с форума:

сначала идет дискуссия КАК обучать и обучать ли.

Дорогие мои!
Дети играют. В море, в пластилин, в краски, в дочки-матери и т.д.
Если так - то нечего мудорствовать, играйте с ними во все и ловите кайф.
Когда они подрастут, они получат ту дозу обучения, которая одним пойдет на пользу, а другим нет. Потому что всеобщее обучение не рассчитано на индивидуальные запросы ребенка. Вспомните, что вы сами изучали, и что из этого запомнили. Будете вспоминать, и поймете, что в памяти остались вещи яркие, неожиданные, а главное те, к которым вы сами пришли, которые открыли.
То, что для нас взрослых очевидно - для детей - таинство. А уж как они будут держать карандаш или пастель, не столь важно. Настоящие художники не учат своих детей приемам, дети просто живут в атмосфере творчества, и, поскольку родители-художники пользуются красками, карандашами и прочими инструментами искусства, то у детей к ним возникает естественный интерес.
То, что вы взрослые, еще не значит, что вы художники, к сожалению.
И часто не очень хорошие художники замордовывают своих детей так, что те бегут от искусства, как от проказы.
Играйте с ними, ходите с ними в музеи, это их точно не испортит.

как заниматься с заиками

По-моему, надо обратиться к хорошему врачу. Лучше не запускать. У меня были случайные победы. Исходя их того, что речь напрямую связана с моторикой движения, я играла с заиками в разные игры, которые "уплавняют" движение. Дети-заики как правило рисуют рывками и лепят тычками. Можно попробовать рисовать, не отрывая руки от бумаги, это очень трудно на маленьком листе, а вот большой кистью по стене можно. Можно тоже размазывать мягкий пластилин по картону, чем дольше длится движение, тем лучше. Еще очень хорошо петь на одной ноте, тянуть ее как можно дольше. То есть все, что направлено на неразрывное долгое движение, в принципе, помогает. Но это - долгий процесс. Хуже не будет, но снимет ли это заикание - вопрос сложный. Лучше обратиться к специалисту.

чтобы заинтересовать и в то же время не рисовать лучше ребенка:

Попробуйте попросить Максима поучить вас рисовать.
]
А просить научить рисовать что-то конкретное (рыбку, человечка и т.д) или просто научить рисовать? Если конкретное - то то, что умеет или не имеет значения что именно? А пытаться повторить именно теже линии, которые он рисует?
Сегодн] рисовали дороги для машин карандашами, мне кажется я бы просто не успела воспроизвести все обилие треков, которые он изобразил. Что удивительно, что при этом Максим совсем не возмущался, когда Аня стала черкать цветными карндашами его черные загогулины - дороги и парковки. Попробовала бы Аня вмешаться в другую его игру или взять сами машинки.

Дорогая Ольга, конечно же учиться тому, что он умеет - например, быстро рисовать дороги. Не надо рыбку и птичку, это его может смутить. А именно честно учиться тому, что он делает. Так можно здорово понять ребенка.
Когда-то, чтобы понять детские рисунки из Терезина, я их перерисовывала. У меня сохранились эти общие тетради с 1988 года. Рисунков было 5000, я перерисовала сотню. Но таким путем я смогла прочувствовать состояние детей изнутри.

я хотела бы вас спросить
Ребенок рисует гуашью, открывает все баночки и начинает рисовать. Кисточку мочит в воде (не моет,а именно мочит), потом набирает краску (именно набирает кусками) и водит по листку. Из-за того что краску не смывает, да и не смыть ее в таком количестве, краски все быстро перемешиваются. Первую партию мы загубили черным цветом, он быстро перечекнул все другие. В следующих партиях вообще черный не открывали (сам не открывал до поры до времени, потом открыл). Вчера новый набор купила, сначала такие красивые яркие краски, потом все смешалось. Когда он рисует, то кажется что просто с наслаждением мешает краски, смотрит как меняются. Сегодня взял мягкую большую кисточку (обычно жесткой рисовал) и смотрел как волоски кружатся по листку, так весь листок и закрасил (раньше рисовал пятнами, а последнее время закрашивает весь лист и только потом говорит, что все). Причем рисует темы - вчера это был белый кот в лесу, а сегодня собака в темном лесу. Это все дедушке на день рождение.
А вопросы такие:
1. я покупаю 6 цветов. Стоит покупать 12? Все равно он их смешает. Или пусть смешает будут другие цвета.
2. учить ли его мало краски брать, мыть кисточку, чтобы были чистые цвета или пусть рисует как хочет?
3. В начале он наносит пятна, линии и это красиво. Мне нравится, а потом он все больше и больше закрашивает и мне уже не так нравится. Для примера с этой собакой. Когда я первый раз спросила, было желтое пятно, синее и красная линия (линия спящая собака), в конце картины, когда все было закрашево и цвет в основном получится коричневым, ребенок сказал, что это собака в темном лесу, таком темном что собаки от туда не выйти и поэтому ее не видно (на мой взгляд это и есть объяснение, что собаки не видно, а не потому что он хотел ее запереть в темном лесу). Надо ли ее как-то останавливать на стадии пятен, говорить что мне так больше нравится, предлагать другой лист бумаги или пусть закрашивает как ему хочется?
serakuzik

Думаю, что ему нравится процесс, а результата (собаку похожую на собаку) он еще достичь не может. Мал. При настырном распрашивании (а что это) или даже пристальном наблюдении, ребенок теряется. Он чувствует, что от него что-то хотят (или требуют), чувствует важность того дела, которым сейчас занят, но смысла не понимает.
Покупайте ему пока 6 красок, и оставьте его в покое. Дайте ему возможность самому повозиться с материалами.
Тот. кто понимает (мы считаем, что все понимаем - желтая краска плюс синяя краска будет зеленая - во, какие умные), спешит научить. Но это не всегда полезно. У нас, взрослых, сформированная образная система (увы) и богатый набор ассоциаций. У детей этого нет. Они "снимают" первичную информацию.
Цвет такой и сякой (смешивание), движение (закручивание кисти), темно-светло и т.д. Для трехлетнего ребенка краски и пластилин - это средство, с помощью которого он испытывает свойства вещей, в первую очередь. Предметами искусства они станут гораздо позже.

истерики

Я тут получила письмо (личное) по поводу детской истерики и ответила на него. Подумала, что кое-что важно сказать, хотя никто из вас с подобной историей ко мне не обращался.

Это - о детских истериках.
В большинстве случаев дети манипулируют взрослыми с помощью истерик. Они легко впадают в истерику (плачут куда чаще, чем мы), истерика, это то орудие, с помощью которого им проще всего добиваться своего. Никакой анализ ситуации не извиняет истерику. Это - проявление силы, а не слабости, как многим кажется. Все вожди были истериками. Власть имущие действуют на подчиненных с помощью истерики.
Это - в редких случаях - проявление психического нездоровья, в подавляющем большинстве случаев - это проявление дурного характера.
Не поддавайтесь!
Здесь нужна тактика. Родители должны быть спокойно непреклонны. Расслабьтесь и сдержитесь. Это может продолжаться в првый раз долго, во второй, короче, в третий - еще короче. Можно сказать спокойно - я занята, мне это мешает, этим ничего не добьешься, - самое главное- привести себя в состояние полного покоя (старайтесь!) и не реагировать эмоционально. Можно даже спрятаться, если нет сил терпеть. Когда истерика прекратится (а она прекратится), скажите, какой ты молодец, что смог сам успокоиться. Объясните, что он (она) взрослый и умный человек, и что мы обо всем можем говорить как взрослые люди.
Вечером перед сном попробуйте вернуться к произошедшему, опять похвалите за выдержку и терпение, скажите, что вы его (ее) очень любите, но не всегда можете выполить то, что хочется. Но будете стараться.

Это я вам даю некий шаблон.
Я знаю, насколько опасно стать рабом ребенка. Именно истериками он этого и добивается. Утвердившись в том, что истерики достигают цели, он может превратиться в хронического истерика. Позже бороться с этой патологией характера будет намного сложней.

страх

Если хотите, попробуйте выяснить с ним, как он представляет себе зло. Начните такую сказку, к примеру: в одном царстве царь не справлялся с народом, он совершенно отбился от рук и не слушался. Тогда царь вызвал самого умного советника и поросил его придумать такое страшилище, чтобы его все боялись все до единого.
Какое это было страшилище?

Может, удастся выяснить, что именно страшит вашего малыша?
Убить - для ребенка - значит уничтожить "монстра", избавить от него маму. Для детей само слово "убить" не имеет ничего общего с нравственной формулой "не убий".

Вот отрывок из моей книги про метод обучения рисованию. В книге есть картинки, но понять можно и без них.

