Жизнь митрополита Иосифа (Чернова)


Среди лучших представителей русского епископата в ХХ веке можно смело назвать имя митрополита Иосифа (Чернова). У нас имелись мужественные борцы с властью и те, кто надломился под ее ударами, но был еще владыка Иосиф, который говорил: «Если б люди знали, как они прекрасны в своей индивидуальности и в своем таланте и талантах». Он обладал величайшим даром в каждом человеке отыскивать что-то замечательное или хотя бы хорошее, и оттого к нему тянулись и подвижники веры, и чекисты, а также православные, магометане, уголовники и т.д., и т.п.

Он был настолько увлечен людьми и тем, как спасти их души для Бога, что, пробыв двадцать лет в узах, совершенно не озлобился, вышел из лагеря обмороженный, измученный, но такой же счастливый – а отчего не радоваться, если Христос Воскрес. Богоборцы нас одолели? Да кто ж они такие – эти богоборцы? Не те ли несчастные русские люди, которые хоть и хорохорятся, но подобны детям, обезумевшим, оставшись без призора. Владыка не понаслышке знал их: его брат Алексей, с которым они вместе в детстве так любили славить Бога, стал советским прокурором.

Вспомним, как разделился народ в семнадцатом веке, во время раскола. Одни пошли за властью, другие встали за старый обряд. Третьи же, подобно родоначальникам Саровской обители Феодосию, Герасиму, Иоанну, оплакав и Никона, и Аввакума, продолжали возносить молитвы за род человеческий. Этот малый остаток и есть соль земли. Они ничьи – они Христовы.

Эти заметки о владыке Иосифе написаны на основе разных рассказов и воспоминаний, например, архиепископа Брюссельского Василия Кривошеина и бывшего мусульманского богослова, а ныне иеромонаха Владимира (Утегенова) и т.д. Но главным источником стала книга «Жизнеописание митрополита Алма-атинского и Казахстанского Иосифа (Чернова), исповедника». Ее подготовил один замечательный православный человек из Казахстана – Вера Королева, читатель уже встречался с этим именем на страницах нашей газеты. В свое время мне посчастливилось побеседовать с ней лично, мы публиковали также собранные ею воспоминания о старце Севастиане Карагандинском.

Ко всему прочему, владыка Иосиф дважды отбывал срок в Республике Коми, и для Русского Севера он – человек не посторонний. И еще – владыка Иосиф был главным, наверное, кандидатом на Патриарший престол в 1971 году, его умоляли народ, собратья-архиереи и даже власти (по причинам, в которых мы еще попытаемся разобраться). Но владыка наотрез отказался.

Но все-таки самое интересное в нем – способность мирно и весело идти сквозь бурю, которая сорвала с места целые города и народы, но оказалась бессильна против этого слабого телом христианина.


