Саша Черный: эмиграция

Чувствуя, свою чужеродность в компании «Сатирикона», честный и прямолинейный Саша Черный все чаще высказывает неудовлетворенность редакционной политикой журнала, которая от сатиры и критики постепенно переходила ни к чему не обязывающему развлекательному юмору.

Напряжение нарастало. Наконец, весной 1911 года, Саша Черный окончательно решил уйти из журнала. Три года работы в «Сатириконе» стали звездным часом поэта и сегодня его помнят в основном по стихам того периода.

 

На дачной скрипучей веранде

Весь вечер царит оживленье.

К глазастой художнице Ванде 

Случайно сползлись в воскресенье

          Провизор, курсистка, певица,

          Писатель, дантист и певица.

(«Мухи», отрывок, 1910)

 

***

 

Квартирант и Фекла на диване.

О, какой торжественный момент!

"Ты - народ, а я - интеллигент, -

Говорит он ей среди лобзаний, -

Наконец-то, здесь, сейчас, вдвоем,

Я тебя, а ты меня - поймем..."

(«Крейцерова Соната», отрывок. 1909)

 

К моменту работы в «Сатириконе» у Саши Черного появился верный ангел хранитель – Мария Ивановна Васильева, под началом которой он работал на Варшавской железной дороге, когда переехал из Житомира в Санкт-Петербург.

В том же 1905 году они стали мужем и женой, проведя медовый месяц в Италии.

Брак оказался счастливым, несмотря на разницу в возрасте (она была старше), различие в происхождении и образовании: Мария Ивановна приходилась родственницей богатым купцам Елисеевым, училась у известного философа А.И.Введенского, имела докторскую степень по философии и преподавала логику в вузах.

Мария Ивановна боготворила мужа, но детей у них не было. Иногда в шутку Саша Черный называл себя и жену бесплодными смоковницами. К.И.Чуковский вспоминал, что при встречах побаивался ее, и Саша Черный – тоже, как ему показалось.

Мария Ивановна оказалась верной писательской женой, взявшей на себя все заботы о муже, став ему и матерью, и женой, и сподвижницей, поддерживавшей его во всех перипетиях жизни, особенно в эмиграции.

После смерти Саши Черного М.И.Гликберг прожила еще почти тридцать лет и умерла в глубокой старости в 1961 году.

В Санкт-Петербурге Гликберги жили очень скромно, в полутемной квартирке, где кроме книг, стола и кровати ничего не было, и жили так, словно вот-вот должны были съехать. Они сторонились шумных компаний, популярности, всякой славы, и везде были вместе.

Отдельность от других делала поэта независимым от всякой литературной партийности.

Лучшими друзьями семьи были Александр Иванович Куприн и Леонид Николаевич Андреев.

Если Саше Черному приходилось где-то бывать, то он почти все время молчал, как будто про себя смеялся и над собой, и над всем происходящим. Зато часами он мог играть с детьми, которые его просто обожали.

Уйдя из «Сатирикона», Александр Михайлович пробует себя в переводах Гейне, в детских стихах, издает книги «Живая азбука» (1913) и «Тук-тук» (1914), сотрудничает с журналами «Солнце России», «Современник», «Современный мир», «Русская молва», но нигде долго не задерживается.

Начиная с 1912 года создается ощущение, что он как будто исчезает из литературной жизни: стихи почти не появляются, с писателями – не встречается. Особенно это заметно в сравнении с его плодовитостью в предыдущие три года.

В 1914 году поэт уходит в армию и служит солдатом при лазарете.

О своих впечатлениях того времени он написал несколько стихотворений, а в эмиграции - юмористические «Солдатские сказки».

В коридоре длинный хвост носилок...

Все глаза слились в тревожно-скорбный взгляд,-

Там, за белой дверью, красный ад:

Нож визжит по кости, как напилок,-

Острый, жалкий и звериный крик

В сердце вдруг вонзается, как штык...

(«В операционной», отрывок, 1914)

 

***

 

Тишина. Поля глухие,

За оврагом скрип колес...

Эх, земля моя Россия,

Да хранит тебя Христос!

(На поправке, отрывки, 1916)

 

В 1916 году Сашу Черного переводят в Псков, где он с энтузиазмом встречает февральскую революцию: Временное правительство назначает его заместителем наркома Северного флота.

Но октябрьскую революцию поэт не принял и до конца жизни люто ненавидел большевиков. В отличие от других эмигрантов, надеявшихся на смягчение установившегося режима, он был напрочь лишен этой иллюзии и при первой же возможности уезжает из России: сначала под Вильну, потом в Каунас. В Прибалтике написал цикл «На Литве».

О том, как он перебирался через советскую границу, Александр Михайлович не мог вспоминать спокойно. «Какой-то малограмотный чекист, осматривая мой чемодан, выхватывал из него рукописи. Некоторые из них рвал, другие отбрасывал в сторону, а третьи оставлял. И все это только чтобы показать свою власть. Если бы у меня была сила, я бы ему перегрыз горло».

Революция большевиков, по мнению большинства писателей и критиков, раздавила его.

Саша Черный и его жена Мария Ивановна. 20-ые годы 

 

В 1920 году Гликберги переезжают из тихой и уютной Прибалтики в Берлин.

Начался второй, эмигрантский, период творчества поэта, резко контрастирующий с первым.

Исчез псевдоним Саша Черный, он стал подписываться «А.Черный».

