Раз, два, три... раз, два, три. Ты тоже это слышишь? Верно. Отчётливо, не ошибаюсь? Ведь это твоё сердце в бешеном темпе отчитывает последние удары. Ты боишься, вижу. Лицо исказила страшная гримаса, зубы то и дело стучат друг от друга. Я даже отсюда это слышу. Правильно. Так и должно быть. Словно загнанный дверь. Я медленно отхожу от дверного косяка, проходя в комнату. Дверь за мной бесшумно закрывается. За дверью я слышу неторопливые шаги, низкие мужские голоса. Мои охранники совсем рядом, следят, чтобы со мной ничего не случилось. Но со мной ничего не случится. Уже не случится. Ведь здесь я исключительно, как охотник. Роль жертвы успешно отыграна и выброшена из головы, как совершенно бесполезное воспоминание.
- Знаешь что в этом самое приятное? - кривая, почти безумная улыбка растягивает мои губы в хищный оскал, обнажая зубы. Громкий, резкие слова нарушают мёртвую тишину небольшой, совершенно пустой, комнаты.
Он вздрагивает от моих слов, неловко вытирает рукавом некогда белоснежного парадного костюма кровь, неустанно бегущею из разбитого носа. Улыбка на моём лице становится шире. Я заметила, как он на миг задержал дыхание, вздрогнул всем телом, подобрал под себя ноги, ещё сильнее вжавшись в холодный и грязный угол. Он не ответит. Правильно. Жертва всегда знает, когда на её шее вот-вот затянется петля. Он это чувствует. Он боится. Нет. Он в ужасе.
- Fuck me right now, - лениво растягивая слова, повторяю фразу, которую он когда-то обронил.
Немец, пытавшийся покорить простых европейских девиц из захолустного паба где-то в глубинке, далекой от Берлина, своим прекрасным знанием иностранного языка. Многие из них застенчиво хихикали. Одни от того, что действительно не понимали, что он говорит, но пытались таким образом ему подыграть; другие - понимали, но были слишком напуганы, чтобы это показать. Однако, я не принадлежала ни к той, ни к другой компании юных, наполовину споенных девиц. Шло время, а эти слова то и дело всплывали в памяти, словно кто-то - явно из жалких шавок-фашистов - выжег их там раскалённой кочергой.
- Что такое, дорогуша? Уже не хочешь, чтобы я сделала это прямо сейчас? - произнося эти слова, я опустила на пол тяжелый чёрный чемодан.
Взгляд шавки тут же метнулся к нему. Он тихо застонал, задёргался на месте, словно желая стать невидимым, а может надеялся, что если очень постарается, сумеет пройти сквозь стену. Бросив на него ещё один быстрый взгляд - единственно за тем, чтобы насладиться ужасом и замешательством на его лице, - я открыла чемодан, после чего развернула его к немцу. Секунду он тупо всматривался в его содержимое, после чего взвыл, словно от невыносимой боли.
Разговоры, шедшие в это время за дверью, прекратились.
- Что такое, дорогуша? Я ведь ещё ничего не сделала, - изобразив удивление, отозвалась я, повторив его слова, которые он когда-то обронил в пабе, приставая к очередной невинной простачке.
Он в отчаянии дёргает цепь, к которой с помощью наручников прикован к стене. Что-то бормочет, неотрывно глядя на меня. Его бормотание становится громче, глаза смотрят всё безумнее, он то и дело дёргает цепь, словно надеясь, что сумеет вырвать её и сбежать к чёртовой матери.
- Если ты не заткнёшься, я переломаю тебе ноги! - повысив голос, говорю я. Меня безумно раздражает это нытье. Я думала, что испытаю удовольствие, наблюдая за тем, как возрастает его страх, как он осознает происходящее, медленно сходит с ума, расцарапывает себя до крови, обгладывает до костей свои пальцы, но он… настолько жалок, что это вызывает приступ тошноты и пульсирующую боль в правом виске.
Он не прекращает, продолжает бормотать, вздрагивать, корчиться. Опустившись на колени, я закрываю чемодан, после чего, неторопливо встаю, подхожу к двери и стучу два раза. Дверь тут же открывается, в дверном проёме возникают двое мужчин, у одного из которых зажата бита в левой руке.
- Сломайте ему ногу, - махнув рукой, говорю я, отхожу в сторону, давая им возможность пройти в небольшую комнату, что они с радостью и делают. Их лица, подобно моему, искажают хищные улыбки. Немец бормочет и воет всё сильнее.
Один из моих подручных, схватив немца за его пиджак, оттаскивает его в сторону, тем самым растягивая шавку по грязному полу, второй, тот, у которого в руке бита, замахивается.
- Стойте, - тихо произношу я.
Они застывают, точно статуи. Цепные псы, что с них взять? Разве что идеальное выполнение приказов.
- Ломайте обе, - скрестив руки на груди, говорю я, прислоняясь спиной к холодной стене.
Лица цепных псов вновь искажаются, превращаясь в ужасные, звериные маски. Немец орёт во всю глотку, умоляя, что-то обещая, а затем просто вопит во всё горло, за что получает удар кулаком в кадык.