Детские игры

“Мой отец - военный человек, старообрядец, сын купцов саратовских, у которых были свои торговые ряды на нижегородской ярмарке. Мой отец служил в Белоруссии на военной службе и прослужил там 17 лет. Он съездил на Волгу, женился, привез себе жену, Евдокию Яковлевну и она родила ему меня. Потом она умерла(1), и отец мой женился на белоруске, очень доброй девушке. Очень красивой, как крымская розочка. Ему было тогда, кажется, около сорока. Отец мой крестился по-старообрядчески. Он не принимал православия. Но меня крестил уже в православной церкви протоиерей Пигулевский, 161-го Александропольского полка, 7-я рота. Так я и воспитывался в роте. И когда отец женился на белоруске, которую он очень любил, и она его любила и ревновала, я все время жил в роте. Я - сын роты, сын солдат(2) С рук на руки, с рук на руки, Ванюшка да Ванюшка, да Ваня, да Ваня. И все офицеры меня знали. И командир полка меня знал и подарки мне всегда привозил в роту, когда приезжал посещать таковую”(3).
Еще четырехлетним ребенком будущий Митрополит полюбил Божественную службу и с детской любознательностью вникал в детали церковного богослужения. Характерен рассказанный им такой случай:
“Праздник Архангела Михаила. Отец мой идет к обедне в Могилевский Кафедральный Собор. По-видимому, это было не в воскресенье, людей было не битком. Мне было 4 года. Бархатные штанишки, сапожки гармошкой, кашемировая розовая рубашка и большая шляпа-бриль с бантом сзади. Хотя ноябрь, но в Могилеве в ноябре еще тепло. Вот идет обедня, вот Великий Вход прошел, быстро закрыли двери алтаря и задернули розовую катапетасму. Я быстренько поднялся на солею и на коленях под двери стал смотреть, что в алтаре делается. Отец быстро подошел, схватил меня: “Ивашка, Ивашка, Иванко, Вашутка, так нельзя, так Боженька не позволит”. И все по-хорошему. А когда после молебна кафедральный протоиерей Суторский всем давал крест, то говорит моему отцу: “Михаил Наумыч, твой сын Вашутка очень рано хочет проникнуть в алтарь”.
Это я помню как сейчас. Мне было 4 года”.
Прошло еще 4 года и Ваня Чернов впервые попал в монастырь. Произошло это следующим образом:
“Когда мой отец заканчивал 17-летнюю военную службу и по порядку должен был пойти в отставку, он перешел жить в свой дом в Могилеве на Луполове (там часть города такая). И мне пришлось с отцом перейти к мачехе.
Меня, восьмилетнего, товарищи по улице свозили в архиерейскую церковь. Там в монастыре я засмотрелся: в задней части церкви кто-то стоит. Я обошел, а-а! - это человек, на нем мантия была и клобук. Тут я в монастырь влюбился навсегда. Это была моя первая любовь восьми лет. Полюбил я монашество. Домой только явился - сейчас же оделся в черную юбку со складками, судок синий на голову. И стали мы играть уже в попов и монахов”.
Собирая вокруг себя уличных мальчиков, Ваня представлял с ними в детских играх все, что видел в церкви. Однако, эти игры заканчивались для него иногда весьма драматически.
“Однажды, на второй день Троицы, мать и отец пошли в другой приход в гости. А я остался один дома. Четырнадцатилетний я был уже мальчик. Мы дружили с еврейскими детьми. Антагонизма не было. Когда я “служил”, то всех подряд - и своих, и их “причащал”, и всех “исповедывал” - епитрахиль свою на них клал, какая у меня была. И Земка, и Мойша, и Еська, и Роза, и Хаичка, и Груночка, и свои - Мишка, Гришка, Васька - все! Это был один приход. Я, конечно, архиерей Могилевский и Мстиславский. Юбку надевал (мамина юбка с сорока складками саккосом служила), утиральник белый - омофор. Если к осени дело шло, мы у соседки тыквы воровали, митры делали. Если зимой - судок у нас был один, синий никелированный, как раз на мою голову.
Так вот, детям говорю: “Хотите в Троицу гулять на чердаке? Собирайся, народ!” Ну, некоторые на чердак сами влезли, а некоторых надо было в корзине поднять наверх, как на Афоне. Там в пропастях земных есть подвижники, которые себя в корзинах на вертушках подают.
И началась “литургия”. Какая литургия? У нас дикири и трикири были. Свечи - в монастыре огарки воровали. И вот, когда их зажгли и подали мне, и протодиакон сказал: “Повелите!” - (мы же служили как попало, что помнили), я вышел с дикирями - трикирями (креста не имели, боялись крест иметь) и говорю: “Призри с небесе, Боже, и виждь, и посети виноград сей... десница твоя...” И в это время, когда я поднял руки “народ” осенить, веники на чердаке загорелись. Веники еще не сухие, но последние листочки уже высохли. И так огонь по всему ряду прошел - пух-пух-пух. Я перепугался, разодрал “ризы своя” и стал быстро эвакуацию делать - детей с чердака спускать. Анечка, девочка, которая часто доносила на нас матери (мы ее просили, умоляли, пугали: маме ничего не говори, мы не гуляли на чердаке в Троицу, пожара не было, я народ не осенял!) - она же маму встретила еще на дороге и все ей рассказала. И сразу били меня. Мать меня очень била. Веревку она промочила в прошлогоднем огуречном рассоле, который коровам давали для аппетита, и стала меня веревкой бить. Я вижу, что дело плохо - не возьму ли я ее с религиозной точки зрения? Я уже соображал на провокацию маленькую. На колени перед иконой встал, руки поднял. Она по рукам, по рукам. Тогда я скорее руки в штаны спрятал:
“Я только народ осенил, дикирем осенил!” - “Який там народ?” - раз веревкой, раз! “Да народ же стоял - Земка, Еська стоял, стояла Нина, стоял Коля, стоял Миша, стоял Герасим, стояла Роза...” - еще хуже била меня мать.
Тогда мой брат Алексей, который прокурором стал советским и которого немцы расстреляли (а тогда ему было 10 лет) (4), расстегнул пуговицу, к матери подошел и объяснился: “Мама, если ты Ваню бьешь за веру, то и меня побей, я тоже верую в Бога,” - и в это время опустил штаны и показал ей заднюю часть. Тут мать остервенела, на Алексея напала. Тогда я быстро вполз под печку и стал дугой в устье печки, откуда выкатить меня кочергой мачеха не могла. В это время пришел отец и вся эта сцена закончилась. Она молчала и мы все молчали.
Вероятно у меня в крови есть что-то природное, старообрядческое, что - я и сам сформулировать не могу, но что-то меня всегда клонило к церкви, к обрядам, к ризам, к судкам, горшкам, к юбкам старым, которые я на себя надевал, все изображал, что я... ну, архиерей, конечно, Могилевский. На тарандычке меня иногда везут по улице, следом дети бегут. А я сижу и народ благословляю, как владыка Питирим.
А раз на кабане поехал к Бондаревым всенощную служить, но ворота у Бондаревых не открыли, а только калитку. И об косяк так ударил правое колено, что две недели я лежал. Вот служение архиерейское было мальчишки в 14 лет.
Значит, такая жизнь была, совершенно другой психологии все, все, все. Как теперь я вижу - дети играют в разные игры, всегда вспоминаю себя. Как иногда крестным ходом по улице шли. Подсолнухи вырвем с корнем - это рипиды, кукурузину вырвем - жезл. Ну идем, человек 20 по улице и поем. Что мы могли петь? “Тон деспотен...” или “поя-поя-поя”, или еще что-нибудь такое. Вся ценность в том, что мы с еврейскими детьми не дрались, дружили. И они любили меня. И когда я после окончания пребывания в лагерях приехал в Могилев уже архиереем (при митрополите Питириме Минском) (5), который дал мне прослужить 3 службы), так вот, все эти евреи, которые были тогда детьми, а теперь стали такими же старыми, как и я, приглашали меня в гости и угощали самым вкусным и лакомым кусочком у евреев - фаршированной щукой. Там многие евреи, уцелевшие от меча Гитлера теми или иными путями, меня вспоминают. Вспоминают, как руку мне целовали, как я их благословлял, маслом помазывал. Раввин кричал на нас тогда, а мы - мы же дети, играем - kinder spielen. Это будет - дети играют. А когда еврейки приходили, матери жаловались, что я их детей помазывал вонючим маслом с лампадки, мачеха моя успокаивала: “Сарочка, Груночка, чово вы ругаете, хай дети играют, в попы, в дьяки, в раввины, в солдаты, только б не бились”. Потому что антагонизм был с евреями после 1905-го года, особенно в Белоруссии. Киндер шпилен... Вот такие детские игры”.
Не смотря на некоторые шалости, допускаемые Ваней в своих детских играх, сострадание и христианская любовь к человеку, в зрелом возрасте возросшие в душе митрополита Иосифа до совершенных пределов, и ответственность за каждый совершенный им поступок, были присущи ему также с детства. И в дальнейшем он старался послужить для каждого человека, даже мало им обиженного:
“Та женщина, которую мы обижали, у которой тыквы воровали - митры делали, она всегда меня проклинала: “Чтоб тебя мать на куст положила! Чтоб тебя мать на кладбище снесла!” Мы мало обращали внимания на проклятия. А когда я получил священный сан, то вот на каждой проскомидии ее поминаю за то, что мы ее обижали, за то, что она нас проклинала. Я все время, 50 лет уже тетю Домну поминаю, поминаю: Трофима, Домну, Марию-дочку... За тыквы и кабачки, которые мы воровали для игрушек”.Мальчик со свечой
“Брат моего отца не захотел быть сыном нижегородского купца-старообрядца и приехал из Саратова в Могилев, где отец мой проходил сверхсрочную службу. Быстро нашел себе место курьера в гимназии, а потом уже перешел к директору на квартиру. Директор гимназии Свирелин Иван Иванович, сын Владимирского архиерея, имел генеральский чин. Так вот, дядя мой был у него сторожем. Поскольку дядя мой был у него, то я у дяди бывал. Постольку, поскольку мой сверстник Володя Свирелин был единственный сын директора и знал мою наклонность к церкви, и что я полюбил монашество (мой дядя говорил ему про меня), они пригласили меня на елку. И взявшись за руки с дворянами-детьми, разбив хлопушку и облачившись в костюм, который был в хлопушке, ходили кругом и что-то пели. Я не умел петь. И все же Володя Свирелин меня очень полюбил. Дядя испросил, чтобы я яблоки собирал в саду, чистил их и нанизывал на нитку сушить. Привлек на работу наполовину с игрой. И Володя мной заинтересовался. А потом мы с Володей подружились и стали чуточку в священников играть. Служили на гимнастической трапеции, что в саду стояла - это амвон был. А потом Володя попросил папу и священника отца Стефана Лазарева (который впоследствии был у меня секретарем в Ростове-на-Дону, когда я стал архиереем. Вот какие у Бога чудные вещи!), разрешить нам пономарить. Отец-директор сказал Лазареву: “Отец Стефан, мой сынишка с Ваней Черновым хотят пономарить, не возбраняйте им”. Тогда были сшиты два бархатных малиновых стихарика, выточены в ремесленном классе дубовые свечи и окрашены в желтый цвет под воск. Я их обвертел золотом и мы с Володей пономарили. Суббота. Всенощное бдение. Поют догматик. Делаем малый вход. Мы впереди идем с двумя свечами и батюшка идет с кадилом. Потом мы останавливаемся друг против друга. Батюшка: “Благослови святый вход”, - и кадит иконы, нас кадит, мы молча кланяемся ему, кланяемся друг другу. Все это учебной корпорации и всем нам очень нравилось. Директора сын с племянником сторожа пономарили.
Вот - 23 ноября - престольный праздник Александра Невского. Гимназия Александровская в честь императора Александра и церковь Александра Невского. Вот встретили архиерея, архиепископа Стефана (очень суровый был человек, очень суровый), все чин чином, протодиакон вместе с Лазаревым начали всенощную как обычно, архиерей отчитал светильничные молитвы, на вход “и ныне” мы зажигаем свои свечи, протодиакон идет с кадилом, отец Стефан идет и мы идем, как полагается, расходимся красиво, протодиакон кадит на архиерея: “Ба-са-ви преосвященнейший Владыко святый хо-о-од”. Такой был протодиакон, как сейчас помню, с низким басом. Потом он проревел: “Премудрость прости”, пошел в алтарь на Горнее место, отец Стефан поцеловал иконочку (благословлять же нельзя - архиерей) и нам поклонился. А мы ему поклонились. А у меня из-под подрясника ноги голые и цыпки. Забыл сапоги в саду! Отец Стефан побелел! Отец Стефан потерял лицо! Как он дошел до Горнего места - трудно сказать. Только на Горнем месте он поклонился архиерею и как обычно сказал: “Мир все-ем”; и только сказал “Мир всем”, протодиакон стал говорить дневной прокимен, а отец Стефан шепотом: “Василий, Василий! Ваньку немедленно вытрясти из стихаря и выбросить!” Дядя берет меня за шиворот, открывает дверь в коридор, ведет меня и из стихаря вытряхивает: “Духу твоего чтоб здесь больше не было!” “Дядя! Я сам уже увидел да поздно!” Я сам это увидел, да было поздно. Бегали же босиком в саду по траве. А постольку, поскольку я все время босиком, так у меня и цыпки были и кровь текла с ног. И это очень шокировало и директора, и Володю, и дружба вон. Навсегда дружба вон.
Потом в 10-ом году я пошел в монастырь, а Володя пошел в университет. Володю после университета война застала. Он призван был в армию младшим морским офицером и от одной немецкой торпеды со всем кораблем был погружен на дно Балтийского моря... Я всю жизнь поминаю Ивана, Марию, Владимира - папу, маму и Володю. Сколько служу - поминаю их за снисхождение ко мне, за то, что они меня допускали в сад и в дом, за то, что я на елке у них был, за то, что пономарил там. Поминаю до сих пор. Как Домну поминаю, что тыквы у нее воровали. Ничего не поделаешь. Та проклинала: “Чтоб тебя мать на куст положила, чтоб тебя мать на кладбище снесла... “ Но Господь же знает, что в авансе есть, что будет в авансе. Что за эти тыквы приобрела себе того, кто по законам их поминает. Молится за них. Божественная икономия... Божественная! Бог-то проклятия не принял. Я все рос и рос больше. Я поминаю (память у меня немножко есть) человек сто каждую обедню. Это все быстро у меня идет, быстро. На проскомидии быстро, на херувимской быстро, на освящении Даров у меня время есть, покуда диакон все прокричит да походит, быстро поминаю всех. Вспоминаешь город, улицы. Город, улицы, где бывал. Сразу город берешь, Калинин берешь и калининские улицы, где бывал, где жил, у кого бывал. Кому я обязан. Кого я обязан поминать. Обязательств много. Перед многими людьми обязательства. Вот такой случай. Когда я ехал однажды из ссылки, на станции Малаши (между Котласом и Кировым есть станция Малаши) я так озяб и побежал с вагона что-нибудь купить, а там ничего нет и все закрыто. Меня увидели, такого перепуганного лагерника. Хозяйка буфета побежала к себе за дверь и оттуда принесла мне горячий-горячий кусок хлеба и яблоко... Теперь все время поминаю. Я и имя ее не знаю. Поминаю вот так: воображаю ее картинно: “Помяни, Господи”. Меня это очень у-дов-ле-тво-ря-ет. Духовно удовлетворяет.
И когда уже в 32-м году мне надо было посвящаться в архиереи (сослали тогда архиепископа), отец Стефан Лазарев был в это время секретарем епархиального управления. И вот отец Стефан узнал всю мою историю, вспомнил, кто я (когда я еще Ванькой был) и: “О, Боже мой, о, Боже мой! Что же он теперь со мною сделает! Что сделает со мной владыка Иосиф! Я же его велел выбросить из алтаря 25 лет назад!” И отец Стефан говорил мне поздравление в день моего архиерейского посвящения: “Владыка, можно сказать о некоторых моментах из Вашей жизни, которые были на моих глазах?” И очень красиво изобразил: богослужение, малый вход, мальчика со свечей...
Владыка Арсений в свое время говорил: “Ваня, твою благородность только Поселянин описал бы”.


