Журнал «Огонёк» № 23 (5101) от 19.10.2009
На смену гламурному стандарту, идет новая мода. Конечно же из Парижа. Нет — фотошопу, нет — пластической хирургии, нет — стандартной одежде и культу косметики! Мода на себя, на свою индивидуальность, на свою прожитую жизнь.

Ирина Кнеллер, Париж
На днях во французский парламент был подан законопроект, по которому все фотографии людей, подвергшиеся компьютерной ретуши — будь то в прессе, в рекламе или даже просто художественные работы,— должны в обязательном порядке сопровождаться соответствующей пометкой. Чтобы не плодить у публики, особенно потенциальных жертв анорексии, лишних комплексов. Если закон, который уже окрестили "законом Photoshop", примут, то с нарушителей будет взыскиваться штраф в 37,5 тысячи евро. Правда, шансы на это невелики: слишком поверхностной выглядит эта мера и слишком большой шум поднялся в СМИ. Но инициатива показательна, как и реакции на нее. Пусть в эффективность простой пометки никто не верит — очевидно, что между "идеальным" образом и реальностью в общественном сознании уже пролегла пропасть.

Правда — в мелочах
Не так давно журнал Elle, выступающий не столько пионером революционных идей, сколько проводником существующих тенденций, выпустил номер со специальной вкладкой "Звезды без грима": 16 черно-белых фотографий актрис и топ-моделей (Софи Марсо, Кьяра Мастроянни, Ева Герцигова и еще с десяток других) без косметики. Снимки, правда, авторства Питера Линдберга, но зато принципиально без ретуши.

Эта антитеза "отфотошопленного" и "настоящего" — еще одна грань противостояния, которое залегает глубоко в сознании французов: между стандартным и уникальным. Последнее обладает безусловным приоритетом. Во Франции не бывает, чтобы один за всех и все за одного: только каждый за себя. По крайней мере, в эстетическом отношении.

Всякий раз, проходя мимо какого-нибудь вопиющего предмета одежды в витрине, я ловлю себя на мысли: как бы несуразно он ни смотрелся, его непременно кто-нибудь купит и будет гордо носить. Одевается ли народ в скромно-обаятельном 16-м округе или на монмартровской барахолке, оригинальность ценится больше, чем расплывчатая гламурность.

— Мода выходит из моды,— говаривала Коко Шанель.— Стиль — никогда.

Стремление к неповторимости вкупе с абсолютизацией детали — то, на чем во Франции держится дух оформительства. О витрине ли речь, о сервировке, об отделке жилья или о себе, любимом,— все на алтарь уникальности, правда — в мелочах. Если она выходит слегка инфернальной, то тем лучше.

— Само слово "шик" пришло из живописи: оно обозначало рисунок, сделанный влегкую, спонтанно, одним уверенным взмахом кисти,— рассказывает историк моды Фарид Шенун.— В эпоху Второй империи эта идея "импровизированной элегантности" перекочевала в сферу моды. Это выражение глубокой убежденности французов в том, что в стилистическом плане последнее слово принадлежит человеку, а не канону. Вспомните: Жан Кокто носил пиджак, отвернув манжеты. Стеганая куртка от Ив Сен-Лорана обошла все подиумы. "Шик" — начало индивидуализации. Это противоядие от конформизма, который навязывает мода.

Красота — не обязанность
В этой любви к индивидуальности следует искать причину специфического, по сравнению с Россией, отношения к красоте, которое бытует во Франции. Природные данные здесь не возводятся в абсолют: то, что недоработала природа, может компенсировать искусство. Естественность воспринимается без фатализма: не как приговор, а как точка отсчета. В России распространена психология "все или ничего". Либо красота есть, либо ее нет. Старость, как правило, знаменует собой конец красоты. Если, конечно, нет средств сломать природе хребет, тогда в дело идет тяжелая артиллерия в виде пластической хирургии. Во Франции к скальпелю и силикону, разумеется, тоже прибегают, но значительно реже, чем позволяет западный уровень жизни. Для сравнения, в 2008 году пластические операции в США сделали 8,5 млн человек, а во Франции всего 250 тысяч. Французы чаще стараются обыграть ситуацию, чем идти на радикальные меры, и к исходным данным подходят не воинственно, а творчески.

