Он исходил вдоль и поперек всю Хоббитанию, а первым делом, понятно, Приречье и Норгорд - но тут уж никто не обижался.

Когда же мягкой серой пыли осталось совсем немного, он пошел к Трехудельному Камню, который был примерно посредине края, и рассеял остаток на все четыре стороны с благодарственным словом.

Серебристый орешек он посадил на Общинном лугу, на месте бывшего Праздничного Дерева: что вырастет, то вырастет.

Всю-то зиму он вел себя терпеливей некуда: хаживал, конечно, посмотреть, как оно растет, но уж совсем редко, не каждый день.

Ну а весной началось такое...

Саженцы его пошли в рост, словно подгоняя время, двадцать лет за год.

На Общинном лугу не выросло, а вырвалось из-под земли юное деревце дивной прелести, с серебряной корою и продолговатыми листьями; к апрелю его усыпали золотистые цветы.

Да, это был мэллорн, и вся округа сходилась на него любоваться.

Потом, в грядущие годы, когда красота его стала неописуемой, приходили издалека - шутка ли, один лишь мэллорн к западу от Мглистых гор и к востоку от Моря, и чуть ли не самый красивый на свете.

Был 1420 год сказочно погожий: ласково светило солнце, мягко, вовремя и щедро струились дожди, а к тому же и воздух был медвяный, и на всем лежал тихий отсвет той красоты, какой в Средиземье, где лето лишь мельком блещет, никогда не бывало.

Все дети, рожденные или зачатые в тот год - а в тот год что ни день зачинали или родили, - были крепыши и красавцы на подбор, и большей частью золотоволосые, среди хоббитов невидаль.

Все уродилось так обильно, что хоббитята едва не купались в клубнике со сливками, а потом сидели на лужайках под сливами и ели до отвала, складывая косточки горками, точно завоеватели черепа, и отползали к другому дереву.

Никто не хворал, все были веселы и довольны, кроме разве что косцов - уж больно пышная выросла трава.

В Южном уделе лозы увешали налитые гроздья, "трубочное зелье" насилу собрали, и зерна было столько, что амбары ломились.

А на севере уродился такой ядреный ячмень, что тогдашнее пиво поминали добрым словом еще и лет через двадцать.

Какой-нибудь старикан, пропустивши после многотрудного дня пинту-другую, со вздохом ставил кружку и говорил: - Ну, пивко!

Не хуже, чем в четыреста двадцатом!

Сперва Сэм жил у Кроттонов вместе с Фродо, но, когда закончили Новый проулок, он переселился к Жихарю - надо же было присматривать за уборкой и отстройкой Торбы.

Это само собой, а вдобавок он разъезжал по всему краю как - хочешь не хочешь - главный лесничий.

В начале марта его не было дома, и он не знал, что Фродо занемог.

Фермер Кроттон тринадцатого числа между делом зашел к нему в комнату: Фродо лежал откинувшись, судорожно сжимая цепочку с жемчужиной, и был, как видно, в бреду.

- Навсегда оно сгинуло, навеки, - повторял он. - Теперь везде темно и пусто.

Однако же приступ прошел, и, когда Сэм двадцать пятого вернулся, Фродо был какой обычно и ничего ему о себе не рассказал.

Между тем Торбу привели в порядок, Мерри и Пин приехали из Кроличьей Балки и привезли всю мебель и утварь, так что уютная нора выглядела почти что по-прежнему.

Когда наконец все было готово, Фродо сказал: - А ты, Сэм, когда ко мне переберешься?

Сэм замялся.