Сцена из спектакля «Ревизор» Театра Сатиры. Михаил Державин и Александр Ширвиндт в ролях Бобчинского и Добчинского

Инна Броштейн

Какое блаженство проснуться и знать,
Что вам на работу не надо бежать.
И день наступающий очень хорош,
А если болеешь, то значит - живешь.
И старость - совсем не плохая пора.
Да здравствует время свободы! Ура!

Инна Яковлевна Бронштейн — не путешественница и не открывательница, а просто минская пенсионерка, в прошлом — учитель истории. Правда, назвать ее обычной пенсионеркой не поворачивается язык, потому что обычный человек, выйдя на пенсию и потеряв самых близких людей, не начинает вдруг строчить изумительные стихи, в которых сквозь безупречную юмористическую форму просвечивает невероятная глубина содержания. И далеко не каждому человеку, пусть и к преклонному возрасту, удается изобрести собственную философскую систему, не позволяющую — запрещающую! — унывать и раскисать.

Система, на первый взгляд, простая: активно искать и находить в жизни поводы радоваться. Пусть малозаметные. Пусть даже самые ничтожные! Инна Яковлевна признается, что для нее эти «блаженства» (большинство ее коротеньких стихотворений начинается со слов «какое блаженство!») стали своеобразными «психологическими таблетками».

Bonnie Backshall

Бонни была художником, когда она была очень молода. Она работала в  СМИ, оттачивая свои таланты в рисунке, живописи маслом и цветочного дизайна.

Совсем недавно она стала художником и дизайнером оригинального искусства, используя кукол из полимерной глины. Каждый рисунок начинается с мячом из глины. Каждая черта лица добавляется создать оригинальную скульптуру. Руки также добавлением глины кусок за куском до полной. Одежды и ручной работы и аксессуары добавил с любовью. 
Бонни училась у лучших художников в Канаде и США , и теперь учит своим собственным методам в 3-х семинаров день в Онтарио, Канада ..

Она также была приглашенным оратором на женских групп и различных организаций, объясняя, искусство скульптуры и путь, который привел ее сюда. Работы Бонни были опубликованы в журналах, газетах и гильдии бюллетеней. Ее работы были показаны на нескольких искусство и ремесло показывает стране и за рубежом. Она также получила награды с ее единственным в своем роде скульптуру. 
Бонни является членом Ассоциации канадских художников куклы и искусства Гильдии профессиональных Maker кукла в США 

(перевод)

Знаменитый ледяной отель Icehotel в шведской деревеньке Юккасъярви снова открыл свои двери морозостойким постояльцам.

В ледовом отеле 35 номеров, оформленных 36 художниками из 17 стран мира. Всего для строительства Icehotel в этом году использовали 30 тысяч кубических метров снега и льда, а для создания ледяных скульптур, украшающих отель, понадобилось 500 тонн кристально чистого льда, который добывают в ближайшей реке.

Евгений Евтушенко — известный советский прозаик, режиссёр, сценарист, публицист, чтец-оратор, актёр и поэт. Настоящий поэт от Бога! Как же всё в «точку» сказано в его стихах…

Стихотворение «Дай бог», написанное им в 1990 году, признано лучшим многими печатными изданиями.

Дай бог слепцам глаза вернуть
и спины выпрямить горбатым.
Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,
но быть нельзя чуть-чуть распятым.

Дай бог не вляпаться во власть
и не геройствовать подложно,
и быть богатым — но не красть,
конечно, если так возможно.

Дай бог быть тертым калачом,
не сожранным ничьею шайкой,
ни жертвой быть, ни палачом,
ни барином, ни попрошайкой.

Дай бог поменьше рваных ран,
когда идет большая драка.
Дай бог побольше разных стран,
не потеряв своей, однако.

Дай бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.

Дай бог лжецам замкнуть уста,
глас божий слыша в детском крике.
Дай бог живым узреть Христа,
пусть не в мужском, так в женском лике.