Занменитый искусствотерапевт Эдит Крамер, прислала мне описание уроков Фридл.
Она давала диктанты, в которых нужно было перевести звук в графическое изображение. Например, раз-и-дваа, раз-и-дваа, – это был определенный ритм, чтоб воспроизвести его, надо было точно ему следовать, нырять вглубь, бежать в гору... Иногда она диктовала задуманные предметы – улитку, восьмерку... Поначалу было не так-то просто поспевать за голосом. В конце мы должны были «пропеть нарисованное».
Это прекрасное и простое упражнение, ведь чувство ритма есть у всех, и, для того чтобы получилось красиво, особого умения не требуется. Иногда мы рисовали двумя руками, выводя, например, форму кувшина.
Диктанты нам очень нравились, потому что никогда нельзя было угадать, что будет дальше – у нее была невероятная фантазия: лестница вверх, лестница вниз, кто-то поднимается по лестнице, кто-то спускается. Вот скалка, а вот грубые кирпичи – тяжелые такие, из-под них растет трава. Авоська, поленья. Лиса вертит хвостом, или что-то совсем другое, например, вязанье. Она говорила: «Сделайте мне вязанье!», и еще говорила: «Представьте путешествие нитки в ткани, как она движется стежками, туда-сюда, туда-сюда, смотрите на фактуру».
Мы этим много занимались. Нужно было сконцентрироваться на определенном свойстве предмета, например, его ритме, фактуре, структуре, – и работать с ним. Чтобы не получалось все – и ничего. Чтобы научиться не теряя ритма делать очень мелкие движения, нужно сперва тренироваться на бумаге большого формата. Когда я стала хорошо рисовать углем, она мне это запретила. Велела рисовать карандашом, тушью или акварелью. Уголь рисует сам, у него выразительная фактура, а чтобы добиться выразительности в рисунке карандашом, надо много работать. Помню, я делала маленький рисунок тушью по Ботичелли. Она заставляла рисовать много по Боттичели, потому что у него мощный ритм.
Я тоже даю эти упражнения, у меня люди стоят на листах бумаги и рисуют вокруг себя. Очень важно, чтоб все тело участвовало в рисовании, и в этом смысле ритм очень важен.
Мне недавно пришло в голову, что одно упражнение, которое я даю на сеансах искусствотерапии, восходит к диктантам Фридл. Я прошу несколько человек в группе рассказать о том, что они хотели бы изобразить, например, какой-то характер, или событие, произведшее на них сильное впечатление. После этого дается задание нарисовать это не со своей позиции, но с позиции рассказчика. Для этого нужно очень внимательно выслушать, как этот человек рассказывает о своих переживаниях и эмоциях. Этому не учат в художественный школах. Там учат выражать себя.
Глядя на то, как сплетена корзина, можно ощутить внутреннее движение формы, понять фактуру вещей, она зависит от того, как и из чего они сделаны, природой или человеческими руками.
Рисунок тюльпана. Сразу видно, как она понимала его движение, – это не академический рисунок, в нем видно, что такое тюльпан по сути, что тюльпан хочет делать, куда хочет расти. Линия – сама нежность. Она любила цветы и растения. «Подумайте как растет бамбук – скачками – вверх, вверх, и, наконец раскрывается».
Или представьте себе, что вещи сделаны из проволоки, так что сквозь них все видно. Это как каркас. Когда вы научитесь рисовать то, что видно, зная что происходит внутри, вам будет гораздо проще, и рисунок выйдет убедительнее. Так можно разобраться во внутреннем плане каждого растения – что там у него происходит внутри. План у вас в руках!
Кроме того, существуют фактура, тона, объемы. Все они объединены ритмом, ритм – универсален. Потом есть еще цвет, и это совершенно отдельная наука. Как цвет работает на переднем плане, каков он в глубине, как его оттуда извлечь...
Похоже, в ее курсах была какая-то система: ритм, фактура, диктанты. Но сама наша работа не подчинялась никакой программе: мы могли начать с натюрморта, и, если для этого требовалось выйти на природу, мы это делали. Сама тема диктует тебе, что делать. Часто нам кто-то позировал, какие-то еще вещи – это не было систематизировано.
Я старалась изо всех сил, но иногда восставала. Фридл была очень темпераментной, прямо одержимой, и если чувствовала, что ученик сфальшивил, говорила: «Я знаю, что ты видишь, я знаю, что ты можешь нарисовать глаз один-в-один, – но я хочу увидеть глаз, а не его признаки! Рисование по поверхности без должной концентрации она называла репортажем. Это она отметала сходу. Она говорила: «Стоп! А теперь начни с верхнего левого угла». Советовала начинать рисовать человека с ног, а не с головы, или начинать с окружающих вещей, или объемов, с задницы, например. «Если вы собираетесь нарисовать портрет, но не знаете, где при этом у человека задница, ничего хорошего не выйдет». Нужно полностью понимать вещь, которую рисуешь, рисовать честно, не врать, – вот в чем было ее учение.
«Я знаю – ты талантлива, но что ты будешь делать с талантом – вот что важно!» Разумеется, с маленькими детьми она вела себя иначе. Такая требовательность важна взрослым или подросткам.
О проблеме цвета. Она очень часть работала с коллажами, потому что для этого не нужно смешивать цвета, можно найти и выбрать нужный цвет, нет опасности развести грязь на холсте и превратить все в кашу. В коллаже цвета остаются свежими, палитра не пачкается – это очень удобно.
Мы делали уйму коллажей, и потом, в Терезине, она много занималась коллажами. Получались прекрасные работы. Обычно, если мне хочется сделать что-то структурное, и при этом – в цвете, я прибегаю к коллажам.
Она говорила, что качество картины можно определить по ее размеру. Плохая картина выглядит маленькой; какой бы огромной она ни была, ощущение от нее как от почтовой марки. Хорошая картина выглядит большой независимо от ее размера.
Некоторые вещи, которые она говорила, настолько правильны, что мне хочется повторять их снова и снова. Вещи, которым она меня научила, стали частью меня. До сих пор, если мне кажется, что картина маловата, я знаю – что-то не то с композицией».

про мальчика, который в 4 года не говорит, но лепит

Мальчик русскоязычный?
А что если лепить с ним буквы (раз ему нравится протыкать пластилин спичками, то использовать спички), сначала одну "А", и повторять звук, придавая лицу соответствующее выражение, - потом много А (лучше, чтобы он сам их тиражировал и повторял, типа игры на ксилофоне, что ли). Если пойдет, можно сделать МА, и т.д.
Это может сработать.

коллажи

принцип коллажей несколько иной. Берешь цветную бумагу, вырезаешь разные формы, и создаешь из них композицию на листе бумаге. Она может быть на тему, может быть без темы. Для маленьких.
Это как игра в бисер. Тут происходит поиск "красоты", балланса между формой и цветом. Позже можно работать с картиной. Об этом я уже писала.

Пример с "Мишками на дереве". Да, сначала можно создать задник - лес. Нарисовать лес (зелепуха), потом вырезать деревья, так чтобы они отстояли от задника, потом сделать бревно, потом вылепить мишек, потом посадить их в тех позах, как на картине, потом можно слепить туда кого-хочешь, хоть себя, которая гуляет по лесу и смотрит на все это действо изнутри.
Есть еще мульон способов восоздать эвтих мишек на дереве в густом летнем лесу. Можно сделать волшебный лес с листьями бусинками, чтоб сверкал, можно вместо мишек сделать еще кого-нибудь, то есть в данном случае вы уже не картину будете изучать методом погружения, а вы, вдохновившесь ею, создадите свою композицию.

Собственно, что я хотела сказать? Что у детей свой мир, очень богатый, и что нужно отвечать на их запросы, а не предлагать то, что в данный момент им не требуется. Ленность, о которой я говорила, это часто рекция на переизбыток.
Дефицит, напротив, вызывает творческую активность.
Скажем, мы не привезли из Москвы в Израиль манины куклы. Первое, что я сделала в Израиле, это сшила ей куклу. Одна эта кукла заменила десяток оставленных.
Я не призываю вас выкинуть все игрушки из дому и заменить их одной. Обилие вещей как и обилие действий, направленных на РР, само по себе способно повергнуть ребенка в растерянность.
По-моему, самое главное качество раннего детства - способность к созерцанию. Восторг при виде бабочки, складывающей крылья... Восторг по отношению к миру, с которым ничего еще пока не надо делать.

Елена Макарова. "Как вылепить отфыркивание" и "Цаца заморская". НЛО. Новое литературное обозрение. 2007. Вне серии.
тел. 095-97647-88

www.nlobooks.ru/rus/books/novelties/index_tplid17_recid112.html - 12k -

Из аннотаций:
Книга «Как вылепить отфыркивание» - художественно-документальная, в ней собрано все лучшее, что написано Еленой Макаровой о детском творчестве и воспитании.
Многие из ее учеников и читателей стали учителями, искусствотерапевтами и художниками, ее книги входят в программы по обучению будущих педагогов.
«Мир детства – особый. Чтобы проникнуть в него, нужно знать код», –говорит автор.
Героиня книги «Цаца заморская» – неуклюжая мечтательная девочка, любительница полепить из пластилина. Находясь в недобром мире взрослых, да и детей, она не утрачивает чувства юмора и любви к жизни, и, как может, помогает окружающим.
Стремление понять и помочь и сделало автора книги педагогом, ныне известным во всем мире.

Моя семья и другие звери

Вложение: 3578650_dgerald_darrell.doc

все че у меня завалялось из ссылок, без разбору...и это далеко не все...

"Бесплатные электронные книги, доступные в Сети"

 

не ленитесь заглядывать в архив! http://subscribe.ru/archive/inet.search.freebook/

 

http://www.thefreelibrary.com - куча классики на английском языке. В основном там англоязычные авторы (Шекспир, О.Генри, М.Твейн, В.Вулф и многие другие), но есть Дюма, Толстой, Достоевский и др. переведенные на английский писатели.

 

1. "Справочник советов и примеров по C++ Builder" Автор:љКононевич Станислав (27 Кб) http://www.biblioteka.net.ru/data/download/cbuilder.chm

 

2. "Капкан на рекламиста" Автор: Виктор Орлов (630 Кб)
http://www.biblioteka.net.ru/data/download/trap.exe

 

... Обратите внимание на адрес: www.biblioteka.net.ru - там есть и другие книги!