Цветы для Матери Божией
“Когда был основан Белынический монастырь - я не знаю. Даты его основания нет даже в сборниках описания монастырей. Только это был старинный монастырь. В 16-м веке о нем было уже известно. Тогда там была Польша или Литва. В казачьих войсках, которые когда-то давно стояли в этой местности, была икона Божией Матери. И это селение, это местечко, где стояли войска, озарялось каким-то светом от иконы и поэтому называлось оно Белыничи (белые ночи, ничи - по-украински, ничка темная). И вот, в этом местечке возник монастырь. Монастырь был православный. А потом этот монастырь вместе с иконою был отнят католиками и папа Римский икону короновал (папа часто короновал иконы - это называлось прославить, квалифицировать). Папа дал ей корону и скипетр царский. А потом, когда был раздел при Екатерине и нашли невозможным нахождение костела от костела в 12 километрах (в 12-ти километрах был костел в местечке Светиновичи), то Белынический костел вместе с иконою отдали православному ведомству.
Икона так и осталась с короной и скипетром. Икону повесили на стену. Чугунную на чугунных подставках вдоль стены сделали лестницу, далее площадка большая, над площадкой икона и опять вниз лестница - идти прикладываться к иконе богомольцам. Чугунная лестница - площадка - лестница. И здесь же русские сделали алтарь и маленький, в византийском стиле, иконостасик, царские двери, южные и северные двери, обшитые красивым деревом. Со всей церкви видно икону чудотворную. Сюда, во время Евхаристического канона уже не допускали никого входить, прикладываться и спускаться. После Евхаристического канона, после того, как игумен причастится, пускали народ.
Копию этой иконы каждый год носили по губернии, по ближайшим к Белыничу уездам. Точную копию этой иконы, с красивым киотом, с красивыми носилками. Народу всегда полно белорусского: подай, Господи, нести эту икону. Приносили ее в Могилев, а из Могилева несли в тот уезд, в который назначено в этом году. В Могилеве встречал ее весь народ и войско, все за город выходили. И маленькие дети в красивых костюмчиках шли с красивыми корзиночками (особенно девочек было много) и бросали к подножию крестного хода цветы. Я тоже занимался тем. Накануне я брал кое-каких мальчиков, которые посильнее были и постарше, и мы ходили километров за 7 в лес. Икону всегда приносили в конце мая. Уже цвел лесной ландыш. Набирали большую корзину ландышей, спускали их на ночь в подвал, а на утро раскладывали ландыши в три корзины - 3 пункта было, где корзины должны держать хлопцы. Одна корзиночка кончается, пустая отдается, берут полную. И вот как-то один квартал еще остался, а цветов уже не хватает. Что делать? Я говорю: “Матерь Божья, цветов не хватает!” И бросился я на Губернаторскую гору. Цветы побоялся рвать - высекут, так я нарвал всякой зелени - и лопухи, и крапиву, и что хотите понарвал в корзину и бросал все это до самого монастыря... И когда впервые меня в ссылку посылали, когда из тюрьмы меня вели в вагон... Давно - давно это было, я был тогда игуменом только, в 25-ом году, так люди, которые меня знали и мою службу слушали, они всего меня обсыпали - это была осень - белой астрой. Тогда я только вспоминал: вот тебе цветы от Матери Божией. Я шел, а вокруг меня - по пяти, по пяти, по пяти - конвой с винтовками. Я шел тогда и вспоминал - вот сыпятся на тебя цветы Царицы Небесной за тот бурьян, который ты на Губернаторской горе рвал... (6) Воспоминания... Если бы я был писатель, я написал бы. И если бы я был хоть чуточку писатель, я бы в конце концов сырье дал. Так ведь я же не писатель. Я же не писатель, я же не книжный. Так вот говорить немножко можно, а писать - было бы смешно... Опечалились бы те, которые пишут. Сказали бы: “Ты с аулов Есаула-пророка, что ли?” Есаула-пророка...” (7)