Не крест — бескрестье мы несем,
а как сгибаемся убого.
Чтоб не извериться во всем,
Дай бог ну хоть немного Бога!

Дай бог всего, всего, всего
и сразу всем — чтоб не обидно...
Дай бог всего, но лишь того,
за что потом не станет стыдно.
1990

Александр Малинин

Лубутен - пес из Нью-Йорка, который обожает обнимать людей

Если вам грустно и одиноко, поезжайте в Нью-Йорк. Там на одной из улиц района Челси гуляет всеобщий любимец - золотистый ретривер по кличке Лубутен. Здесь его знает практически каждый, ведь этот милейший пес щедро одаривает прохожих объятиями. Его хозяин рассказывает, что история с обнимашками началась три года назад на День Святого Валентина… 
 

Герхард Глюк (Gerhard Glück) - немецкий художник-карикатурист, картины и иллюстрации которого давно считаются культовыми в истории искусства. Его юмористические иллюстрации ежемесячно печатаются в различных европейских изданиях, начиная с 1991 года. Многие ценители изобразительного искусства прекрасно знают руку этого автора и могут отличить его работы от работ других карикатуристов.

В творчестве немецкого художника-карикатуриста Герхарда Глюка немало картин, посвященных Рождеству и Новому году. Их добрый и мягкий юмор – то, что нужно, чтобы прямо сейчас почувствовать приближение праздничных дней!

Уникальное Трио пианистов-виртуозов BEL SUONO

П. И. Чайковский - Попурри

26 декабря в возрасте 92 лет умер один из самых прославленных советских и российских композиторов Владимир Шаинский.

Шаинский написал столько вечных шлягеров, что в одну подборку их просто невозможно уместить.

Владимира Шаинского всегда знали и любили прежде всего как детского композитора: в конце концов, именно его песни — это едва ли не первая музыка, которую многие из нас услышали в своей жизни.

Шаинский написал десятки шлягеров для великих советских мультфильмов — всех не перечислишь.

Конечно, это «Голубой вагон» (а также «Пусть бегут неуклюже» и другие песни из мультфильмов про Крокодила Гену и Чебурашку).

Лев Мадорский

ПОХИЩЕНИЕ ЭЙХМАНА

Похищение нациста № 1 в мае 1960 года, было, без сомнения, одной из самых блестящих побед еврейского государства. По этому поводу написаны книги и сняты фильмы. Вот примерная последовательность событий…

Семь самых блестящих побед Израиля

     Лев Мадорский

Что их oбъединяет?

За почти 70-летнюю историю еврейского государства побед, в том числе, блестящих, было, конечно, больше. Но я хочу выделить семь побед не просто блестящих, но невероятных, удивительных, на грани чуда.
О каких победах идёт речь? Огласите, пожалуйста, весь список:

1. Возрождение иврита

2. Образование Израиля

3. Подвиг Эммануэля Цукерберга (Цур)

4. Похищение Эйхмана

5. Операция «Опера» по уничтожению иракского ядерного реактора

6. Подвиг Ариэля Шарона в войне Судного дня

7. Освобождение заложников в Энтбеббе

Все эти победы, кроме, пожалуй, подвига Эммануэля Цукерберга, хорошо известны, и я напомню о них очень кратко. Но есть нечто, о чём ещё не писали или писали мало: что победы эти объединяет? Почему они, вообще, стали возможны?

Современное искусство для обычного человека — это что-то странное, не всегда понятное, но непременно экспрессивное и эмоциональное. Но такое направление в живописи, как гиперреализм не соответствует этим стереотипам. На первый взгляд, работы художников напоминают фотографии высокого разрешения, настолько они детализированы и реалистичны.

1. Педро Кампос (Pedro Campos), Испания. Натюрморт маслом на холсте

2. Майк Даргас (Mike Dargas), Германия. Масло на холсте.

