Мы тут два дня жили без интернета, зато весело. И до сих пор готовы жить без него. Ну, за исключением того, что какие-то вещи нужно скачать из сети для подготовки к экзаменам. Квартира прокурена. Пока, правда, не сильно. Но скоро, боюсь, будет вся. Сегодня скромно. А обычно день рождения блондинки мы празднуем пышно и с большим количеством народа. Сегодня...все свои, все родные. До такой степени, что я до сих пор хожу по квартире в своей домашней футболке и в спортивных домашних же штанах. За эти три дня, проведенные в этом доме, я умудрилась отдохнуть душой, телом, поесть и придти в норму. По крайней мере, больше меня не выносит, память при мне, нет проблем со сном и сдачей всякой фигни. Все хорошо, блин!
Ты делишься со мной своими эмоциями, а другим их не показываешь. А я радуюсь. Как же хорошо, как же за эти пару-тройку недель я успела забыть, какой ты теплый.
А теперь, сюда полетят стихи. Мне нужно выбрать из них 5 штук, чтобы отправить на конкурс.
Очень личное вот именно это, но очень нравится
Молитва
И в спину тебе только его тяжелый взгляд и останется.
Ни подойти, ни по плечу похлопать, ни покаяться.
Только и получается, что кивок головой и в омуте.
Не тони, не тони. С тебя-то станется, но не достанется.
Пусть он птица полета высокого, пусть волк степной или кондор.
Он вопьется в тебя и слипнется, а потом измучает и прочь от тебя.
Он поймает тебя где-то между рыжей и рубежом. Коридор пустой.
Он оставит следы в душе и отпрянет вновь. Ты - не ровня.
Да и вид не тот, не растрепанный, но душа одна - на свободу.
Да и взгляд не тот - городской затравленный. Отмотаться на ободу.
Да и выкинет он тебя в грязь осеннюю вечную, да и руки в кровь.
Да пойдет все и вкривь и вкось, коли люди после него незаметны все.
Ты его лучше запомни степным орлом. Ветер в крылья ему.
Ты его лучше зарисуй настоящего, с подлецой в глазах,
Сигаретой в зубах, непричесанным и растрепанным.
С солнцем, просвечивающим полосами и путающимся в волосах.
Пусть смотрит он на тебя с картинки в поезде.
Молчаливый в тамбуре, не окликнет даже.
Сигарету докурит, затушит и пить пойдет к звездочкам.
Ты запомни его таким. Сплошь командующим, сволочью.
А он прожигает насквозь взглядом своим тяжелым.
Не ходи к нему, след останется. Да и так останется, по траве некошеной.
Единицами и нулями на несуществующей компьютерной кардиограмме.
Хиросима
Захлебнуться керосином. Шаг с мальчишками Хиросимы.
Чудеса всегда по подобию слишком сИльны.
И водой на песке значок сигмы,
Словно плотность ветра у тебя внутри.
Ты разрушала бы каждый рабский город,
Удивляясь жизни на его просторах.
Ну а то, что атом – это новый голод
Стало символом нового на твоих мечтах.
Ты бы лично скинула бомбы на Хиросиму.
Только было поздно, где тебя носило?
Ты бежала дальше, проклиная стимул.
Ты глотала дым внутривенных труб.
Ты открыла атом, только капли градом.
Ты нашла кораблик на заброшенном полупустом дворе.
Ты открыла ядра, называла ядом, заклинала адом.
Ты – создатель бомбы на парусном корабле.
Только каждой ночью, чуть забрезжит темень,
Ты увидишь новое молодое семя.
Ты увидишь якорь и следы от пушки, выйдешь в сени.
И посмотришь снова на них у опушки.
Ты пойдешь по ним и найдешь пещеру.
Там в пещере, словно ожившие тела,
Восседают мальчики. Ты с ними была мила.
Только потом они узнали в тебе врага.
И пытались поить тебя керосином.
Это все в отместку за Хиросиму и другие сожженные города.
Ассольное
Милый Грей, я не сплю ночами.
Вспоминаю про алые паруса и мечты.
Мы с тобою остались друзьями
И приходим друг к другу во сны.
Милый Грей, алой ткани уже недостаточно,
Чтоб свести воедино картинки заблудших душ.
Мы пытались когда-то до одури, неугаданно.
Разошлись по примеру отхода суш.
Милый Грей, все мечты у меня в коробке.
Я любила когда-то всего лишь алые паруса.
Это значит, что в человеке я искала свои чудеса.