--------------------------------------------------------------------------------
1 Владыка рассказывал, что он помнит, как хоронили его родную мать: “Я на плетень забрался и смотрел, как ее несли и пели : “Святый Боже...” Мне было тогда 3 года”.
2 “Мои детские уши слышали в солдатских казармах все, - говорил Владыка в последующем, - но, по милости Божией, никакая зараза ко мне не пристала”.
3 Здесь и далее воспоминания митрополита Иосифа воспроизводятся по магнитофонной записи его рассказов.
4 Владыка Иосиф имел двух братьев: средний - Алексей и младший - Яков, и сестру Анну. Анна умерла в юном возрасте, Алексей был расстрелян немцами в годы войны вместе с двумя сыновьями.
5 Речь идет о митрополите Питириме (Свиридове), с 1947 по 1959 год находившимся на Минской и Белорусской кафедре.
6 Это детское усердие и благоговение перед Царицей Небесной было возвращено владыке Иосифу сторицей: в Алма-Ате, на столе в столовой, где обедал он сам и угощал гостей, круглый год стояло более 20 ваз с живыми цветами. Сегодня на его могиле всегда лежат букеты цветов и стоят склянки разного размера тоже с живыми цветами.
7 Одна из копий иконы Божией Матери Белынической, принадлежавшая митрополиту Иосифу, в настоящее время находится у Патриарха Московского и всея Руси Алексия ІІ. Она была подарена ему протоиереем Николаем Лихомановым (г. Тутаев), унаследовавшим эту икону от владыки Иосифа.
--------------------------------------------------------------------------------

Как он детей любил! Конфеты на забре оставлял, мяч залетит к нему во двор, он обязательно вместе с мячом и конфет даст детям...они пользовались его добротой и иногда специально подбрасывали мяч...и получали желаемое. А одному казахскому мальчику Батюшка дал денег взаймы на мотоцикл большую сумму по тем временам, а когда парень принес долг, то о.Иосиф не взял: "Я обратно денег никогда не беру!" На похоронах о.Иосифа этот мальчик рыдал. Детям из казахской семьи сиротам всю жизнь помогал материально учиться и они его звали "атой", т.е. отцом. Удивительный человек! Столько горя перенес в связи с гонениями и ложными обвинениями во время войны, а сохранил такую доброту и любовь к людям! Как он возмущался, когда один из его близких оставил своего выпившего товарища в аэропорту без денег,потерявшего билет!!! "Ты мог дать денег - и не дал? Что он будет делать там один и без денег?" Такие уроки!
_________________________________________________________
Очень рано Ваня захотел поступить в монастырь. Однажды отдали его поработать у родственника, который содержал винную лавку и мастерскую гробов. Их там стояло около двухсот, в одном мальчик спал, а днем мыл бутылки и присматривал, чтобы вино не воровали. Тошновато было. И вот однажды приложился к мощам св. Евфросинии Полоцкой, а ночью в гробу своем увидел сон, будто снова несут преподобную до казенного парохода «Припять» (она Днепром приехала из Киева в Могилев). И вдруг начинает матушка подниматься со своего ложа. После этого мальчик больше уже спать не мог. И было полное решение: «В МО-НА-СТЫРЬ!»