 

ftp://ftp.runnet.ru/BOOKS/ литература о компьютерах, в основном - программирование. Обратите внимание - эта библиотека на FTP-сервере!

 

Аудио книги бесплатно http://akniga.com/akniga/Default.aspx

 

ForexZen.RU - Большая Библиотека Трейдера, каждая книга которой - это надгробье на кладбище несбывшихся надежд. "Суммарный вес надгробий" - 700 Mb и практически ежедневно появляются новые... как мраморные коллосы, так и скромные просевшие от времени холмики ;) Минимализм в дизайне, прямые ссылки, полное отсутствие рекламы, возможность скачать ВСЕ книги с одной страницы - это сайт трейдеров, которые идут Тропой Дзена.

 

Библиотека мистика-zip. Темы Оккультное. Политика. Психология. Художественная литература. Древние Славяне. Книг не много, почти все в zip архивах и файлах TXT и RTF. Книги о масонстве, разные точки зрения.Толстые книги К.Г.Юнга.Мифология славян. Адрес библиотеки http://asd21007.narod.ru/

 

http://getmanymoney.narod.ru/gifts.htm имеется большая коллекция ссылок на бесплатные электронные книги о заработке в Интернет (и не только), созданию и раскрутке собственных сайтов и т.д.

 

 www.liner.pochta.ru/download/ можно скачать несколько книг в формате .pdf (Акробат Ридер) с хайку, хокку и танка написанными на русском языке. Совершенно уникальное и занятное чтение - создано по материалам почтовой рассылки "Хокку РуНета".

 

Книги Пуллмана (в том числе и "Волшебный нож" ("The Subtle Knife") можно скачать на сайте www.philippullman.net/books

 

Филипп Пулман "Чудесный нож": http://potter-olya.narod.ru/knife.htm

 

1001 ночь http://mirosvet.narod.ru/index.html?/z/dir_apok.htm

 

учебники и самоучители японского языка.

 

советую зайти вот на этот сайт, ( http://www.popdic.com/rindex.htm), где наряду с программой-словарём ты сможешь скачать множество дополнительных словарей (в том числе татарско-русский, казахско-русский, японско-русский, англо-русский, итальяно-русский, японо-русский и др.

 

"Русская Модель Эффективного Соблазнения" Автор: Филипп Богачев

 

на www.lover.ru там есть материалы из этой книги.

 

Джесс Либерти: "Освой самостоятельно С++ за 21 день". Во многих форумах пишут, что книжка хорошая. написана доступным языком и очень поможет начинающему программисту на С++. Вот только ссылок на неё я нигде не нашёл

 

Джесс Либерти: "Освой самостоятельно С++ за 21 день" находится по этой ссылке: http://alelib.amillo.net/books/0/0/4/4/3/2/C/Liberty-C21Days.djvu (Александрийская библиотека) Правда, скорость скачивания не очень высокая.

 

справочник по компьютерным терминам  http://www.spediacool.narod.ru/compsokr.zip

 

Компьютерные термины.txt (106,2 Kb) http://ihtik.lib.ru/encycl/ihtik_encycl_25.rar

 

Охотников Сергей "Специалист" книга есть здесь: http://www.fenzin.org/lib/or/ohotn_s.htm Кстати, на Фензине (http://www.fenzin.org) _огромное_ количество фантастики и фэнтези.

 

"Информационная безопасность предприятия» организационные меры по обеспечению безопасности (менеджмент - управление)

 

http://kiev-security.org.ua/
http://bezpeka.com/library/content.html
Содержание электронной библиотеки русской версии "Школы продаж Деревицького" http://dere.com.ua/library/biblio.shtml откуда по ссылке "Разведка, безопасность" http://dere.com.ua/library/biblio/biblio_security.shtml есть ссылки на книги:љ Ливингстоун Н. Полное руководство по обеспечению безопасности должностных лиц и представителей деловых кругов (zip-архив) и Тарас А. Безопасность бизнесмена и бизнеса (zip-архив)

 

по данной теме может пригодиться данная ссылка: http://www.dist-cons.ru/modules/security/main.htm

 

1) Граматика русского языка.
2) Самоучители разных языков (немецкого, японского, корейского, иврита, испанского, француского, и т.д.). Всегда полезно знать больше языков.

 

если вы, действительно, хотите изучать иврит, то могу порекомендовать сайт http://www.israel-globe.org/ulpan/, где даются основы языка. если будут какие то вопросы, то можете обращаться прямо ко мне. spartak03@mail.ru с пометкой "иврит"

 

Основные правила грамматики русского языка.htm (260,5 Kb) http://ihtik.lib.ru/encycl/ihtik_encycl_37.rar
Правила русской орфографии и пунктуации.doc (560,6 Kb) http://ihtik.lib.ru/encycl/ihtik_encycl_44.rar

 

литература по:
1. Финансовому анализу.
2. Международным стандартам аудита.
Посмотрите раздел "Библиотека управления" на ресурсе http://www.cfin.ru/ , в частности интересующие Вас темы соответственно: http://www.cfin.ru/finanalysis/index.shtml и http://www.cfin.ru/ias/index.shtml

 

Олдос. http://www.telo-sveta.narod.ru/Library/Books/Haksly.zip

 

самоучитель или учебник по Фотошопу

 

http://www.graphics.ru/, http://cc-studio.narod.ru/ - Photoshop уроки... http://www.mgraphics.ru/index.php

 

http://www.compdoc.by.ru/grafics/photoshop/textbook7/

 

http://photoshop.demiart.ru/index.shtml - всякая всячина по Фотошопу.
http://www.psd.ru/lesson/ - уроки. Так себе. Но на сайт прошу обратить внимание.

 

http://zip4html.narod.ru/photoshop1.zip

 

ftp://ftp.runnet.ru/BOOKS/ - литература о компьютерах, в основном - программирование. news:fido7.books.ru.computing

 

1.  на конференции ЮРКЛУБА ( http://forum.yurclub.ru/index.php?showforum=12) ребята сами создают свою юридическую библиотеку. Очень много стоящих книг. Советую. Есть еще один замечательный ресурс. Это - http://ihtik.lib.ru/ Там находятся архивы книг по философии, политологии и, естественно, по обожаемой юриспруденции. Книги можно скачать целым архивом (все, что там есть) себе на комп.

    

в аттаче...

Вложение: 3578227_manipuljazia_soznaniem.zip

История религии

Вложение: 3578224_zubov_istorija_religii.doc

История религий востока

Вложение: 3578223_vasiljev_istorija_religij_vostoka.doc

Гунны

Вложение: 3578222_tomas_kostejn_gunni.doc

Die Stadt

 

 

Am grauen Strand, am grauen Meer

Und seitab liegt die Stadt;

Der Nebel drückt die Dächer schwer,

 Und durch die Stille braust das Meer

Eintönig um die Stadt.

Es rauscht kein Wald, es schlägt im Mai

Kein Vogel ohn Unterlaß;

Die Wandergans mit hartem Schrei

Nur fliegt in Herbstesnacht vorbei,

Am Strande weht das Gras.

Doch hängt mein ganzes Herz an dir,

Du graue Stadt am Meer;

Der Jugend Zauber für und für

Ruht lächelnd doch auf dir, auf dir,

Du graue Stadt am Meer.

 

 

 

Theodor Storm, Die Stadt

 

 

 

Theodor Storm wurde am 14.9.1817 in Husum in Schleswig- Holstein geboren und starb am 4.7.1888 in Hademarschen. Er gehört der Richtung des sogenannten poetischen Realismus an; er schrieb Novellen und Gedichte.

In der ersten Strophe des vorliegenden Gedichtes schildert Storm die Lage der Stadt: seitab vom Verkehr, am Meer, in einer Landschaft, die ganz vom Nebel beherrscht wird, wodurch die Stadt und auch der Strand in einer unheimlichen Leblosigkeit ruhen. Dieser Eindruck wird noch verstärkt durch das eintönige Rauschen des Meeres.

In der zweiten Strophe schildert Storm die Natur dieser Gegend noch eingehender: Es gibt keinen Wald und selbst im Frühling, wenn die Natur erwacht, hört man hier nicht einmal das Lied eines Vogels. Nur im Herbst ziehen die Wandergänse über die Stadt hinweg, und man hört ihre Schreie in der Nacht; aber auch sie verweilen nicht in dieser Gegend, "am grauen Strand". Auch um den Pflanzenwuchs ist es kümmerlich bestellt; nur für das harte Dünengras scheinen ausreichende Lebensbedingungen vorhanden zu sein.

Damit beendet Storm die Schilderung der Stadt, worin nichts gesagt wurde, was dem Besucher attraktiv erscheinen könnte, abgesehen von dieser seltsamen Melancholie. Trotzdem hat der Dichter zu dieser Stadt eine besondere Zuneigung. Es ist eben seine Heimatstadt, in der er in seiner Kindheit oft und gern weilte. Der Zauber der Jugend ruht auf ihr. Jetzt, da er in einer andern Stadt, vielleicht in einer Großstadt, wohnt, sehnt er sich nach ihr zurück.