Может, стоит просто простить, досчитать до ста?
И в тебе я тоже видела только алые паруса.
Каждый раз искала в тебе себя.
Отражалась глаза в глаза,
Углублялась в свои слова
И не видела для себя тебя.
***
Город ритмично иглоукалывает в висок.
От кофе болит голова, расширен зрачок.
Погода мечтает взлететь дождем,
Но где-то там наверху запрещает и снегом тоже.
В асфальтовой пустоте машин.
Добрести до ближайшего светофора.
Завернуть на углу забора.
Пробежать вдоль пустых витрин.
По привычке шагнуть за кроликом.
Оказаться неприлично близко от дома.
В одиночестве этой зимы как кома
Появляется белый дым тоски.
Заволакивает словно второе небо.
Укрывает подобно коже.
Мы могли бы, конечно, тоже...
Но кому мы тогда нужны?
От апатичного блеска глаз
Укрыться в пустующей подворотне.
Не пропустите, сегодня ночью!
Завлекающий плеск толпы.
Выкричаться в пустое пространство,
Только крик утопает комом.
Удушающее такое спокойство.
Наравне с забытым притоном.
Голоса в голове утихли.
Никакихтет-а-тетов с самой собой.
Босиком по гравийной насыпи.
Из воды выходить сухой.
Постоять бы на мачте с флагом.
Подышать, забирать прибой.
Это можно, побудь аншлагом.
Ты-то сможешь. Как никто до тебя другой.
Если что-то внутри стучится,
Не беги за самой собой.
Этого не случится.
Не разбей, не тревожь. Постой.
***
Дрожь водой по коже. Пустоту продавать дороже.
На воздушной сетке каскадер дорожный.
В этих скачках мертвый - все равно что прошлый.
Если ты не едешь, то смотри построже.
Мне когда сказали про это чертово колесо,
Я решила сразу, что судьба со мною.
Победишь на скачках, попадешь домою.
Шанс хороший, что же. Три попытки и иглой под кожу.
Собрала пожитки и пошла в конюшни.
Помнишь Марту Стейхерн, что сгорела в душе?
Вот она из первых, что решила сдюжить.
И дойти до края, чтоб вернуться с южной.
Если вздумал ставить, то смотри на лошадь.
Чем моложе будет, тем сильнее сможет.
Ну а мне досталась что постарше особь.
До черты доеду, а потом - положат.
Но мне-то уже совсем не важно.
Усыпят, доложат иль отправят в башню.
Этот срок отмотан, я хочу на пашню.
А каким там боком - это дело ваше.
***
И если случайно попробуешь, намотаешь меня на свои стандарты,
Чертово колесо прокатитсся по штандарту, вминая его в пески.
А от тебя самого останутся разрушенныемансадры,
Как будто ты весь построен из озверевшей такой тоски.
И пепельные мандарины радугой украсят твои столы.
От самого темного до белого, словно чужие отглаженные воротнички.
Посыплется на порог немеренное количество свежесрезанной лебеды.
Ты знаешь, ее растили твои сады и отпевали ночующие сверчки.
И если посуда по полу звенит опадом из счастья,
То треснувшие зеркала по дому равно — беги.
Попытка смешаться собственноручно с грязью закончится просто потерей масти,
А если и нет, то градусником от страсти, картинкой власти из кураги.
Меня на свои колки как струны накручивать не имеет смысла.
Я деревяшкой по полу и крышкой из полустеклянного гипса.
Крошиться легко, но лишено особого страха «смыться».
А ты попробуй сберечь и принять, опуская тугие спицы.
Сборка
Свинцовой серостью туч, собери меня по осколкам.
Добавляй понемногу чернил и лоска.
Забивай мегатоннами чувств и толка.
Собери меня по растрескавшимся зеркальным кускам.
Представляй меня изредка хоть в сновидениях.
Вот такой вот смеющейся, в радостном окружении.
Нарисуй мой портрет в размышлениях и сравнениях.
Опиши без загадок, в своем осуждении.
По кускам, как мозаику, склеил до целого.
Доведи до ума, до прецельного, смелого.
Выводи как закон, как иллюзию памяти.
Ты же сможешь, скажи на окраинах раннего.
Дошагай до черты, там найдешь смятую тень.
Это то, что когда-то утеряно было.
Только не клеем, а степлером, умоляю, одень.
Прикрепи по возможности так, чтобы не падало.
Доберись до английских морей и равнин.
Посмотри фотокарточки старые из степей.