Вскоре удалось добыть рекомендательное письмо в Белыничевский монастырь, мать дала им с братом Алексеем три копейки и хлеба отрезала. И пошли. А в обители уже Ваня встал на колени перед Белыничевской иконой Богородицы и сказал: «Матерь Божия, прими же меня в свой намастырь, буду всех слухаться, молиться буду и работать». Брата в обитель не приняли, а Ивану наказали отвести Алешу домой и взять у родителей благословение на иноческую жизнь.

В монастыре он рано утром вставал, когда старший келейник еще спал, и ползал по залам, паркетные полы натирал, немножко не умеючи. Потом бежал на скотный двор за молоком для архимандрита Арсения, чай научился ему готовить. Архимандрит, по-видимому, был очень доволен. И в октябре, когда тому пришел указ о наречении его епископом Пятигорским, сказал: «Ваня, поедешь со мной? Я тебе возможное образование дам».

Образование

Слово свое владыка Арсений сдержал, образование мальчику дал, хотя митрополит Иосиф и шутил потом: «Меня иногда спрашивают: «Вы в академии учились или в университете?» Да, я и в академии лекции слушал, и в университете на лестнице был».

А далее с иронией пояснял, как однажды увидел в Киеве «красивую хату», зашел, стал подниматься по мраморной лестнице, да тут швейцар его обнаружил и вытолкал из храма науки. «Помешал моему образованию швейцар. Ох, помешал он мне тогда! А в академии однажды за портьерой слушал лекции, когда владыка Арсений с ректором чай пили. Ничего не понял. Что читали – ничего не понял. Оттуда ничего не вынес, из академии, и в университете мне швейцар помешал. Ну, босиком же мальчик, и в шапке. А тут пальто висят, я ведь мог прихватить чье-нибудь! Швейцар был прав. Мог бы и палкой дать».

Но шутки шутками, а что было на самом деле?

Находясь при владыке Арсении, Ваня Чернов получил «кабинетное» образование. Владыка приглашал лучших преподавателей Юга дореволюционной России. Лекции читали на дому. Некоторые предметы, в частности, математику, владыка Арсений преподавал сам. «Надо быть от природы обоим математиками, – писал впоследствии владыка Иосиф, – чтобы образованному человеку дошкольника начинать математике учить. Владыка Арсений безвестные и тайные премудрости в математике и диалектике явил ми еси…»

Кроме того, Иван изучил все творения святого Иоанна Златоустого, преподобного Симеона Нового Богослова и многих других святых отцов и учителей Церкви, великолепно знал жития святых Димитрия Ростовского и особенно Священное Писание. «Я читал все подряд, – вспоминал владыка Иосиф. – Илию Минятия читал, Флоренского читал, Достоевского читал, Пушкина читал, Гюго и Бальзака читал…» Этот ряд он продолжал очень долго, отмечая характерное, цитируя на память целыми страницами самое интересное. Вспоминал, как однажды владыка Арсений подал ему томик К.Маркса и Ф.Энгельса и сказал: «Прочитай, Ваня, и знай суть. Тебе придется жить при таком строе». Позже, будучи уже архиереем, владыка Иосиф поразит своего следователя, читая на память классиков марксизма.

Всю жизнь он занимался самообразованием и до конца своих дней читал одновременно 3 книги: богословскую, художественную (классические произведения) и периодические издания журналов научного и богословского содержания. При этом сам себя он называл «некнижный архиерей».

Владыка Арсений так его полюбил, что в 12-м году сделал Ваню иподьяконом. По всей видимости, самым молодым в Русской Церкви. Ваня, когда препирался с друзьями-монахами, с юмором восклицал: «Что архиерей? Ну что архиерей? Академию закончил – и архиерей. А попробуй в 19 лет орарь получить!»

Как Иван получил митру впрок

История эта хорошо показывает дух того времени. Митрополит Иосиф так ее передавал:

«В 18-м году в Таганроге произошло большое побоище: юнкерское училище вступило в борьбу с рабочими. 105 юнкеров и 95 рабочих убито. Владыка идет в исполком и просит: «Разрешите хоронить тех и других. Я архиерей для всех». Исполком разрешает. На кладбище привезли гробы. Рабочих на кладбище разобрали родные, а юнкеров свезли на кладбище и побросали в сарай, как дрова. Нам с иеродиаконом Николаем... поручено было надеть на трупы юнкеров белье, крестики, в гроб положить и заколотить. 105 гробов поставили вдоль траншеи. Владыка приехал отпевать, когда уже смеркалось. Владыка приехал, и красногвардейцы приехали, потому что жены рабочих кричали: «Обольем бензином и сожжем архиерея за то, что он белых хоронит!»

Приехали домой, все по-хорошему. Владыка, конечно, волновался и все время пил черный кофе и валерьянку. Я тогда еще не понимал, что это – валерьянка? Вот так мы и жили…

Через несколько дней приезжают в час ночи: «Комитет матросов постановил расстрелять архиерея. Он, – говорят, – белых на кладбище хоронил, а 5 матросов в портовой церкви не захотел хоронить, назвал их черными комиссарами!» Какая-то провокация. Я говорю: «Нет, я ничего не знаю, без меня ничего не делается, я секретарь, у меня все книги, я эконом архиерейского дома, этого быть не могло!»

На другой день приезжают во время всенощной, думают, что архиерей служит. А владыка на подворье Иерусалимского монастыря сидит в сарае, весь засыпан зерном и заставлен досками. Потом опять приехали в 10 часов вечера. Тогда я пошел прямо на подворье и владыке говорю: «Владыка, я иду в порт на объяснение к матросам». – «Да что ты! Да тебя в море бросят!»

С владыкой я не договорился, но в порт отправился. Я знал там все ходы-выходы и шел не дорогой, конечно, я увидел – там часовой стоит. Я юркнул в порт и на корабль прыгнул. Когда я в кают-компанию зашел, там было накурено, надышано, наплевано и уже заканчивался ужин – везде лежали куры, ноги, лапы, колбаса и бутылки с вином и водкой. Я был в полуряске, и все в один голос сказали: «Че-ерт!» Я говорю: «Не черт, а Ваня, эконом архиерейского дома». Вот этим они были куплены с первой минуты: «Совсем не черт, а Ваня-эконом».