Кающаяся Мария Магдалина. Тициан Вечеллио. / Православная икона Марии Магдалины.

Жизнь Марии Магдалины, окутанная множеством мифов и легенд, до сих пор вызывает среди историков религии и богословов отчаянные споры. Кто она, эта загадочная женщина, кем она приходилась Христу, почему намеренно искажался ее образ, и кому было выгодно приписывать ей прошлое блудницы. В этом обзоре ответы на эти неоднозначные вопросы.

В православном и католическом вероисповедании трактовка образа Марии Магдалины кардинально различается: в православии ее чтят как святую мироносицу, излеченную Иисусом от семи бесов, а в традиции Католической церкви ее отождествляют с образом кающейся блудницы Марии из Вифании, сестры Лазаря. Хотя из Библии достоверно известно, что в Священном писании прямо нигде не говорится, что Магдалина была блудницей в какой-либо период ее жизни.

Глава международного «Мемориала», историк, правозащитник Арсений Рогинский умер в возрасте 71 года.

«За много лет до возникновения „Мемориала“ он начал борьбу за историческую правду и за права человека — и был лишен за это свободы. Он продолжал борьбу до последнего дня — без него деятельность „Мемориала“ на протяжении всех этих лет была бы невозможна. 

Рогинский в конце 1980-х годов стал одним из основателей правозащитной организации «Мемориал». С 1998 года возглавлял правление международного «Мемориала».

Рогинский, учивший на историко-филологическом факультете Тартуского университета, в 1975-1981 годах был составителем и редактором самиздатовских сборников исторических работ «Память».

В начале 1990-х годов Рогинский в качестве эксперта участвовал в работе комиссии по реабилитации жертв политических репрессий.

Родился в семье репрессированного инженера-ленинградца, в месте его ссылки.

В 1968—1981 годах Рогинский жил в Ленинграде. Работал библиографом в Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, затем преподавателем русского языка и литературы в вечерних школах.

Как учёный занимался историей России XX века, особенно 1920-х гг. — в частности, историей уничтожения партии эсеров и последующими политическими репрессиями.

В 1975—1981 годах составлял и редактировал самиздатские сборники исторических работ «Память», с 1978 года публиковавшиеся за границей.

4 февраля 1977 года на квартире Рогинского был проведён обыск. 16 июня 1977 года ему вынесли предупреждение по Указу Президиума ВС СССР от 25 декабря 1972 г.

После повторного обыска (6 марта 1979 года) он был по требованию КГБ уволен из школы, в которой работал.

В 1979—1981 годах, чтобы избежать обвинения в «тунеядстве», Арсений Рогинский оформился на службу в качестве литературного секретаря писательницы Н. Г. Долининой и профессора Я. С. Лурье.

В апреле 1981 года Рогинскому было настоятельно предложено эмигрировать из СССР, однако он этого не сделал.

В 1981 году арестован, приговорён к 4 годам лишения свободы по ложному обвинению в подделке документов.

В качестве последнего слова на суде произнёс речь «Положение историка в Советском Союзе» (была опубликована газетой «Русская мысль»). Отбыл срок полностью; в 1985 году освобождён, в 1992 году полностью реабилитирован.

В 1988—1989 гг. стал одним из основателей историко-просветительского, правозащитного и благотворительного общества «Мемориал», с 1998 года — председатель его правления.

Составитель книги «Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910—1930-е годы» (М.: Книга, 1989).

Награды:

Орден Креста земли Марии II степени (2002, Эстония).

Орден Заслуг перед Республикой Польша степени кавалера (2005, Польша)

Орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» степени офицера (2010, Германия)

Орден Заслуг перед Республикой Польша степени офицера (2010, Польша).