Писать стихи поэт почти перестает, на первое место выходит проза. Этот переход начался еще раньше, после ухода из «Сатирикона», но в эмиграции он стало явным. Резко меняются тон, настроение, стиль, темы, герои. Поэт очень болезненно воспринимает все, что напоминают о времени «Сатирикона». Тогда он морщился, как будто ел лимон, и тихо бормотал «Все это ушло, и ни к чему эти стихи были....». Он устал от негатива, хочет утверждающего, а не отрицающего.

В редких стихах появились мучительные ностальгические нотки.

Очнись. Нет дома - ты один:

Чужая девочка сквозь тын

Смеется, хлопая в ладони.

В возах - раскормленные кони,

Пылят коровы, мчатся овцы,

Проходят с песнями литовцы -

И месяц, строгий и чужой,

Встает над дальнею межой...

(«На миг забыть – и вновь ты дома», отрывок. 1920)

 

Обложка журнала "Жар-птица"

 

В Берлине Саша Черный - литературный редактор «Жар-птицы», где выступает как поэт и критик. Главная тема журнала - русская культура. Первый номер журнала открывается стихотворением Саши Черного «Искусство», который звучит как манифест эмиграции

Бог, злой Отец, нас соблазнил Эдемом

И предал псам и выгнал скорбных в тьму,

И только Музы ласковым гаремом,

Как отзвук рая, сходят к нам в тюрьму.

Глаза их манят радостью могучей,

Бессмертный свет дрожит на их челе…

Вставай, мой ближний, бьющийся в падучей,

Есть мир иной на этой злой земле!

Нет Бога? Что ж… Нас отогреют Музы,

Нет правды? — Пусть… Сны жажду утолят.

Распятый дух срывает гневно узы

И все безумней рвется в Светлый Сад.

(«Искусство», отрывок. 1921)

 

В Берлине поэт продолжает тему детства, которая здесь зазвучала совершенно по-другому: детство - это мечта, иллюзия, утопия, остров, на котором нет неправды и зла, а есть мир, покой, добро и красота. Это - мечта о несбыточном.

Поэт с увлечением участвует в издании детского журнала «Зеленая палочка», выпускает для детей антологию русских поэтов, детский альманах «Цветень», переиздает свои детские книги «Живая азбука» и, наконец, самое главное: в 1920 году выходит отдельной книгой его «Детский остров».

Критики верно поняли стремление поэта сбежать, отдохнуть, укрыться от страшных мыслей на детском острове спасения, на котором можно уйти от пошлости жизни и тяжелых воспоминаний. Детство становится центром, вокруг которого строится мир эмигрантской поэзии Саши Черного, а во многом и его жизнь.

С детством приходит в его творчество религиозная тема, которая раньше была совершенно чужда поэту.

В яслях спал на свежем сене

Тихий крошечный Христос.

Месяц, вынырнув из тени,

Гладил лен его волос…

Бык дохнул в лицо младенца

И, соломою шурша,

На упругое коленце

Засмотрелся, чуть дыша,

Воробьи сквозь жерди крыши

К яслям хлынули гурьбой,

А бычок, прижавшись к нише,

Одеяльце мял губой.

Пес, прокравшись к теплой ножке,

Полизал ее тайком.

Всех уютней было кошке

В яслях греть дитя бочком…

Присмиревший белый козлик

На чело Его дышал,

Только глупый серый ослик

Всех беспомощно толкал.

«Посмотреть бы на ребенка

Хоть минуточку и мне!»

И заплакал звонко-звонко

В предрассветной тишине…

А Христос, раскрывши глазки,

Вдруг раздвинул круг зверей

И с улыбкой, полной ласки,

Прошептал: «Смотри скорей!..»

(«Рождественское», 1920)

 

Три года, что Гликберги прожили в Берлине, оба были завалены работой: уроками - Мария Ивановна, издательскими делами – Александр Михайлович. А главное – оставалась надежда, что скоро они вернутся в Россию.

В Берлине выходит третий, последний, сборник стихов Саши Черного «Жажда» (1923). В нем отражается новый опыт – война, Литва, эмиграция, тоска по Родине.

Берлин перестает быть русской Меккой, в Германии – кризис, инфляция, русские журналы и издательства закрываются, русские уезжают: кто в Италию, кто во Францию, кто обратно в Россию.

Гликберги поехали в Рим, куда Марию Ивановну пригласил Л.Андреев, чтобы она давала уроки его детям. Но Рим слишком далек от жизни русской эмиграции, А.Черный оказался в изоляции, и Гликберги решают уехать в Париж, куда они и перебираются в 1924.

Здесь он сотрудничает с рядом русских журналов, ездит с выступлениями, проводит литературные вечера.

В 1927 году группа русских эмигрантов покупает землю на юге Франции в поселке Ла-Фавьер, где поэт проводит последние пять лет жизни.

Последние стихи Саши Черного трагичны и обращены к Богу:

Но если можно,

Но если Ты расслышишь,

Я об одном прошу:

Здесь на земле дай хоть крупицу счастья

Вот этому мальчишке из отеля

В нелепой куцей куртке

И старику-посыльному с картонкой,

И негру хмурому в потертом пиджаке,

И кроткому художнику соседу,

Задумчиво сосущему пастилку,

И мне — последнему — хотя бы это лето

Беспечностью веселой озари...

Ты знаешь,— с каждым днем

Жить на Твоей земле становится трудней.

(«В метро», отрывок, 1930)

 

Тина Гай