Матросы: «Что вам угодно?»

Я: «Угодно договориться с вами навсегда: быть архиерею или не быть!»

Матросы: «Да-а, мать его такую, этот архиерей и поляк еще вдобавок, что ему рус-ское!»

Я: «Я только одно знаю, что когда его посвящали в архиереи в 10-м году, 24 октября, то он такую речь говорил: «Я очень долго собирался и наконец-то собрался убежать с темного запада к светлому, хотя и в лаптях, востоку русскому!»

Все они: «А-а-а! – папироски в сторону, – но все-таки, все-таки конкретно!»

Я: «Конкретно – надо разобраться. Мы знать ничего не знаем, а вы все приезжаете и приезжаете. Архиерей в Ростове, но если надо, я его найду в три счета».

Матросы: «Но чем вы докажете, что вы ничего не знали?»

Я: «Когда моряков хоронили, в портовой церкви был священник Суринов. Давайте спросим у него».

Матросы: «Товарищи, возьмем Суринова. Давайте Суринова сюда».

Пришла машина, привезли Суринова.

Суринов (кляц-кляц, стучит зубами): «Ваня, и вы здесь?»

Я: «И я здесь, отец Иван. Садитесь, поговорим».

Суринов: «И все-таки (кляц-кляц), на какой предмет будет разговор?»

Я: «Увидите, на какой предмет. Вон предметов полный стол стоит (показываю на бутылки), давайте опрокинем по рюмочке».

Вот этим я их снова всех купил. Моряки сейчас же поналивали нам полные стаканы. Суринов, конечно, выпил весь стакан, я немножко прихлебнул.

Я: «Закусывайте!»

Но как он мог есть, когда у него зуб на зуб не попадает. Есть пришлось мне и лапы, и колбасу.

Я: «Отец Иван! Почему вы владыку не пригласили хоронить моряков?»

Суринов: «Какое же я имел право, Ваня, приглашать, когда там родные, родители их? Если бы родители сказали мне, то я пошел бы и пригласил владыку».

Моряки: «Ах, вот как! Так их растак! Как же они нас информировали? Вопрос исчерпан. Еще по рюмочке!»

Я (морякам): «Можно с вами завтра встретиться в городе, чтобы получить в исполкоме разрешение на панихиду? Владыка в двадцатый день отслужил бы панихиду в городском парке на клумбе и речь сказал. Владыка – юрист».

Моряки: «О-о-о! Это хорошо, это хорошо!»

В час ночи повезли нас по домам. Я сейчас же, не успела машина поворотить, пешком, пешком на подворье. В два часа ночи добежал, сразу к владыке:

– Все устроено! Вы служите на Сретение панихиду.

– Пся крев, – говорит, – Ваня, пся крев (это польское ругательное слово – собачья кровь)...

В одиннадцатом часу утра я встретился с Воробьевым в коридоре на мраморной лестнице в доме бывшего богача, и мы пошли к Стернину – председателю исполкома. Стернин еврей, но очень хороший еврей, он и к Русской Церкви неплохо относился. Он сразу спросил: «Вам, батюшка, вина или угля, вероятно, нужно?» – «Да нет, панихиду будем служить. А вон, – говорю, – идет товарищ», – я показал на Воробьева. («Товарищ» я произнес первый раз в жизни. Как в Антиохии первый раз назвали христиан христианами, так и я первый раз сказал «товарищ»).

Воробьев: «Ваня хочет с архиереем панихиду отслужить в двадцатый день смерти героев, наших товарищей. А мы хотели бы парад небольшой устроить. Надо оформить, товарищ Стернин».

Стернин: «Сейчас, сейчас, сейчас».

И написал на бланке областного исполкома: «ВАНЕ И АРХИЕРЕЮ. Разрешается 2-го февраля (тогда еще старый стиль был) отслужить панихиду над героями-матросами в городском парке на клумбе».

Такую бумажку я получил.

Я раскланялся, чуть руку не поцеловал этому Воробьеву.

Воробьев мне тогда говорит: «Может, пойдем выпьем?» – «Да нет, я спешу».

И я опять бегу на подворье и владыке, в щелочку сую бумагу и фонарь – читайте, мол. Владыка прочитал, не верит: «И это может быть обман»... Уже опасно было держать владыку на подворье, потому в 6 часов утра архиерей вызвал протоиерея Шумова, исповедовался у него... Когда мне это сказали, я, как сумасшедший, побежал, чуть не падая, на подворье – нужно было скорее архиерея перевести куда-нибудь... Сколько переживаний было и архиерею, и мне. Но я молодой был, у меня все это на сердце не отражалось...

Дал я двум благочинным (тогда два благочинных было в Таганроге) от имени владыки такое распоряжение: «Прошу сообщить духовенству: 2 февраля я служу панихиду на могиле героев, то-то, то-то, то-то... Охотники за мной!» И расписался: «Епископ Арсений». Не предписание, а приглашение. «Охотники» все пришли. И больные, и безногие, на костылях, – все пришли. Пришел хор, и протодиакон пришел. Ровно в 5 часов приехал владыка, надели ему мантию, омофор, епитрахиль. Быстро отслужили панихиду, владыка слово сказал (он охрипший был немного на нервной почве).

По окончании нас немедля отвезли домой. Владыка сразу попросил кофе. Я сварил кофе и подал ему. У владыки дрожали пальцы. Потом он посмотрел на шкаф, где у него митры стояли: «Дай-ка мне вон ту, восьмигранную царскую митру». И прослезился. Я подал. Он открыл футляр и сказал: «Та голова, которая спасла архиерейскую голову, имеет право венчаться этим венцом в свое время».

Борьба с обновленчеством. Первый срок

16/29 августа 1920 года в Таганроге епископом Арсением иеродиакон Иосиф был рукоположен во иеромонаха. После хиротонии отец Иосиф в течение 1000 дней непрерывно совершал Божественную литургию, за что удостоился от Патриарха Тихона первой награды – золотого наперсного креста. В 24-м году возведен был в сан игумена.