Wir wissen, dass Storm aus Husum stammt. Diese kIeine Stadt an der deutschen Nordseeküste also ist es; die in den Strophen des Gedichts anschaulich vor uns ersteht mit ihren niedrigen Häusern, ihren schmalen Straßen und Gassen. Auch der Charakter der Einwohner ist aus dem Gedicht zu erkennen. Die Husumer sind etwas fernab vom Weltgeschehen und haben daher eine grüblerische Phantasie. Sie sind oft verschlossen und hart. Diese Härte ist sicher auf die Kämpfe zurückzuführen, die sie mit dem Meer auszufechten haben; man denke an Storms Erzählung "Der Schimmelreiter“!

Die drei Strophen des Gedichtes bestehen aus je fünf Versen. Die Versmaße wechseln sich ab. Der erste, dritte und vierte Vers ist jeweils ein vierfüßiger Jambus, der zweite und fünfte ein dreifüßiger. Die vierfüßigen Verse jeder Strophe reimen sich und die dreifüßigen ebenfalls, in der ersten z. B. Meer - schwer - Meer und Stadt - Stadt. Es fällt auf, dass hier, wie übrigens auch in der letzten Strophe, zum Teil dieselben Reimwörter wiederkehren, eine Art des rührenden Reimes, den die Dichter im allgemeinen vermeiden. Dadurch wird eine gewisser Zusammenhang zwischen jenen beiden Strophen hergestellt.

Eine traurige und bedrückte Stimmung herrscht in dem Gedicht. Klanglich findet sie ihren Ausdruck in den dunklen Lauten a und au; in der Wortwahl weisen besonders die Eigenschaftswörter grau - schwer - eintönig - hart in dieselbe Richtung.

Dass der Dichter seine Heimatstadt trotz ihrer trübseligen Stimmung liebt, ist gut zu verstehen. Fast jeder Mensch denkt wehmütig an seine Kindheit zurück und geht gern wieder einmal

durch die Straßen, die ihn an so viele Erlebnisse erinnern.

 

 

Theodor Storm, Die Stadt

Die Überschrift des Gedichtes "Die Stadt" sagt nichts Genaues aus. Der Begriff "Stadt" könnte gemeint sein als gesellschaftliches oder wirtschaftliches Gebilde, als Ort einer bestimmten Lebens- form, einer gewissen Kultur, im Gegensatz etwa zum Dorf, zum Land, mit besonderen Vorzügen und Schattenseiten. Das ist ja ein Gegenstand, der um die Jahrhundertwende Dichter aller Stilrichtungen herausgefordert hat. Und meist war es Abwehr, was sie empfanden; sie fühlten Ihre eigene Welt durch die Zusammenballung von Menschen und von Technik bedroht.

Nichts davon in unserm Gedicht. Dem Dichter geht es um eine besondere Stadt, und sein Gefühl ihr gegenüber ist nicht kritisch oder gar feindselig, sondern eitel Liebe und herzliche Erinnerung; denn es ist die Stadt seiner Kindheit und Jugend, seine Vaterstadt.

Das Gedicht besteht aus drei Strophen. Die erste und die zweite schildern die Lage der Stadt, ihre landschaftliche Umgebung, den allgemeinen, durch das Klima bedingten Eindruck, den sie auf den Besucher macht, die karge Tier- und Pflanzenwelt in Andeutungen. Die letzte enthält das liebevolle Bekenntnis des Dichters zu der Stadt, in der er seine Jugend verlebte.

Die Strophenform ist abaab; an den Reimen der ersten Strophe fällt auf, dass der Reim zweimal aus einer Wortwiederholung besteht: Meer - Meer, Stadt - Stadt. Diese Art des "rührenden Reimes" ist eine seltsame und seltene Erscheinung; auf den ersten Blick könnte es wie eine Ungeschicklichkeit aussehen. Selbst dem Schüler wird ja im Aufsatzunterricht schon frühzeitig eingeprägt: Vermeide Wortwiederholungen! Warum eigentlich? Weil sie eintönig wirken, farblos. Eine Wiederholung bringt ihrem Wesen nach nichts Neues. Dieselbe Erscheinung findet sich in der dritten Strophe: dir - dir, Meer - Meer. Und "dir" ist nochmals wiederholt: auf dir, auf dir. Der Eindruck des Eintönigen, Farblosen ist offenbar beabsichtigt. Das Wort "eintönig" findet sich ja im letzten Vers der ersten Strophe, und im ersten Vers treffen wir auf das Wort "grau", das die am wenigsten lebhafte, die lang- weinigsten, trübste Farbe bezeichnet. Es bildet auch eine Wieder- holung, und indem es zwei Dingen zugeordnet ist, dem Strand und dem Meer, verwischt es gewissermaßen den Unterschied zwischen beiden, gleicht sie einander an, schafft auch damit das

Gefühl der Eintönigkeit. Grau - eintönig - das dritte Eigenschaftswort der ersten Strophe heißt "schwer". Es vervollständigt die Schilderung der Stimmung, die hier ausgedrückt werden soll.

Ehe wir uns der zweiten Strophe zuwenden, nochmals ein Blick auf die Form. Das Versmaß ist steigend, die Versfüße sind Jamben, im ersten, dritten und vierten Vers vier, im zweiten und fünf- ten Vers drei. Freilich verbietet im fünften Vers der ersten Strophe das lange "ein-" am Versanfang, das ja den natürlichen Hauptton des Wortes trägt, eine jambische Messung. Dadurch entsteht eine schwebende Betonung: eintoenig, die genau dem Verweilenden, Anhaltenden, Hingezogenen des Begriffs "eintönig" entspricht. Auch die jambische, gewissermaßen marschierende Gangart, der gleichbleibende Wechsel von Senkung und Hebung und die männlichen (stumpfen) Reime wirken schwer und eintönig.

Noch bedeutsamer fast ist die Strophenform, und hier gerade der vierte, eigentlich überzählige Vers. Es gibt zahllose Gedichte mit der Strophenform abab, dem Kreuzreim. Wir sind an dieses Schema gewöhnt, es ergibt sich gewissermaßen wie von selbst, es kommt unserer Vorliebe für das ebenmäßig Gebaute, das im Gleichgewicht Befindliche entgegen, das als gefällig empfunden wird. Der "überzählige" vierte Vers wirkt da auf unser Gefühl wie eine Hemmung, eine schwerfällige Verzögerung; auch er ist ja eine Art Wiederholung, wie die Wortwiederholungen "grau", "Meer", "Stadt", also das Gegenteil von gefällig. Zugleich wohnt diesem Versablauf etwas von der Bewegung der Wellen inne, es rauscht in ihm, es wandert, es staut sich, eins holt das andere ein, nimmt es auf und läuft mit ihm aus. Und es ist immer dasselbe, will auch nichts mehr sein als immer dasselbe, lastet bei aller eintönigen Bewegung schwer, ist von ewigem Gleichmaß und stiller Gewalt.

 

 

 

In den Reimwörtern findet sich das lange geschlossene e und das kurze offene a. Ernst Jünger hört im E "das Leere und das Erhabene" ausgedrückt, es erwecke auch die Empfindung "des Langweiligen und Eintönigen". Das würde genau zum Inhalt der ersten Strophe passen. Das stumpfe Reimwort "Stadt" ist farblos, setzt aber einen deutlichen Schlusspunkt. In dem Ziehenden, Weiten, Breit-Hingelagerten, das durch das E dargestellt wird, zeigt das kurze A eine einfache, feste Ballung an, eben die menschliche Siedlung im Schweben und Wirken der Naturkräfte. Wenn man sich den dritten und vierten Vers einmal laut vorspricht, wird man in der Folge der Vokale deutlich den Unterschied zwischen der leeren Eintönigkeit des lastenden Nebels und der von Klang er füllten Einförmigkeit des bewegten Meeres hören, die sich in dem musikalischen Wechsel der Vokale i - au - e ausdrückt.

Musik herrscht auch in dem Wechsel der Laute, wie ihn die beiden ersten Verse der zweiten Strophe bieten: fast alle einfachen und doppelten Vokale geben sich hier ein Stelldichein. Aber diese Buntheit wird eben verneint; zugestanden wird der Landschaft und der Stadt nur das "ei", spitz und langgezogen im Schrei der Wandergänse, durch den "überflüssigen" Reim uns gewisser- maßen aufdringlich zu Gemüte geführt, ins Ohr geschrieen. Die letzte Zeile der Strophe aber: Am Strande weht das Gras - steht inhaltlich ganz, für sich, anders als die letzten Verse der beiden andern Strophen. Fast könnte der Eindruck einer bloßen Strophenfüllung entstehen. Doch ist gerade dies Verloren-abseits-Stehen ja auch der Inhalt des Verses: einsame Dünenlandschaft. Das Wort "weht" bringt in das Verharrende eine Bewegung, die aber wenig von der Stelle kommt wie das wogende Meer und der Nebel, der die Dächer "drückt". Indessen erwecken diese Zeitwörter der Bewegung - auch "brausen" gehört in einem weitem Sinne dazu - die Vorstellung gewaltiger lebender Kräfte, die hier am Werke sind, und steigern die Bildkraft des Dargestellten.