Вечная память

Эфраим Севела

СУББОТНИЕ ПОДСВЕЧНИКИ

(продолжение)

Бабушка поставила посреди стола свои два серебряных подсвечника с новыми свечами. Зажгла их. И сказала молитву по-древнееврейски (тогда я впервые услышал эту молитву), как фокусник в цирке, сделав ладонями вроде крыши над трепетными огоньками, а потом этими же ладонями проведя по своему лицу. Она благословила хлеб и еду и спокойно и с достоинством попросила у еврейского Бога, воздев близорукие глаза к бугристому цементному потолку подвала, сжалиться над безбожными ее сыновьями и не оставить сиротами этих детей, в каждом из которых вместе с русской, татарской и украинской кровью была частичка ее, бабушки Розы, еврейской крови.

Она разговаривала с Богом на его языке. Не на идише. По-древнееврейски. И не только все три невестки — одна из мусульман, две другие христианского, православного происхождения, но и я — единственный внук ее, на все сто процентов еврей, не могли понять ни слова. Но зато мы все поняли, о чем речь, следя за бабушкиными глазами и слушая, с какой болью и страстью говорит она с потолком.

С той ночи у меня, выросшего без Бога, в моей одурманенной голове родилось подозрение, что вопреки всем уверениям советской власти, моих школьных учителей и воспитателей в детском саду, Бог все-таки существует. И сердце у него — не камень.

Потому что он, Бог, услышал молитву бабушки Розы. Все сыновья, год или два спустя, вернулись из заключения живыми. Но не невредимыми. Они были очень крепкими и упрямыми — сыновья бабушки Розы — и не подписали ни одного обвинения в шпионаже и вредительстве, сколько их ни били на допросах. Они вернулись с широкими расплющенными носами, какие бывают у боксеров, с поломанными и неправильно сросшимися пальцами на руках, и вместо своих белых зубов, с какими их увезли, объявились дома со вставными металлическими, нестерпимо сверкавшими, когда они разжимали свои неровные, в заживших шрамах, губы.

Тогда, в ту ночь на субботу, я как зачарованный смотрел на огоньки на кончиках свечей в серебряных тяжелых подсвечниках. Эти огоньки, чуть колеблемые, отражались на выступах каждой виноградины в серебряных гроздьях, обвивавших подсвечники, и оттуда зайчиками играли в заполненных слезами до краев ресниц глазах женщин, плечом к плечу сидевших за столом и внимавших непонятным, но убедительным словам, которыми бабушка Роза просила у своего Бога помощи.

Потом они уехали, увезя детей. Уехали, когда их мужья вернулись и им больше ничто не угрожало. Но с тех пор они уже не стыдились бабушки и писали ей письма аккуратно.

А потом была война. Когда немцы заняли город, никто из бабушкиных сыновей не смог ее защитить. Они были в армии. И до невесток с внуками было не докричаться. Даже я с мамой, как назло, жили в то лето далеко от города и туда уже не вернулись.

Она погибла вместе с другими евреями, не успевшими или по старости не сумевшими убежать из города.

После войны, уже взрослым человеком, я заехал в этот город. Лично у меня там не оставалось ничего. Потянуло к местам, где прошло детство. А если не кривить душой — надеялся разыскать могилу бабушки Розы.

Военная крепость, где мы жили до войны, сгорела дотла. Вокруг пустых узких окон-бойниц на кирпичах были черные полосы копоти. На плацах, где когда-то солдаты учились рукопашному бою, росла дикая трава, и там паслись козы с репьями, застрявшими в бородах и на боках. Кое-где крепостные стены обвалились. Крепость не восстанавливали: она была бесполезной в условиях современной войны.

Сгорел и многоэтажный дом, в подвале которого жила бабушка Роза. Кирпичные стены с облупленной штукатуркой. Повисшие в воздухе лестничные марши. Скрученные, словно в конвульсии, железные балки перекрытий. Но подвалы этого пожарища были обитаемы. Окошечки у самого тротуара были застеклены, и, нагнувшись, можно было разглядеть, что там, за стеклом, кто-то двигался.

На стук открыла старушка. С крестиком на дряблой шее. Когда-то жила наверху в этом же доме.