— Красота — это не обязанность, а одна из граней жизни. Это прежде всего легкость,— рассуждает в интервью газете "Фигаро" психиатр Вилли Пасини.— Можно приукрашивать реальность, чтобы сделать ее более приятной и нескучной, можно краситься, чтобы почувствовать себя другим человеком. Это, по сути, одно и то же.

Косметика, прическа, одежда, парфюмерия для француженки представляют собой палитру, гамму инструментов, позволяющих моделировать образ по настроению. Здесь нет "правильных" решений: основной критерий красоты — независимый вкус. Прямолинейное следование моде, копирование, слепое доверие к ярлыку, восприятие готовой модели как образца, а не как источника вдохновения,— все это противоречит французскому эстетическому чувству. В журналах и на страницах блогов процветают рубрики в духе "подмечено на улице", где размещают фотографии прохожих и устраивают разбор полетов. В большинстве своем то, как одета случайная модель, выглядит, по российским меркам, некрасиво: неброско, не подчеркнуто женственно, недорого... А главное, не укладывается ни в одну стандартную схему. С французской же точки зрения удачность костюма определяется исключительно наличием собственного стиля, умением выстраивать оригинальный образ. Поэтому во Франции обожают аксессуары (зимой, например, любая улица — цветник шарфов, и не найти двух повязанных одинаково), лихо комбинируют несочетаемые вещи — кожу с гипюром, роются в комиссионках, кладовых культового нынче винтажа, и вообще проявляют в манере одеваться легкомыслие, граничащее с абсурдом. Но это безалаберность в высшей степени продуманная и принципиальная.

Российские туристы, побывав в Париже, осыпают парижанок упреками, в которых похрустывают осколки разбитой мечты о "столице стиля": и одеты как серые мышки, и за собой не следят. Со своей стороны, французы отзываются о российских женщинах как об исключительно красивых, но довольно вульгарных. Во Франции не прощают две вещи: избыточности и однообразия.

— Шарм,— говорит Вилли Пасини,— это отпечаток личности и форма существования. Пластической хирургией этого не добьешься. В основе шарма чаще всего лежит физическое несовершенство. Смотрите, у Летиции Каста зубы неидеальной формы, а у Барбры Стрейзанд слишком длинный нос... Шарм — это искусство, которым владеешь безотчетно. Это личный опыт каждого. Как жизненный путь. Это дар, который нужно растить и воспитывать в себе всю жизнь.

Талант получать удовольствия
Французов к этому действительно приучают с детства. Подводят к мысли, что благополучная внешность и здоровье — капитал, который надо беречь и приумножать, а красота — прямой результат того, как человек выстраивает свою жизнь в целом. Насыщенна ли она, уравновешенна ли? Наполнена ли тем, что обозначается труднопереводимым словом bien-etre (буквально "быть хорошо")? Это шире, чем просто комфорт: bien-etre — совокупность элементов физической, психологической и эстетической гармонии. Она подразумевает грамотное обращение со своим телом (правильное питание, спорт и т. п.), сокращение стрессов, повышение в быту доли экологически чистых продуктов... А также позитивный настрой. Он вырабатывается не столько бодрым американским самовнушением, сколько разумным осмыслением, взвешиванием приоритетов. Вдобавок французам в высшей степени присуще качество, которое они называют savoir-vivre: вкус к жизни и отношение к ней почти как к ремеслу, в котором можно достичь совершенства. Поэтому они не жалеют времени на лишнюю прогулку, не угрызаются, что засиделись с друзьями за столом, и с упоением ходят на разные курсы, от кулинарии до фотографии. Из всех французских диет, которыми изобилует коллективная мифология — от сыра с вином до Мишеля Монтиньяка,— единственный, действительно распространенный в стране режим питания сводится к простой установке: ешь в удовольствие, но умеренно, и не забивай себе голову ерундой.