О том, что происходило в те дни, вспоминал:

«…Кровь лилась везде и всюду непрерывно. Расстреливались крестные ходы. Таких случаев насчитывалось более тысячи. Русь покрывалась могилами священномучеников и исповедников. Ужас объял Русскую землю. Люди стали колебаться и отходить от своих устоев. Пошатнулась и Церковь… «Живоцерковники», поддерживаемые властями, захватили во многих городах абсолютно все храмы. Тихоновцы остались без храмов и кое-где совершали лишь тайные богослужения».

Суды над теми священнослужителями, которые не присягнули сатанинской «Живой Церкви», шли повсюду. Попал на скамью подсудимых и владыка Арсений. Суд вынес решение: епископа Ростовского и Таганрогского Арсения расстрелять. Но поднялся такой страшный крик в суде и в огромной толпе возле суда, что за ним последовало: «Но, принимая во внимание и т.д., – заменить 5-ю годами лагеря».

Не все отцы пошли за обновленцами сознательно. Большинство, как водится, сделало вид, что ничего не происходит, среди них прозорливый старец Иоанн (Домовский). Владыка Арсений был очень встревожен, так ведь и душу можно погубить. Отправил к нему своего ученика – о.Иосифа, который потом рассказывал: «Страшно было идти к отцу Иоанну с таким поручением, так как он был не только прозорливец, но и целитель многих. Войдя в келью отца Иоанна, я остановился и сказал: «Отец Иоанн, я пришел сказать вам то, что поручил владыка Арсений». Когда я передал ему буквально слова владыки, отец Иоанн начал плакать и рыдать: «Передайте владыке, что я не знал всего, я хочу умереть православным».

В Таганроге, где встал во главе православных о.Иосиф, за ними оставался один только Никольский собор. Зато сколько народу туда ходило! «Живоцерковники» отчаянно завидовали и, в конце концов, сочинили донос властям... Срок ему назначили отбывать в Кольеле (Республика Коми). При расставании с Таганрогом произошло событие, которое застило глаза отца Иосифа слезами, заставило вспомнить детство. Тогда раз в год в Могилев приносили копию образа Белыничевской Божией Матери. Встречать ее выходили толпы народа, войска. Дети дорогу перед Пречистой Девой устилали цветами. Ваня это событие очень любил. Накануне подбивал других мальчиков и шел с ними за 7 километров в лес за ландышами. Собирали тяжеленную корзину, но однажды цветов на один квартал не хватило.

«Что делать? – рассказывал владыка. – Я говорю: «Матерь Божья, цветов не хватает!» И бросился на Губернаторскую гору. Цветы побоялся рвать – высекут, так я нарвал всякой зелени: и лопухи, и крапиву, и что хотите понарвал в корзину и бросал все это до самого монастыря… И когда впервые меня в ссылку посылали, когда из тюрьмы меня вели в вагон... Давно, давно это было, я был тогда игуменом только, в 25-м году, так люди, которые меня знали и мою службу слушали, они всего меня обсыпали – это была осень – белой астрой. Тогда я только вспоминал: вот тебе цветы от Матери Божией. Я шел, а вокруг меня – по пяти, по пяти, по пяти – конвой с винтовками. Я шел тогда и вспоминал – вот сыпятся на тебя цветы Царицы Небесной за тот бурьян, который ты на Губернаторской горе рвал...»

Второй срок. Чибью

По освобождении игумен Иосиф был возведен в сан архимандрита. На главу его была возложена царская митра, та самая, которую подарил ему епископ Арсений в 1918 году. Епископская хиротония состоялась через пять лет. Назначили в Донскую и Новочеркасскую епархию. Он оказался единственным православным епископом в Ростовской области, удерживающим свою паству от живоцерковного соблазна. Вскоре пришлось перебираться в Таганрог. Алевтина Дикарева вспоминала потом:

«Мне было 8 лет, когда в 1934 году мама впервые привела меня к нему. Владыка жил недалеко от Никольской церкви, в расположенном во дворе небольшого частного дома маленьком флигелечке, вроде времянки, где была одна маленькая комнатка с земляным полом. В святом углу, где владыка молился, стоял аналойчик и маленький половичок лежал на полу, а под ним в земле углубление – от долгих молитв и многочисленных поклонов владыки просела земля. В комнате у него стояли лишь стол, кровать и два стула. Но все чисто, даже белоснежно. Была у владыки старенькая прислужница Матрона, которая часто забывала, что нужно сделать. Помню, владыка хотел меня прихорошить – вывести веснушки, и где-то достал для этого специальную мазь. А Мотя той мазью самовар начистила».

В конце Рождественского поста 1935 года владыку Иосифа арестовали. На этот раз дали пять лет и снова отправили в Коми АССР, в Ухто-Ижемские лагеря.

Борис Филиппов, сам переживший ужасы пересылки, вспоминает:

«Плыть нужно не один день, так как утлый, тщедушный параходишко через силу тянет две гигантские баржи. В трюме нельзя протянуть ноги: забитый людьми и их немудреными вещами, удушливо-зловонный трюм – один из сквернейших кругов дантова ада. Сидим впритык друг к другу, обливающиеся грязным потом, обовшивевшие, изнуренные. И мечтаем только об одном: хотя бы на полчаса прилечь, вытянуть ноги, как-то расслабиться. Только небольшое пространство в трюме не затолкано до отказа: это место, где расположилось духовенство, с большими сроками, направляемое в лагерь. Русские монахи и священники, католические пасторы, меннонитский пастор, местечковые раввины, лютеранские пасторы и старичок мулла.

И среди них стройный, худощавый, в аккуратно подштопанном подряснике и черной скуфейке епископ Таганрогский Иосиф (Чернов). Любопытно, что к этой группе духовенства не пристают даже завзятые уголовники, не только их не «курочат» (грабят), но даже, как видно, освободили им лучшее и наиболее просторное место в трюме. И вдруг владыка Иосиф подходит ко мне и сидящему впритык со мною профессору-геологу Яковлеву, брюзге и чудаку, никак не могущему примириться с условиями этапа... ведет нас к своей группе и предлагает часок-другой полежать, отдохнуть, а он, владыка, и меннонитский пастор Греберт посидят в это время: они, мол, уже належались вдосталь. И так же после нас были позваны еще и еще другие замученные вконец заключенные, а владыка Иосиф все сидел и сидел, и с ним вместе уступали место то раввин, то католический пастор, то старый мулла».

Было за что заключенным уважать этих людей и стоявшего во главе их православного епископа Иосифа.

___________________________________________________________



Из высказываний Владыки Иосифа


О Церкви, о вере, о Боге...