Mit dem "Doch" der letzten Strophe wird ein Gegensatz angedeutet: der Gegensatz zwischen der schmucklosen und wenig anziehenden Landschaft und dem Gefühl, das sie in dem Dichter erweckt. Das Bekenntnis überfällt den Leser geradezu gleich mit dem ersten Vers. Die Liebe des Dichters drückt sich gleichermaßen in der Hinwendung aus, die durch den Wechsel von der dritten Person zur zweiten vorgenommen wird und aus der Sache - der Stadt - ein Wesen - du Stadt  macht, wie in den Wiederholungen von Worten - "für und für", "auf dir, auf dir" - ja eines ganzen Verses: "Du graue Stadt am Meer". Diese vermitteln hier nicht mehr, wie in der ersten Strophe, den Eindruck des Eintönigen, sondern des Nicht-Endenden, Unwandelbaren; und aus den langen i und ü spricht etwas Ziehendes, Unzerreißbares, wie aus der Wiederholung "Du graue Stadt am Meer" eine Zärtlichkeit, die sich nicht genugtun kann, den geliebten Namen immer noch einmal zu wiederholen.

Den geliebten Namen? Gerade den nicht, wenn man es wörtlich nimmt. Und doch wissen wir ihn. Wir kennen Theodor Storm als den Dichter seiner schleswig-holsteinischen Heimat, ihrer Küste, des Meeres, der Marschlandschaft und der Heide. Sie ist der Schauplatz fast aller seiner Erzählungen, die zugleich meist; eine Beziehung zu seiner eigenen Jugend aufweisen, aus echten oder angeblichen Kindheitserinnerungen an Menschen und Örtlichkeiten erwachsen. Und in Husum, am weiten Markt, steht noch heute des Dichters Geburtshaus. Husum also ist die graue Stadt am Meer. Warum Storm ihren Namen nicht nennt? Vielleicht gerade, weil er sich ihr so eng verbunden fühlt. Husum - das klänge so amtlich, wie aus einem Führer durch Schleswig-Holstein. Husum - so heißt die Stadt für alle, als Bezeichnung der Summe ihrer Einwohner und Häuser, öffentliche Gebäude eingeschlossen. Auch in seinen Erzählungen nennt Storm den Namen Husum nicht, sondern spricht von der "kleinen Küstenstadt, in der ich einst die Tage meiner Jugend lebte", von "meiner Vaterstadt"', der "kleinen Stadt, in der meine Eltern wohnten". Er vermeidet hier wie dort die harten Umrisse der Wirklichkeit. Seine Vaterstadt liegt zwar am Meer, aber nicht eigentlich auf der amtlichen Landkarte.

 

 

 

не заню что именно в аттаче...

Вложение: 3578221_strugatskie.doc

СТАРАЯ ИСТОРИЯ

 

Роман ГАРИ

 

     Тони Андерсон ждал почти пятьдесят лет пока Цинтия вернется к месту его гибели.

 

     Мои средства позволяют мне ждать бесконечно долго. Каждый день, каждый прилив я сажусь в лодку и плыву к выходу из бухты.

 

     Время идет, сезон сменяет сезон, и я надеюсь, что море тоже меняется.

 

     Ла-Пас расположен в двенадцати тысячах футов над уровнем моря; чуть выше - и уже нечем дышать. Тут ламы, индейцы, засушливые плато, вечные снега, города-призраки, орлы, а внизу, в тропических долинах, бродячие золотоискатели и гигантские бабочки, порхающие над цветами.

 

     Шоненбаум мечтал о Ла-Пасе, столице Боливии, почти каждую ночь в течение двух лет, которые он провел в концлагере Торенберг, в Германии. И когда американские войска открыли наконец ворота, как ему казалось, в другой мир, он начал бороться за получение боливийской визы с упорством, на которое способен лишь настоящий мечтатель.

 

     Шоненбаум был портным из польского города Лодзи, наследником династии портных, которую прославили пять поколений еврейских мастеров. Он поселился в Ла-Пасе и после нескольких лет упорного труда смог встать на ноги, открыв скромную мастерскую с громким названием: «Шоненбаум, парижский портной». Заказы потекли рекой, и вскоре он был вынужден искать себе помощника. Это было нелегким делом, потому что искусство обращения с иглой - экзотическое ремесло для индейцев Анд. Шоненбаум проводил много времени, пытаясь обучить подмастерьев, однако нельзя сказать, чтобы их сотрудничество было плодотворным. После нескольких попыток он сдался, оставшись в одиночестве среди гор заказов и материала. Его проблемы решила одна неожиданная встреча, словно ниспосланная судьбой, которая благоволила к нему с тех пор, как из трехсот тысяч польских евреев он оказался одним из немногих уцелевших.

 

     Мастерская Шоненбаума располагалась на холме, откуда был виден весь город, и караваны лам с рассвета до ночи проходили под ее окнами. Стремясь придать столице современный вид, правительственные чиновники издали указ, запрещавший этим животным появляться на городских улицах, но так как ламы представляют собой единственное средство передвижения по горным дорогам, то вереницы их, покидающие с первыми лучами солнца городские окраины с грузом корзин и тюков, по-видимому, надолго останутся обычным явлением для этой южноамериканской страны.

 

     Каждое утро по пути в магазин Шоненбаум встречал эти караваны. Он любил лам, даже не понимая почему Может быть, просто из-за того, что их не было в Германии Двадцать или тридцать животных, несущих поклажу, зачастую превышающую собственный вес, обычно сопровождали два или три индейца.

 

     В одну из таких встреч Шоненбаум остановился и протянул руку, чтобы погладить проходившее мимо животное. Он никогда не ласкал собак или кошек, которых было полно в Германии; никогда не слушал пения птиц - по одной и той же причине: без всякого сомнения, пребывание в концлагере наложило отпечаток на его отношение ко всему немецкому или связанному с Германией.

 

     Оборванный погонщик с посохом в руке проковылял следом за караваном. Его желтоватое, изможденное лицо показалось знакомым Шоненбауму; что-то давно забытое, близкое и в то же время кошмарное, всплыло в памяти. Странное волнение охватило его при виде индейца. Этот беззубый рот; добрые карие глаза, открытые в мир, словно две незаживающие раны; длинный унылый нос; выражение постоянного упрека - полувопрос-полуобвинение - на лице человека, шагавшего рядом с ламой, буквально нахлынули на портного, когда он уже собирался повернуться спиной к каравану.

 

     - Глюкман! - окликнул он незнакомого индейца. - Что ты здесь делаешь?

 

     Не отдавая себе отчета, Шоненбаум произнес эти слова на родном идише. Человек, к которому он обратился, отпрянул как ужаленный и бросился бежать прочь от дороги, преследуемый Шоненбаумом. Ламы с высокомерным, выражением, застывшим на высоко поднятых мордах, продолжали свой путь.

 

     На повороте Шоненбаум поймал человека, схватил за плечи и заставил остановиться. Это действительно был Глюкман. Убеждало не столько внешнее сходство, сколько выражение немого страдания, застывшее на лице.

 

     - Глюкман! Это ты! - закричал Шоненбаум, все еще на идише.

 

     Глюкман затряс головой.

 

     - Это не я! - прохрипел он на том же языке. - Меня зовут Педро, индеец Педро. Я не знаю вас, сеньор!

 

     - А где же ты выучился говорить на идише? - поинтересовался Шоненбаум. - В школе для бедных в Ла-Пасе?

 

     У Глюкмана отвисла челюсть. Он дико взглянул на уходящих лам, как бы ища у них поддержки.

 

     Шоненбаум отпустил его.

 

     - Чего ты испугался, идиот? - спросил он. - Мы вместе сидели в концлагере. Кого ты пытаешься обмануть?

 

     - Меня зовут Педро, - на идише пробормотал Глюкман. - Мы не знакомы.

 

     - Рехнулся, - сказал Шоненбаум с жалостью. - Итак, теперь тебя зовут Педро. А это что?

 

     Он схватил руку Глюкмана, на пальцах которой не было ни одного ногтя.

 

     - Это индейцы вырвали тебе ногти?! Глюкман попытался вырвать руку; съежившись, медленно попятился.

 

     - Вы не вернете меня туда? - пробормотал он, задыхаясь.

 

     - Вернуть? Куда? - переспросил Шоненбаум. - Куда я должен тебя вернуть?

 

     Внезапная судорога сотрясла тело Глюкмана; несчастный задыхался от страха, на лбу выступили крупные капли пота.

 

     - Все кончилось, - словно глухому, прокричал ему Шоненбаум. - Все кончилось пятнадцать лет назад! Гитлер мертв и лежит в могиле!

 

     Кадык на длинной, худой шее Глюкмана спазматически задвигался, губы растянула хитрая улыбка:

 

     - Они всегда говорили это, но я не верю их обещаниям!

 

     Шоненбаум глубоко вздохнул. Высота в двенадцать тысяч футов затрудняла дыхание, однако это была не единственная причина.

 

     - Глюкман, - торжественно проговорил он. - Ты всегда был идиотом, но это уж слишком. Очнись! Все кончилось, нет больше Гитлера, нет СС и газовых камер; все в прошлом. У нас теперь есть собственная страна, Израиль, с армией, судом и своим правительством! Не надо больше прятаться! Идем!

 

     - Ха-ха-ха, - мрачно отозвался Глюкман. - Этот номер у них не пройдет.

 

     - Какой номер? - удивился Шоненбаум.

 

     - Израиль, - заявил Глюкман, - такой страны не существует!

 

     - Что ты несешь? Она существует! - возмутился Шоненбаум и даже топнул ногой. - Существует! Ты не читаешь газет?

 

     - Ха, - Глюкман неопределенно хмыкнул.

 

     - Даже здесь, в Ла-Пасе, есть израильский консул. Ты можешь получить визу и поехать туда.