Это тоже кусочки, обрывки моих картин.
Собери, забери из забытых огней.
Столько много всего уж потеряно временем.
Из заветного города долго плыть по течению.
Помоги мне, отчаянно дремлющей, скованной оцепенением.
Не растаять по дороге от замка, сдаваясь влечению.
Сколько слов не успелось сказать в перекрестьях.
Столько выстрадать не удалось на просторах страны.
Ты и это туда же добавь, когда вспомнишь о пересечениях.
Ты и это возьми, сохрани от беды в скитаньях чужой старины.
Добери еще где-то немного любви и романтики.
Не забудь про осколки разбитой души.
Столько крови попорчено было! Хоть свет туши!
Кстати, эти детальки туда же бантом привяжи.
Нарисуй мой портрет из созвездий на небе в ночи.
Составляй потихоньку из ниточек.
Все воздастся когда-то для нашей мечты. Стучи.
Это просто изображение на экране. Сто тысяч точек.
Вот только ни одной из них не дано пережить.
Мне б вернуться какой-нибудь целостной.
Разобрать все завалы из текстов и смятых листков.
Утопить или сжечь непрочитанные свои дневники весной.
Раскроить и простить. А для этого нужно до черта пропитых слов.
А до этого нужно еще добраться, доплыть.
Собери меня из бумажек, пропитанных жалостью.
И не надо во мне никаких запятых. И глаголов своих не забыть.
Собери меня! Из осколочков с робостью. Радостью!
***
Бежать с плывущей подводной лодки.
Через торпедный люк, не имея в запасе водки.
Не зная, куда выплывать и кем потом быть.
Без компаса, без воды, но зато с подлодки.
Кричать им вслед – остановите Земли вращение.
Захлебываться морской водой.
Догонять, бить прохожих своей тоской.
А под конец постигать смирение.
И даже если ты бросишь службу,
Уплывешь в прибой, не разобьешься о плиты…
Ты дезертир страны, ты – оконченная молитва.
Ты не монолит, а с трещиной и пустой.
А потом молва, подставы и в чужие страны.
Горевать об утратах, о небесном храме.
Приговор подписан об отмершей карме.
Так зачем с подлодки? Лучше просто к маме.
***
Безысходностью выложиться до последнего рубежа.
Ты же сможешь, милая, ты почти смогла.
Подтянись скорее, старуха-то не лгала.
Если что и сидит внутри, то оно совсем не со зла.
Истекая уже остаточной фальшью,
Улыбнись внутри, доползи.
Видишь, колеблется там, вблизи!
И зализывает надеждой твое прощание.
Это рана старая. Можешь ее забыть.
Ну а новых, открывшихся с полсотни,
Затяни бинтом. Не стони, ползи.
Это тоже проверка на смелость и прочность.
Нас таких без памяти – легионы, полки.
Все смогли, хоть стояли наряды вне очередь.
Мы отделались легче тех, кто влезал в долги.
Ну а ты посмотри, кровь закончилась.
Проползи стометровку, ты останешься новою.
Прочь от памяти лавою, острой иголкою.
Будь сильнее и вынеси, стань свинцовою.
Все пройдет на старости. Только выстой, добрая.
***
После такой вот лиры, таких вот красок
Прошепчи: «Не надо, я стал опасным».
Напугай до дрожи, до потери масок.
И иди к прохожим. Растворение в массы.
Ты же помнишь площадь, фонари и кассы.
Мы бежали ночью, чтобы прочь от трассы.
Мы искали поезд на другую площадь.
Мы бежали ночью, добавляя мощи.
Нам тогда сказали: «Вы вне рамок наших».
Мы смеялись, помнишь? И гордились страшно.
Мы дрожали, помнишь, когда били старших?
Мы бежали ночью, чтобы прочь от павших.
Мы прошли полсвета. Мы петляли в чащах.
Уходя от света, мы искали сказки.
Подожди, пригнемся. Посмотри на связке.
Там поменьше ключик отпирает ящик.
А теперь ты смотришь мне в глаза и плачешь.
Мне смешно, не страшно. Только боль рубашкой.
Мы бежали вместе. Ты стоишь, скучаешь.
Ну, не можешь зверем, возвращайся в стаю!
Мне не страшно больше, это краски скупы.
Если ты опасен, я опаснее буду.
Обойду полшара, закружу метелью.
Отвоюю право на свободу мнений.
***
Поцелуями. Незатейливо. Мы летели бы.
Встреча с временем, а вокруг огни.