Церковь на земле служит дверью в Царство Небесное.
Во всякой Патриархии мира бьется сердце всей Церкви. Через разум и сердце Патриарха течет и обновляется жизнь Патриархата.
Епископ в Церкви и Церковь в епископе. Кто не с епископом, тот вне Церкви. Напрасно обольщают себя некоторые, думая священный союз с епископом заменить тайными союзами с некоторыми слабыми членами.
Если в древности глубокой почти не было разницы между иереями и архиепископами, то с 3-го века устанавливается градация даже среди епископов.
И миряне да не предписывают закон Церкви. Мир да не предписывает закон делу Божию.
В Церкви Хрстовой требуется авторитет, порядок, дисциплина! Архиерей поставляет священников, дает им чрезвычайные полномочия – совершение таинств.
Таинства совершает и самый скромный иерей. Какой царь, князь и повелитель может сие дать? Ибо сам сего не имеет и так же в этих таинствах нуждается, как и все человеки!
Человек не может человеку отпускать грехи – но Бог это таинство поручил человеку. Тому человеку – которого ввел в святилище и приблизил к Престолу!
Тому, чье сердце, разум, душу и руки освятил совершать страшные и дивные Таинства, и возложением рук его священных ставить служителей Алтаря, и прощать кающимся грехи!
Иисус Христос Бог наш, основывая Свою земную Церковь, не прислал действовать непосредственно Ангелов, а поручает апостолам – людям... Дает и власть, и права – обещая на небе записывать все акты таинств – положительные и отрицательные... т. е. прощение с разрешением и запрещение...
И Павел, и Петр, и Давид были сначала только люди! Люди со страхами, боязнью, ошибками – но они Христу поверили, [они Христа] усвоили, [обрели] веру, оставили вся на земле – получили сей дар с правом передавать [сей дар] на основе закона и преемственноси...
Церковные таинства не сохранить в чистоте без веры.


Что значит верить в Бога? Верить в Господа Бога, значит надо поверить в свою бессмертную душу, поверить во все, чему учит Бог через Свою на земле Церковь.
В деле веры разум должен быть подчинен вере. Ибо – “идеже хощет Бог, побеждается естества чин! Творит бо елико хощет”. Христос – тайна, непосильная разуму. Ибо таинство, Бог и вера соединены в “сия тайна”.
Кто воистину верит в Бога, тот не может желать ничего, кроме Бога.
Если бы чувствовали и верили, что Бог промышляет о целых государствах и отдельно о каждом человеке! Так характерно у апостола Матфея говорится, “что и один волос без воли Бога не упадет”! Разум сомневается в истине Промысла Божия, невзирая на великое множество доказательств Писания, что “Бог управляет миром”. Да, трудный для хладноверующего человека вопрос совмещения веры с разумом. Если бы не свобода человека – человека человеком нельзя было бы назвать!
Мы, люди, верим еще как-то “что ныне”, а будущего не представляем и верится трудно!
Верьте же словам Христа Спасителя, который в наши уши нам говорит, Писание Нового Завета оставил, Апостолов послал в мир и они записали и уверяли и настолько это было истиною, что Апостолы за эту истину платились жизнью! Беда наша, что будущего не постигаем! У нас полна голова “ассоциации идей”…, разумности и неразумности этих идей. Ясно, что мироправление Божие так же прекрасно совмещается с волею Божиею!
Ясно! Ясно!
Спаситель, придя в мир, примирил всю природу, но оставил ей необходимую свободу…
Он страдал, не пугал и не грозил Своим врагам (со креста). Ты, страждущий, если хочешь суда Божия со врагом твоим, возложи печаль на Бога, а если хочешь сам бороться, Бог иногда в таких случаях оставляет и на поединок.

Милость Божия обычно бывает неразлучна с испытанием.

В тяжелые минуты жизни, будь то физическая опасность или искушение, будь то страх или отчаяние, или угрозы и доносы, кричи: “Господи, спаси, погибаю! Господи, боюсь!” И жди. 1958 год.
Без пролития крови не бывает прощения и тогда, и ныне.
Покаяние истинное: келейное, как подготовка, и финал – присутствие иерархии.

Всем и везде рекомендуется молитва!
Общение с Богом непосредственно – молитва и Причастие!
Так я сегодня трепетал и переживал, когда читал Златоуста и особенно бесцеремонного Илию Минятия, которые описывают страдания и ныне за род человеческий в преломлении Евхаристического Агнца за Божественной Литургией, не будучи на кресте в Гефсимании. 1975г.
Христос Спаситель часто говорил “что есть истина” народу, а Пилату не ответил. В тот момент у Пилата ситуация была о Иисусе... А о Себе Христос уже давно сказал!
Сам Бог во плоти под покровом таинств обитает с человеками. Храм Божий.

Человек – высшее земное существо, Богом сотворенное по образу Самого Бога и по Его подобию. Т. е. по образу Самого Бога и по Его подобию! 3 ноября 1958 год.
Душа – часть божественного естества. …Душу вдунул в ноздри Адама.
Человек имеет три жизни: утроба, земля и за гробом.
Эффективно доказано историей и наблюдаем то, что самая драгоценность все же не золото, деньги и богатство, а человек, его достоинство, его честь, его душевная красота: душевная красота на фоне веры или вера на фоне душевной красоты.
Господь ждет от человека вообще искренности. Св. Афанасий – идеал православия.

Почему так случается, что человек, созданный Богом, не верит в Него? Вл. Соловьев красиво ответил: есть два неверия – честное и нечестное. Бесчестные не хотят бытия Бога и бегают Его.
Потерять веру в Бога – значит потерять звание человека.
Избави мя, Господи, от расчеловечения, так как и при моем крещении очеловечил, Господи.
Жизнь без Христа – случайный сон.
Крестное знамение на челе, чреве и плечах – для того, чтобы Господь в Троице был и в мыслях, и в чувствах, и во всех делах наших – Альфой и Омегой.
Вера, молитва и милостыня должны опираться на высшую благодать.
Господь Бог еще не то, каким мы Его представляем по видениям пророков, по вочеловечению Сына Божия (Сына Человеческого). Но род же Его кто изменит?

На мой взгляд, это небрежность, если мы, утвердившись в вере, не стараемся понять того, во что мы верим. Схоластик Ансельм.

То, что было создано Александром Македонским, погибло, а Павлово дело живет.

Св. Авва Григорий часто говаривал своим послушникам: “От всякого человека, получившего крещение, Бог требует трех условий:
Правой веры от души.
Истины от языка.
Целомудрия от тела”.