 

     - Со мной этот номер не пройдет. Еще одна немецкая штучка, - решительно отрезал Глюкман.

 

     У Шоненбаума мурашки побежали по коже от уверенности, прозвучавшей в его голосе.

 

     «Что, если это правда? - мелькнула неожиданная мысль. - Немцы вполне способны на такую подлость. Всем собраться в определенном месте с документами, подтверждающими еврейское происхождение. Все собираются, садятся на корабль, плывут в Израиль - и что же? Снова оказываются в лагере смерти... Бр-р... Такое возможно. Глюкман прав! Израиля быть не может. Это провокация. Боже мой, - подумал он, - неужели я тоже схожу с ума?»

 

     Вытерев платком выступивший на лбу пот, он попытался улыбнуться. Словно издалека до него доносилось похожее на баранье блеяние бормотание Глюкмана:

 

     - Израиль - это ловушка, чтобы собрать вместе всех, кто сбежал, и уничтожить. Немцы не дураки, они знают, как делаются такие вещи! Хотят собрать нас всех вместе, как в прошлый раз, и сбросить атомную бомбу. Я их знаю.

 

     - У нас есть собственное еврейское государство, - терпеливо, словно ребенку, попытался втолковать собеседнику Шоненбаум. - Имя президента Бен-Гурион. У нас есть армия, мы представлены в Организации Объединенных Наций. Все прошло.

 

     - Нет, - убежденно затряс головой Глюкман. - Я на своей шкуре изучил их уловки.

 

     Шоненбаум обнял друга за плечи.

 

     - Идем, - сказал он, - ты останешься со мной. Мы сходим к доктору...

 

***

 

     Два дня ушло на то, чтобы из бессвязных воспоминаний жертвы составить некоторое представление о перенесенных им страданиях. После освобождения, которое, по мнению Глюкмана, было результатом временных разногласий между антисемитами, он укрылся в предгорьях Анд, искренне убежденный, что скоро все придет «в норму» и только индейский погонщик сможет избежать пристального внимания гестапо.

 

     Шоненбаум не оставлял попыток объяснить другу, что больше нет никакого гестапо; что Гиммлер, Штрайхер, Розенберг принадлежат далекой истории, тогда как Германия превратилась в демократическую республику, но Глюкман только пожимал плечами и хитро улыбался: старая лисица не попадается в капкан дважды. Когда же Шоненбаум, исчерпав все доводы, показал ему фотографии израильских школ и армейских подразделений - счастливых молодых людей со спокойными лицами, - Глюкман гнусавым голосом начал читать заупокойную молитву по евреям, которых вражеское коварство собрало вместе, чтобы стереть с лица земли, как в дни варшавского гетто.

 

     То, что Глюкман был туповат, не составляло для Шоненбаума особой тайны. Рассудок несчастного оказался менее вынослив, чем его тело. В концентрационном лагере его любил истязать помощник коменданта Айхмана, эсэсовский штурмфюрер Шульц. Мало кто верил, что Глюкман вырвется живым из рук этого звероподобного наци.

 

     Как и Шоненбаум, до войны Глюкман работал портным. И хотя его пальцы утратили былую сноровку, он довольно быстро освоился с иглой, и мастерская «Парижский портной» начала наконец справляться с заказами, которые продолжали течь рекой.

 

     Глюкман работал в темном углу, плотная сатиновая занавеска скрывала его от посторонних глаз. На улицу он отваживался выходить лишь поздно вечером, когда затворялись двери в домах, стихали шаги случайных прохожих. Постоянно думая о чем-то своем, он изредка непонятно улыбался; его глаза таинственно поблескивали, словно излучая сияние некоего недоступного знания, приносящего несчастье его обладателю.

 

     Дважды он пытался бежать; первый раз это случилось в шестнадцатую годовщину падения рейха. Боливийская полиция вскоре вернула беглеца. Во второй раз отлучка была продолжительнее. По возвращении Глюкман напился, бродил по улице и кричал, что с гор сойдет великий вождь и устроит всем кровавую баню.

 

     Прошло полгода, и Глюкман заметно остепенился: перестал прятаться за занавеской, охотно отвечал на вопросы заказчиков и даже изредка выходил прогуляться в город. Однажды утром, войдя в мастерскую, Шоненбаум услышал невероятное: Глюкман напевал, энергично работая иглой.

 

     После трудового дня Глюкман оставался в мастерской, ложился в клетушке-подсобке на вытертый тюфяк и пытался заснуть. Приступы бессонницы перемежались с кошмарами; прошлое упрямо не желало выпускать из когтей свою жертву, и наутро подмастерье имел довольно изможденный вид.

 

     Однажды, вернувшись в мастерскую за забытым второпях ключом, Шоненбаум с удивлением обнаружил, как его друг складывает в плетеную корзинку съестные припасы. Забрав ключ, портной вышел, однако вместо того, чтобы идти домой, подождал поблизости, наблюдая, как его подмастерье, крадучись, выходит из дверей и с корзинкой под мышкой растворяется во мраке. На следующий день Глюкман имел довольный вид, словно только что заключил отличную сделку.

 

     Странные отлучки продолжались каждый вечер в течение двух недель. Портного распирало любопытство, однако, зная скрытную натуру друга, он не решался спросить о таинственном получателе корзинок с провизией. В один из вечеров после работы Шоненбаум снова терпеливо подождал на улице; ближе к восьми часам в окне мастерской погас огонек свечки и из дверей бесшумно выскользнул подмастерье со своей неизменной корзинкой под мышкой. Шоненбаум осторожно последовал за ним; Глюкман шел торопливо, держась стен, иногда оборачиваясь, словно пытаясь уйти от возможных преследователей. Все эти предосторожности только усиливали любопытство портного, перебегавшего от дома к дому, замиравшего возле стен, когда шаги впереди стихали. Безлунная ночь благоприятствовала ему. Несколько раз он терял из виду своего друга, однако нагонял и, несмотря на одышку и слабое сердце, все-таки следовал за ним. На улице Революции Глюкман свернул в одну из подворотен. Выждав несколько минут, портной прокрался следом.

 

     Он оказался в одном из караван-сараев рынка Эстасьон, откуда нагруженные товарами ламы каждое утро отправлялись в горы. Индейцы вповалку спали на ворохах соломы, в навозной вони; длинные шеи лам высовывались среди тюков с товарами. Арка в противоположном конце двора вела в большую темную аллею. Глюкмана нигде не было видно, однако в подвальном окошке одного из домов слабо мерцал свет керосиновой лампы. Подобравшись ближе, Шоненбаум опустился на корточки и заглянул вовнутрь. Возле грубо сколоченного стола, в полутемной комнате стоял Глюкман и выкладывал из корзинки принесенную еду. На столе по очереди появлялись колбаса, пиво, каравай хлеба. Сидевший спиной к Шоненбауму человек отдал короткое приказание, и из корзинки появилась пачка сигарет.

 

     С заискивающей улыбкой Глюкман отступил от света. Выражение его лица было ужасно: так мог улыбаться только безумец. В этот момент человек, сидевший спиной к окну, повернул голову, и Шоненбаум почувствовал, как на голове у него приподнимаются волосы. Перед ним сидел штурмфюрер Шульц из лагеря Торенберг.

 

     Какую-то долю секунды портной цеплялся за мысль, что это, возможно, галлюцинация. Однако ошибиться было невозможно. На него смотрело лицо чудовища.

 

     После войны Шульц исчез. Кто-то говорил, что он умер, кто-то - что он скрывается где-то в Южной Америке. Теперь он видел его собственными глазами тяжелая, надменно выпяченная челюсть, коротко подстриженные волосы, прежняя хищная улыбка. Однако самым страшным был вид Глюкмана, застывшего рядом, угодливо склонившегося перед человеком, который ради садистского наслаждения оставил беднягу без ногтей. Не безумие ли видеть это? Почему он каждую ночь приходит сюда кормить своего палача, вместо того чтобы убить его? Выдать, наконец, полиции?

 

     Недоумение Шоненбаума возрастало. Увиденное не укладывалось в его сознании. Он попытался закричать, позвать на помощь, но все, что смог сделать, - беззвучно открыть рот и молча наблюдать за происходящим в подвале. Услужливо изогнувшись, Глюкман наполнял пивом стакан своего мучителя. Абсурдность этой сцены ошеломила Шоненбаума; он стоял и смотрел, не в силах пошевелиться, не воспринимая происходящего. Из прострации его вывел короткий оклик за спиной. Рядом стоял Глюкман.

 

     Мгновение оба молча смотрели друг на друга: один - беспомощно, другой - с хитрой, почти жестокой ухмылкой, с сияющими безумным блеском глазами. Шоненбаум заговорил, едва узнавая собственный голос:

 

     - Ведь он же пытал тебя! Каждый день, почти два года! А ты приносишь ему еду, унижаешься, вместо того чтобы вызвать полицию и покончить с ним навсегда!

 

     Хитрая улыбка на лице Глюкмана стала торжествующей. Словно из мрака прошлого долетели слова, от которых на голове Шоненбаума зашевелились волосы и заколотилось сердце:

 

     - Он обещал обращаться со мной лучше.., в следующий раз...

 

 

 

Что-то новое

Вложение: 3578220_stanislav_benezkij.doc

Земля обетованная

Вложение: 3578219_remark_zemlja_obetovannaja.doc

название то не выговоришь...