Городская муть. Фонарей цветы. Мы летели бы.
Только суетно. Да и врозь мосты, да и в смуте дни.
Силуэтами на мосту. Черным цветом суть.
Это кадры внутрь. Как лекарства.
Мы решаем здесь, что снимать, что жечь. Пепел? Сдуть.
Это просто боль. Это недожелчь.
В глубине двора тень ловить твою.
Это снова кадр. Мы еще в строю.
Я стою одна. Я стою.
А на фото жизнь. Мы в ночной Москве.
Мы как те - вдвоем. Мы горим в огнях вдоль столбов.
Мы в ночной Москве. И глуха печаль.
Мы как взвесь песка. Мы как грех песков!
Мы - сплошная твердь. Нелегально здесь.
Ловим губы в полупустых дворах.
Умираем сплошь в разговорчиках.
Это пленка. Кадр. А разрыв - не тронь.
Пополам, как трон с королевством.
Февраль-весна
И как такие не замерзают на остановках,
Прижавшись друг к другу немного по голубиному,
Зажимая в кулак начала звериные и воспаляя вопросы в умах?
И маятнику вдруг такому далекому и глубинному
Приснится сон про тысячность мелочей и судеб,
Которые будто листья каждый ноябрь отпечатываются и губят,
Замедляя на долю секунды его драгоценный бег.
И кажется, будто на каждого сотого дело возбудят
За возмутительство внутренних аур.
Они все такие блаженно-неверные и православные,
Что хочется иногда порвать, отправив в далекий тур.
А потом реветь как верные-правомерные.
Они все сидят на улице в капюшонах.
Они глядят сериалы вне дома и дома, на крыше и даже в тюрьме.
Такие ведомые замерзающе-огорченные из последних патронов
Вылезающие из трюмов и висящих на мне.
А не жалко, граждане, сидите и мерзните, чертовы.
Вы места не занимаете, ходите в кедах и в дредах.
Думаете красочно и чуть что, то сразу матовы.
Крыты, закрыты, прикрыты и в синих матах.
Удар не пробьет даже адово колесо на сваях.
Зато уничтожит дымку и станет раем.
Развеется и погаснет на раненых петлях сарая.
Задумается и взорвется зимним холодным потоком.
Потом захлебнется и вынырнет, догорая.
Забьется и выскочит из-под поезда ударом, током.
Сольется с воздухом или с соком. Не плачь, дорогая.
Настанет весна такая, какой мы еще не видели за сто лет.
Московское
А я люблю тебя и тоннами глотаю таблетки успокоительные.
От нервов, от скуки, но в большей степени от людей.
Они все такие нетрезвые, несмышленые и неправильные…
Вытравливают жуков, а потом говорят: «Не пей».
А я люблю тебя и поэтому ловлю каждые рейсы пустых электричек.
Разъезжаю по городу М, потому что положено,
Выхожу на пустых остановках, не заполняю пустых страничек.
И прошлое теперь в отдельной папке. Стенами твоими отгорожено.
Я его спрятала, чтобы лишний раз ностальгия не приходила.
Мы с ней, конечно, сидим и пьем чай, но все же…
Она уже говорила про месяц, холила и любила.
А получалось серо, незлобно и ничуть на тебя не похоже.
А я люблю тебя и поэтому плыву по течению, как получится.
Чувствую каждым пальцем уходящие холода.
Несмело ворчу в воротник, так хочется и научится.
Спасаюсь от голода и прячу погоду в тайник.
Мой город артерии перекрыл клапанами и задвижками.
Снял скальп, оставив незащищенным нутро.
Но мне-то не страшно. Меня-то уж били не раз сапогами.
Влезали, искали и даже досматривали как-то на границе наутро.
А я люблю тебя, потому что ты во мне. Занозой саднящей. Пешкой.
Ты втравлен кислотным дождем в волосы, кожу, глаза и нос.
Не отвертеться, не вывернуться, не ускорить процесс никакой мошкой.
Забыть уж лучше, уехать, подстричься и…
«В вашем полку убыло», - уныло пробасит автоответчик.
***
Нам осталось жить уж совсем недолго.
Посмотри на след, посмотри в окно.
Позови за собой отчетливо и негромко.
Нам досталось жить на замшелом панно.
Посмотри на ветер. Он меняет души.
Посмотри на север. Там маячит, глушит.
Посмотри на топи. Он меняет, рушит.
Посмотри на листья. Все в подтеках туши.
Нам осталось бегать до соседской кручи.
