А долго ли живы будем?

У него есть оружие, перед которым от начала дней ни одна крепость не устояла.

Голод.

Все дороги перекрыты.

И ристанийцы не придут.

Но из катапульт не стали попусту обстреливать несокрушимую стену.

Не разбойному атаману, не оркскому вожаку поручено было разделаться со злейшим врагом Мордора.

Властная рука и злодейский расчет правили осадой.

Наладили огромные катапульты - с криками, бранью, со скрипом канатов и лебедок, - и сразу полетели в город поверх стенных зубцов в первый ярус неведомые снаряды: глухо и тяжко бухались они оземь - и, на диво гондорцам, разрывались, брызжа огнем.

Так переметнули колдовской неугасимый огонь за стену, и скоро все, кроме дозорных, кинулись тушить разраставшиеся пожары.

А на них градом посыпались совсем другие, небольшие ядра.

Они раскатывались по улицам и переулкам за воротами - и, увидев, что это за ядра, суровые воины вскрикивали и плакали, не стыдясь.

Ибо враги швыряли в город отрубленные головы погибших в Осгилиате, в боях за Раммас-Экор, на Пеленнорских пажитях.

Страшен был их вид - сплюснутые, расшибленные, иссеченные, с гнусным клеймом Недреманного Ока на лбу, и все же в них угадывались знакомые, дорогие черты, сведенные смертной мукой.

Вглядывались, вспоминали и узнавали тех, кто еще недавно горделиво шагал в строю, распахивал поля, приезжал на праздник из зеленых горных долин.

Понапрасну грозили со стен кулаками скопищу кровожадных врагов.

Что им были эти проклятья?

Да они не понимали западных наречий, сами же словно бы не говорили, а рычали, каркали, клокотали и завывали.

Впрочем, скоро даже на проклятья ни у кого не стало духу: чем морить осажденных голодом, Владыка Барад-Дура предпочел действовать побыстрее - донять их ужасом и отчаянием.

Снова налетели назгулы, и страшнее стали их пронзительные вопли - отзвуки смертоносной злобы торжествующего Черного Властелина.

Они кружили над городом, как стервятники в ожидании мертвечины.

На глаза не показывались, на выстрел не подлетали, но везде и всюду слышался их леденящий вой, теперь уже вовсе нестерпимый.

Даже закаленные воины кидались ничком, словно прячась от нависшей угрозы, а если и оставались стоять, то роняли оружие из обессилевших рук, чернота полнила им душу, и они уж не думали о сраженьях, им хотелось лишь уползти, где-нибудь укрыться и скорее умереть.

А Фарамир лежал в чертоге Белой Башни, и лихорадка сжигала его: кто-то сказал, что он умирает, и "умирает" повторяли ратники на стенах и на улицах.

Подле него сидел отец, сидел и молчал, не сводя с него глаз и совсем забыв о делах войны.

Наверно, даже в лапах у орков Пину было все-таки легче.