Вложение: 3578218_osho__bhagvan_shri_radgnish.doc

Муссон. "Реальность? "

 

 

╚ Сегодня это нужно сделать, иначе потом я не смогу ╩, - думала Лоза стоя на мосту и глядя на воду, на поверхности которой появлялись от дождя мелкие пузырьки, держались некоторое время и даже плыли куда-то , но неизбежно вскоре лопались, и на их месте появлялись новые, но их ждала та же участь, что и предыдущих.

 

 

╚ Ничто не вечно ╩, - подумала Лоза и посмотрела на то, что осталось от ее прически. Волосы спускались длинными волнистыми линиями ниже плеч и были мокрыми до корней от этого мелкого моросящего дождя. ╚ Ни эта прическа, - продолжала она размышлять, - ни пузырьки, даже этот мир, и тот не устоит под тяжестью времени.╩

 

 

Лоза посмотрела на часы и задумчиво улыбнулась, но улыбка ее была отнюдь не радостная, а какая-то натянутая. В дали, сквозь туман и дождь, показалась фигура мужчины. Это был он. Ради него она стояла здесь и мокла под дождем. Но она не кинется ему на шею, как обычно, когда он подойдет.

 

 

Роман Лозы с Томом начался неделю назад. Отдыхая у себя в саду, она встретила его √ высокого, сильного красавца. Он ей сразу понравился, и она ему тоже, как выяснилось ночью в парке, куда он ее пригласил этим же днем, и этим же днем он ее поцеловал. Том одаривал ее цветами и преподносил подарки каждый день и видно было, что он настроен серьезно. Но она в нем не видела серьезности, что√то легко все шло. И видно было, что он хочет больше всего ее тела. Он допустил промашку: проводя ее домой, Том захотел большего и решил не ограничится поцелуями, но Лоза Была не простой и на пятый день не отдастся человеку, даже такому как этот красавчик. ╚Я хочу тебя╩, - сказал он тогда. ╚ Не ты один ╩,-ответила Лоза и закрыла дверь. Но на следующий день ей показалась, что это ему не послужило уроком, а наоборот √ он ╚взъерошился╩ еще больше. Хоть он и скрывал свои намеренья, но вся его наружность выдавала в нем человека озабоченного. Она устала смотреть в эти голодные, ╚горящие╩ волчьи глаза. Сегодняшний день должен стать последним. Сегодня Лоза порвет все свои отношения с Томом и уедет к родителям в Москву. Здесь в Питере, ей уже нечего делать. Она и так отложила поездку ради этого случайного романа.

 

 

≈ Привет Лоза, - сказал он ей и сходу поцеловал. Поцелуй был короче обычного.
≈ Какая-то ты сегодня холодная. Что с тобой.
≈ Нам нужно серьезно поговорить.
≈ ???
≈ Пошли. Здесь неподалеку есть хорошее кафе, - сказала она и пошла первой. Том, догадавшись к чему Лоза клонит, шел с поникшей головой и ничего не сказал, пока они шли в кафе. Он ждал.

 

 

В кафе Лоза заказала горячего кофе и большой гамбургер Тому.
≈ Сегодня я плачу▓. √ сказала Лоза. Том удивленно поднял свои глаза, посмотрел на неё и тут же опустил.
≈ Дело твоё.

 

 

Они молча пили кофе пока том не выдержал:
≈ Рассказывай. Я больше не могу ждать.
≈ Вот видишь, и тут ты спешишь, - начала Лоза. √ Я знаю что тебе от меня нудно. На этих словах Том посмотрел на Лозу с уважением и всем своим видом ╚дал понять╩, что хочет услышать окончание рассказа.

 

 

╚Поняв провал он не так расстроен как должен╩, - подумала Лоза.
≈ Я не мог продолжать наши отношения. Ты слишком спешишь.
≈ Неужели? Ну ладно. Прощай. На сей раз не получилось. Не постоянно же мне выигрывать, - сказал Том, встал и направился к выходу. Такого конца Лоза не ожидала. Она просто потеряла дар речи. Такое она видела впервые. Он с самого начала был человеком неординарным. Но так просто взять и уйти┘ Нет это она ему не позволит.

 

 

Пересилив себя она догнала его.
≈ Ты что себе позволяешь, - она была возмущена. √ Просто взять и уйти?
≈ А почему бы и нет. Просто я проиграл и начну заново.

 

 

От таких слов ей стало дурно.
≈ Как┘как проиграл┘как заново?
≈ Вот так просто. Начну заново с какой-нибудь другой.
≈ А почему ты не умолял меня? √ Лоза была просто уверена, что он кинется к ее ногам и будет просить пощады, а она отпиннет его и гордо уйдет.
≈ Тебя? Ты же отказалась.
≈ Но┘ - теперь она была готова отказаться от своих слов, и если не продолжить то начать все сначала. Она уже не учвствовала себя хозяйкой положения, как это было в кафе. Она была готова сама кинуться ему в ноги. ╚Подумаешь спешил. Все спешат, ноя не дамся ему же сразу, покружу голову так с недельку, а потом где-нибудь на природе┘Ох что я натворила, зачем я все это задумала?┘А думала ли я вообще?╩

 

 

Идея расстаться с Томом у лозы созрела за два часа до этой встречи и конкретно она это не обдумывала.
≈ Но, - продолжала она дрожащем голосом, - почему бы нам не попробовать все сначала?
≈ Времени уже нет.
≈ Времени? Ты куда-то уезжаешь?
≈ Да, нет. В этой игре есть время┘
≈ В какой еще игре? О какой игре ты говоришь?, - Лоза уже начала нервничать.
≈ Лоза, пойми. Для меня это игра. Слово виртуальная реальность для тебя не знакомо, но пойми, твой мир для меня не настоящий. Прощай┘
≈ Как это не настоящий┘Стой┘Том? Где ты том?

 

 

Но тома уже не было. Потом исчезло все и лишь тьма окутало пустое пространство.

 

 

* * *

 

 

Том снял шлем. На дисплее крупными буквами была написано: ╚Game over╩. На тома с уважением смотрел его друг.
≈ Клево ты ее отшил, - сказал Локн.
≈ Да не расстраивайся ты так √ пройдешь заново. Ты знаешь а я до восьмого уровня дошел. Представь себе там нудно целку за два дня порвать. Мало того она недотрога, так за ней еще два бугая бегают. Эй дружище, что-то ты пригорюнил. Все в порядке √ иди отдохни. Ладно?
≈ Да. Ты прав, - сказал Том и вышел на улицу, положил руку на сканер, и бескорыстный компьютер снял с его счета две единицы электронных денег и в эту же секунду прибыл транспорт. Том сел в машину.
≈ В бар, - сказал он в микрофон, и андроид с невообразимой скоростью доставил его к дверям бара. Бар был отделан по традициям IXX века. Том вошел и сел за круглый стол в углу.
≈ Что-нибудь освежающего, - сказал он тихо, как из столика выросла бутылка с зеленоватой жидкостью. Пока Том пил, он вспоминал все ту же девушку из игры: её походку, её лицо, её манеру разговаривать. Он бы многое бы отдал что бы в следующей игре попалась ему эта же девушка, но это не возможно.
≈ Забирайте, - сказал он, и недопитая бутылка влезла внутрь стола. √ Я закончил. Счет пожалуйста.

 

 

Из стола вылез сканер┘

 

 

Этим днем он не знал куда себя деть, а в голове зрела страшная догадка. Ночь он не спал а вспоминал лишь эту девушку √ продукт тысячи условий и операций, процедур и функций. ╚А ведь она была как живая╩,- думал Том и вспоминал ее глаза. Вспомнил как они проводили дни┘ По щеке Тома покатилась слеза. ╚Что со мною?╩-задавал он сам себе вопрос, ответ на которой он уже знал. Не дождавшись рассвета он встал, походил, подумал и позвонил лучшему другу.

 

 

На экране возникло заспанное лицо Локна.
≈ Ты что это звонишь в такую┘ну и видок у тебя , Том.
≈ Слушай, Локн, я все вспоминал прошлую игру┘
≈ Забудь об этом. Я тебе экшен куплю.
≈ Да, нет. Я вспоминал девушку из игры.
≈┘
≈ Я не могу ее забыть.
≈ Том, неужели ты┘
≈Да, Локн, я люблю её. Я полюбил виртуальную девушку. Что мне делать? Локн? Ты меня слышишь? Где ты Локн?
Но Локна уже небыло. Исчезло все и тьма окутало пустое пространство┘

 

 

* * *

 

 

╚ИГРА ОКОНЧЕНА╩,- сверкала надпись на дисплее и ниже пояснение: ╚Ошибка 32. Некорректный полет мысли!╩.
≈ Хорошая игра мне понравилось.

 

 

 

 

 

La donna mobile
Из серии "Осенние зарисовки"

 

Когда ее не стало, никто этого не заметил, она и сама не заметила, как это произошло. Просто  перестала думать, и все как будто вернулось на свои места! Жизнь с ее непознанным течением, чувства так мешавшие разуму, тревожное осознание нереальности происходящего - все, что удивляло и составляло движение ее жизни - ушло в небытие, и ее не стало! Перестав думать, но не перестав жить физически, она тихо бродила по городу, жизнь которого некогда составляла основную часть ее мыслей, в ее сознании больше не рождались глобальные образы.