Рисовать до кучи, убегать получше.
Нам досталось драться до последней тучи.
Чтобы искры сыпались, было круче.
До последней снежинки лежать покорно.
До последнего снега смотреть кино.
Нам осталась все же миссия «спорно»,
Как в предательском мифе «Зло».
Мы не вечны и не растяжимы.
Мы не млечны и даже не живы.
Мы умрем при первом злом. Ну-ка, выжми.
Мы подобны символам. Так же лживы.
Нас толкнуть легонько – мы рассыплемся в пепел.
Обратимся в промозглый ветер,
Унесемся в поля и в клети,
Чтобы там уж окончить жить.
Нам последний дождь послужил ответом.
Первый снег проиграл с советом.
И пришлось бежать за куплетом,
Чтобы только тебя рассмешить.
А вообще, мы живы. Но немного надо.
Мы еще ведь кривы, косы и вообще…не стадо.
Мы такие вот, как и надо. Ладно.
Все мы звери, а что? Да, Правда.
Надежное
И, как бы, знаешь, маячила тень надежды.
Маячила, пока не забилась слепым огоньком.
И как бы много мы ни носили одежды,
Надежда все так же пищит только тоненьким голоском.
Не дай то боже, придется совсем про нее забыть.
Схоронить в чемоданчике старом на антресолях.
И вспомнить о ней, только когда уж сильно начнет скулить,
Соскучится и вернется совсем не на радостях, а, скорее, с горя.
Не дай то боже, земная соль. Не дай то боже!
Сменить бы пространство-время,
Да только момент…и сейчас негоже.
Сменить бы пространство-время, одежду, надежду и горе.
Начать бы писать нормальныеstory с непредсказуемыми концами.
Закончить играть в легенды, выдумывая на ходу.
Придумывать новые витиеватые строчки, рисовать ночами.
Это ведь равно как поезд, сошедший с рельсов на полном ходу.
Вся жизнь под откос, а смертью еще не пахнет.
Скрываться в правильных подворотнях, до боли прямых.
Так, что виден малейший шаг и промах.
Пытаться припасть к земле без черточек и кривых,
Так что слышно твой вздох и малейших всполох.
Паршивой собакой скитаться в заморенных до цвета блевотины
Старых подъездах, с мечтой хоть о маленьком, но спасенье.
Надеяться на обездоленных с кровью до цвета запекшейся.
Стараться не спать под камерами и молиться почуять везение.
И, как бы, знаешь, маячила тень надежды.
Вот только погасла, чуть тьма ушла.
И, это, не дай то боже, убийцами стать, не думаешь?
Не дай то боже. Сама ушла.
Суд ревнивцев
Ведь это все одна сплошная ошибка?
Вокруг тянут сетку, устанавливают барьер.
Ведь это всего лишь недоразумение, а не пытка?
Здесь ставят стулья вкруг и карцер как интерьер.
Это ведь суд над мыслью загнанного до предела?
Это ведь не гуманно. Это ведь низко и скупо.
Это ведь пытки и казни для тех, кто не стоит расстрела?
Это ведь просто глупо!
Трое на одного не тянутся убивать.
Особенно если кто-то стоит, готовый к атаке.
Трое на одного ведь не кинутся. Их не унять…
Карцер и стулья вкруг. Готовность номер один. Нет отката.
«Ваше слушанье не отложат. Вы не успеете нам соврать.
Вы ведь чисты душою, мыслите нам под стать?
Вы ведь готовы нам все про себя рассказать?
Вы ведь готовы под пулями встать?»
Это военщина, тонущая в крови.
Это напрасные жертвы без права на выбор.
Я требую два дня свободы и к жизни любви,
Чтобы он насладился и сделал все для свободы..
Это ведь можно в последний путь? На это ведь нет запрета.
Что же вы, дьяволы, делаете с человеком,
Когда он сидит с гордо поднятой головой для ответа
И глупо молчит, потому что смертельный один приговор.
Потому что вы не слышите, вы кричите.
Дайте ему спокойную обстановку. Пусть посидит и подумает.
Может быть, он решится сам и быстрее вашего.
Может быть, он подумает и решит. Потонет
Без постороннего смеха и окликов. Схоронив все, что было совместно нашего.
Нет, вы все уже сидите на стульях в кругу и вышептываете приговор.
Он виновен лишь в том, что поддался на ваши все уговоры.
Вы знаете все, что будет. В сарае лежит топор.
А он ведь сидит с надеждой хоть на надежду и лишние споры.
