
И лишь одна на сердце мука,
А все проблемы - ерунда.
Мне б только поукромней угол,
Что б я не лопнул от стыда.

Пока отцам творили мы спасибо
И дожигали вражьи корабли,
Наш капитан глубоководной рыбой
Исследовал течения земли.
Потом была внезапная полундра,
Какой-то шухер, стало быть атас.
И паровоз железно пел по тундре,
Вминая рельсы в снеговую грязь.
И горизонт безжалостной катаной
Привычно резал небо от земли.
А мы ползли, ползли за капитаном.
И где-то догорали корабли,
И якоря ржавели от бессилья,
Затягивая цепи-пояса.
А кто-то верткий подрезал нам крылья,
Как ранее рубил нам паруса,
Гноил в тюрьме, вымарывая строчки,
Лишая сна, покоя и стыда.
И мы дошли. До самой крайней точки.
Теперь живем неведомо куда.

Я б сначала всех блондинок,
А потом бы всех брюнеток,
А потом бы всех шатенок,
А потом бы рыжих всех,
Горячо расцеловал бы,
Что красивые такие.
Только лысых вот не стал бы,
Потому что не люблю.

А цельсий все выше

[i]Лечиться надо от глупости. У вас серьезный недуг. (фраза из к/ф "Тишина") [/.i]

Врач прыгал к небу от радости,
Визжал, как стая собак:
- Лечиться надо от глупости.
У вас серьезный недуг.

А я склонялся от робости,
Сморкался в грязный платок,
И думал: может до старости,
Пройдет все, словно балык.

Конечно, стыдно по первости,
Но это ведь не на век.
Всегда ведь можно и сдохнуться.
А можно сдохнуть врача.

На нас напали огурцы.
Они шагали плотным строем.
Нас оставалось только трое.
Но Неизвестные Отцы
Нас вдохновляли без конца,
И били мы из автоматов,
По кабачкам, по огурцам,
По сельдереям и томатам.
Мы бились, как сто лет назад
Здесь бились прадеды и деды,
Кроша противника в салат
С соленым привкусом победы.
Мы бились день, мы бились ночь,
Теряя кровь свою и ложки,
И огурцы бежали прочь.
А нас приставили к картошке.

(еслив что, то я температурю)

Я сегодня нашел сто истин,
Но они были так тяжелы,
Что когда я пытался пройти по воде,
То камнем пошел на дно.
Я почти уже захлебнулся,
Но почувствовал чью-то руку,
Судорожно вцепился,
И вытащен был на берег.
А когда я открыл глаза,
Надо мною склонялся Бог,
С кривым и пропитым носом,
В мокрых насквозь лохмотьях.
О, как же он был прекрасен!

Я раньше плохо пел куплеты: Хрипел, орал и врал мотив. (фраза из к/ф "Трое в лодке")

Я раньше был плохим поэтом,
Хотя и не был молчалив,
Я раньше плохо пел куплеты:
Хрипел, орал и врал мотив.
Но был судьбою я обласкан,
Нашел меня фортуны рог
И от какой-то карабаски
Словил я пендель между ног.
Мне дел да баб отныне нету,
Хотя и было лишь вчера.
Зато пою теперь куплеты
Не в попе, а в гранд-оперА.