Она меня узнала. И даже всплакнула. Пригласила войти. Вещи в подвале были другие, не бабушкины. За кроватью, покрытой стеганым одеялом, стояли на полке два до боли знакомых подсвечника. Тусклого серебра. Перевитые виноградными гроздьями.

— Это ее, — кивнула старушка. — Как уводили, беднягу, сказала мне: возьми себе. На память. Мол, больше ничего у меня ценного нет. Ну, раз вернулся живой — твои они. По наследству.

Она завернула подсвечники в газету с фотографией Сталина в форме генералиссимуса на пол страницы и протянула мне. Я принял их в раскрытые ладони, и руки мои дрогнули.

…Теперь, в таможне, я держал в руках оба подсвечника и смотрел в рыбьи, с похмелья, глаза чиновника, все еще надеясь, что он вдруг улыбнется, махнет рукой и скажет:

— Ладно! Вези оба!

Он не улыбнулся.

— Попрошу не задерживать, — сказал он, не глядя на меня. — Один подсвечник разрешаю взять, второй оставьте здесь. И чтоб больше к этому вопросу не возвращаться.

— Дай, сынок, мне один. Мой отец протянул руку к подсвечнику.

Я уже был в зале ожидания, где толпились евреи, прошедшие таможенный досмотр. Они держали сумки, маленькие чемоданчики — ручную кладь, которую позволяли взять с собой в самолет. У меня в руке, зажатый посреди стебля, мерцал серебряный подсвечник.

За толстым звуконепроницаемым стеклом от пола до потолка, прозрачной, но глухой стеной отгораживающим уезжающих навсегда от провожающих, остающихся навсегда, стоял, сдавленный другими евреями, мой отец, приплюснув нос и шевелящиеся губы к стеклу. Я ничего не слышал, сколько ни напрягал слух. Мы уже были в двух разных мирах, разделенных не только этим стеклом, но и границей, о которой напоминали то и дело проходившие по залу солдаты с автоматами в зеленых фуражках пограничных войск. Глаза отца моргали — он силился сдержать слезы, как подобает офицеру, хоть и отставному. У меня тоже из-за влаги в глазах расплывалось, текло изображение, и нестерпимо, до рези, посверкивал в отцовской руке бабушкин подсвечник, насильственно разделенный со своим напарником. Должно быть, и меня отец тоже видел нечетко, и ему туманно отсвечивал второй подсвечник, в моей руке. И эти два ярких серебряных блика у меня и у отца по обе стороны стекла выделяли нас обоих в толпе, как две половины расколотого целого.

Эфраим Севела

СУББОТНИЕ ПОДСВЕЧНИКИ

Когда я сказал моему отцу, что уезжаю в Израиль, он, отставной полковник артиллерии и коммунист, не выразил никаких чувств по этому поводу, а только наморщил гармошкой лоб, заморгал из-под сдвинутых седых бровей и спросил:

— С каких это пор ты стал евреем? Я не нашелся, что ему ответить. Действительно, с каких пор? Весь советский образ жизни, да и немалые старания моего отца сделали все, чтобы изгнать из моей памяти даже намек на какое-нибудь национальное чувство.

Я рос никем: ни русским, ни евреем. А просто советским, каким-то абстрактным, то есть никем.

Ответ на недоуменный вопрос отца родился в самые последние часы моего пребывания на русской, советской земле — в советском аэропорту «Шереметьево», среди форменных мундиров таможенных чиновников и истерически взвинченных лиц проходящих досмотр пассажиров самолета, летящего на Вену.

Скульптура Кот на камне в Санкт-Петербурге 

Первоначально, до основания Петербурга, Канонерский остров имел финское название Киссаисаари (kissaisaari), что означало Кошачий остров.

Чтобы напомнить об этом, перед зданием портовой конторы острова была установлена скульптура кота на камне.

Адрес: Россия, Санкт-Петербург, Канонерский остров, дом № 24.