Исходя из принципа, что красота — это талант получать удовольствие от жизни, французское общество активно "инвестирует" — и сознательно, и интуитивно — в идею примирения с несовершенством. Глянцевые журналы заполняют развернутые статьи о триумфальной реабилитации "форм" и "округлостей". На телеканале M6, где самые рейтинговые ток-шоу, второй сезон подряд идет передача Belle toute nue ("Красива без одежды"), в которой закомплексованных девушек учат видеть в себе красавиц.

В полном расцвете сил
Отдельное место в этом букете позитива занимает возраст. В силу исторических обстоятельств "полный расцвет сил" во Франции сегодня приходится на шестой десяток. Поколение "за пятьдесят" занимает ключевые позиции и в политике (президент, премьер, министры, лидеры основных партий), и в бизнесе (главе медиахолдинга Lagardere Арно Лагардеру 48 лет, президенту атомной корпорации Areva Анн Ловержон — 49, президенту Danone Франку Рибу — 53 года), и в светской хронике. Пятый десяток неуклонно облекается некоторой гламурностью. Обложку одного из недавних номеров Elle украсила фотография актрисы Мишель Пфайффер; заголовок гласил: "В пятьдесят лет красивее, чем в двадцать". Иллюстрировать эту мысль, помимо прекрасной Мишель, были призваны Мадонна, Сеголен Руайяль и 52-летняя топ-модель Инес де ла Фрессанж, в прошлом позировавшая для национального символа красоты — Марианны. Впрочем, к этому списку можно добавить еще несколько имен, которые регулярно мелькают в прессе под рубрикой "красоты в возрасте": телеведущая Клер Шазаль, актрисы Софи Марсо, Моника Беллуччи, Фанни Ардан, Изабель Юппер, Жюльетт Бинош, Натали Бай...

— Я всегда считала и продолжаю считать, что француженки достигают расцвета красоты годам к сорока. У меня было именно так,— Жюльетт Бинош в каждом интервью, как только речь заходит о возрасте, проливает на сердца соотечественниц целительный бальзам.— Во Франции красота тоньше, а к старению относятся мудрее. В США принято считать, что красота — это молодость плюс большая грудь. Мы же убеждены, что красота — это прежде всего уход за собой, а не искусственные ухищрения. Ботокс старит! У женщин, накачанных силиконом, на лице написано, что они панически боятся состариться.

Стоит, впрочем, оговориться: деятельное присутствие 50- и 60-летних на социальной сцене во Франции так же, как и везде, свидетельствует о существовании диктата "вечной молодости". Что вполне естественно для поколения 1968 года — года студенческих волнений и сексуальной революции. Все, чья юность пришлась на это буйное время, усвоили принцип: от жизни нужно брать все, а жизнь принадлежит молодым. Сегодняшние 60-летние в культурном отношении ближе к 30-летним: слушают рок, носят джинсы, на работе ко всем обращаются на "ты". Принципиальная разница между теми, кто уже перевалил за рубеж пенсионного возраста, и теми, кто к нему лишь приближается, заключается в том, что последние больше пекутся о своей внешности, поскольку нынешнее общество не в пример более "визуально". На кабельных телеканалах, например, идут реалити-шоу, где смена имиджа — и соответственно новая жизнь — предлагается специально 50-летним. Новая же жизнь подразумевает капитальный ремонт, а не косметическую чистку. Одними инъекциями и подтяжками тут не отделаешься: на помощь приходят спорт, массаж, уход за кожей, натуральные продукты... Однако во Франции это не означает отказа стареть. Скорее, принимать жизнь — но как можно дольше.

— Если человек в старости "плохо сохраняется", значит, он не сумел адаптироваться к переменам,— говорит Оливье Ладусет, психиатр и геронтолог при больнице Сальпетриер.— Долгая жизнь — это на тридцать процентов генетика и на семьдесят — образ жизни. А лучший образ жизни — наслаждаться каждым днем.