 

Смутные догадки и попытки разгадать тайны мироздания, оставили ее навсегда!  Радость освобождения,  не реальность и пластика свободного полета, все, что  ей казалось придет, когда она освободиться от мыслей, возможно  наступило, но она не чувствовала радости, как  не могла осознать всего, что с ней происходило, отсутствие мыслей и  ожидаемое  освобождение, сыграло злую шутку и она осталась в своей  телесной оболочке, как в пустой комнате .

 

Когда-то давно она умела лепить фигурки из глины, она давала им имена, наделяла их характерами, создавала им судьбу! Данность таланта, ложилась на ее хрупкие плечи и неокрепший разум и давила  тяжестью ответственности. К ее ногам падали целые города, она упивалась сознанием собственной значимости. Простые фигурки, созданные ею,  жили собственной жизнью. С каждым днем она совершенствовала свое искусство, фигурки уже могли создавать себе подобных без ее участия, они обретали возможность мыслить, чувствовать, говорить. Они создали собственный мир, который стремительно вырвался из под ее контроля, и как-то незаметно начал менять уклад ее жизни, стирая грани между вымышленным и настоящим, реальным и нереальным, возможным и невозможным. Поначалу происходящее странным образом забавляло ее, будоражило воображение, раскрашивало действительность. Наполняя  голову чужими мыслями, окрашивая эмоции красками чужих чувств, она как кинофильмы прокручивала в своей душе пленки чужих жизней.  Какой кукольный накал страстей, какая бесподобная игра воображения, сколько боли, головокружительной любви, нереализованных надежд, коварных предательств, сколько разрушений и созиданий. Словно на карнавале, где герои одевают маски дабы быть не узнанными, она одевала маски чужих судеб, что бы  понять  игры в которые  играют эти создания, а через призму данного ей понимания, угадать собственную игру. Магия игры дарила ей удивительную способность улавливать настроения времени, каждый раз идя по следу своей будущей жизни, она пыталась понять  бесконечность мироздания в целом и каждого мгновения в отдельности, так  плавая в океане  вечности, она снова  и снова примеряла на себя одежды новой мечты! Правила, которые устанавливала для себя каждая сущность, давали дополнительный стимул к  ее игре, она угадывала последовательность событий, предсказывала тот или иной поворот, гадала о возможности и не возможности, придумывала события и улыбалась собственной прозорливости. Пустынное, мучительное  одиночество, находившее ее и среди множества  образов, которые она копила в своем сознании, не давало ей покоя, одновременно подталкивая ее на поиски новых созданий, которыми она питала свою щемящую грусть.

 

Как долго она могла бы жить в таком количестве проявлений, как долго искала бы себя в потоке существ, как сильно.., как славно.., как больно.... Но однажды ее не стало....

Я встретила ее будущей осенью, она была как всегда прекрасна, молчалива и задумчива. Я вглядывалась в ее прозрачные глаза, и пыталась найти в них прежнее состояние поиска, искру вечной игры, ожидание чуда, а находила лишь пугающее спокойствие , ледяную уверенность, и холодную отчужденность. Она рассказывала о своей новой жизни, она говорила, что счастлива и силилась улыбнуться, а мне хотелось разрыдаться уткнувшись лицом в ее некогда мягкое плечо, рассказать как я любила ее прежнюю, мне хотелось взять ее за руку, сказать, что больше не брошу ее, не предам, не попрошу остановиться, не буду злой и растерянной после каждой ее неудачи! Я промолчала, она бы не поверила мне, я и сама не верила себе.

Весь вечер я разбрасывала ногами опавшие листья,  в осеннем парке ее молодости, думая о быстротечности серой дымки, именуемой заветной дорогой, я мысленно захлебывалась  слезами потерь и расставаний, я плакала о не состоявшейся трагедии или счастье, о прерванном полете, я грустно улыбалась ее безудержной мании вечной мечты, я вдыхала упругий воздух вечерней осени, и пыталась вспомнить, что она чувствовала тогда, когда еще была! 

Я больше не вспоминала о ней. Утро, я проснулась, солнце, и как обычно.........................

 

Ю.

 

Возвращение войнов

Вложение: 3578217_marez_teun_vozvrazhenie_vojnov.doc

Дорогие люди

 

Размышления Максима Горького о русском народе, предлагаемые вашему вниманию в этом выпуске рассылки, были фактически запрещены при Советской Власти, не афишировались при ельцинизме, наверняка придутся не по вкусу и птенцам гнезда путиного. Нужно признать, они действительно весьма спорны. Последний раз, если я не ошибаюсь, публиковал их в недоброй памяти перестроечные времена журнал «Огонек», снабдив комментариями незначительного писателя-деревенщика, обвинившего Горького в русофобии (когда в русофобии упрекает ведущий русофобский журнал, это не может не настораживать). Думается, нелишним будет прочесть заметки Горького, взятые как раз-таки из этого гнойного журнала, увы, в сокращении (полного текста найти не удалось) — прочесть именно сегодня. Описанная Горьким свирепая, торжествующая дремучесть — исчезла ли она вовсе, или, быть может, приобрела новые формы? Всего проще, конечно, усмотреть в заметках дурное отношение к русскому народу, сдобренное малоуместными и немодными в наше время технократизмом и прогрессизмом; и все же по меньшей мере странно называть русофобом величайшего писателя земли русской, так и не понятого, впрочем, этой землей. Не мучительная ли любовь к России, к народу ее скрыта за суровыми, подчас наивными, подчас несправедливыми словами человека, сказавшего некогда: «Я не вполне определенно чувствую: хочется ли мне, чтоб эти люди стали иными? Совершенно чуждый национализма, патриотизма и прочих болезней духовного зрения, все-таки я вижу русский народ исключительно, фантастически талантливым, своеобразным. Даже дураки в России глупы оригинально, на свой лад, а лентяи — положительно гениальны. Я уверен, что по затейливости, по неожиданности изворотов, так сказать — по фигурности мысли и чувства, русский народ — самый благодарный материал для художника».

 

Максим Горький
О русском крестьянстве

 

Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России? Мне очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнее говоря, о русском народе, о крестьянстве, большинстве его. Для меня было бы легче не отвечать на вопрос, но – я слишком много пережил и знаю для того, чтобы иметь право на молчание. Однако, прошу понять, что я никого не осуждаю, не оправдываю,– я просто рассказываю, в какие формы сложилась масса моих впечатлений. Мнение не есть осуждение, и если мои мнения окажутся ошибочными – это меня не огорчит.

 

* * *

 

В сущности своей всякий народ – стихия анархическая: народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего более грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы...

 

Человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков. От каналов Голландии до туннелей Итальянской Ривьеры и виноградников Везувия, от великой работы Англии и до мощных Силезских фабрик – вся земля Европы тесно покрыта грандиозными воплощениями организованной воли людей, – воли, которая поставила себе гордую цель: подчинить стихийные силы природы разумным интересам человека. Земля – в руках человека, и человек действительно владыка ее. Это впечатление всасывается ребенком Запада и воспитывает в нем сознание ценности человека, уважение к его труду и чувство своей личной значительности как наследника чудес труда и творчества предков.

 

Такие мысли, такие чувства и оценки не могут возникнуть в душе русского крестьянина.

 

Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания. Выйдет крестьянин за пределы деревни, посмотрит в пустоту вокруг него и через некоторое время чувствует, что эта пустота влилась в душу ему...

 

* * *

 

...Технически примитивный труд деревни неимоверно тяжел, крестьянство называет его «страда» от глагола «страдать». Тяжесть труда, в связи с ничтожеством его результатов, углубляет в крестьянине инстинкт собственности, делая его почти не поддающимся влиянию учений, которые объясняют все грехи людей силою именно этого инстинкта.

 

Труд горожанина разнообразен, прочен и долговечен. Из бесформенных глыб мертвой руды он создает машины и аппараты изумительной сложности, одухотворенные его разумом, живые. Он уже подчинил своим высоким целям силы природы, и они служат ему, как джинны восточных сказок царю Соломону. Он создал вокруг себя атмосферу разума – «вторую природу», он всюду видит свою энергию воплощенной в разнообразии механизмов, вещей, в тысячах книг, картин, и всюду запечатлены величавые муки его духа, его мечты и надежды, любовь и ненависть, его сомнения и верования, его трепетная душа, в которой неугасимо горит жажда новых форм, идей, деяний и мучительное стремление вскрыть тайны природы, найти смысл бытия.

 

Будучи порабощен властью государства, он остается внутренне свободен – именно силою этой свободы духа он разрушает изжитые формы жизни и создает новые. Человек деяния, он создал для себя жизнь мучительно напряженную, порочную, но – прекрасную своей полнотой...

 

* * *

 

Был в России некто Иван Болотников, человек оригинальной судьбы: ребенком он попал в плен к татарам во время одного из их набегов на окраинные города Московского царства, юношей был продан в рабство туркам – работал на турецких галерах, его выкупили из рабства венецианцы и, прожив некоторое время в аристократической Республике Дожей, он возвратился в Россию. Это было в 1606 году; московские бояре только что затравили талантливого царя Бориса Годунова и убили умного смельчака, загадочного юношу, который, приняв имя Дмитрия, сына Ивана Грозного, занял Московский престол и, пытаясь перебороть азиатские нравы московитян, говорил в лицо им:

 

«Вы считаете себя самым праведным народом в мире, а вы – развратны, злобны, мало любите ближнего и не расположены делать добро».

 

Его убили, был выбран в цари хитрый, двоедушный Шуйский, князь Василий, явился второй самозванец, тоже выдававший себя за сына Грозного, и вот в России началась кровавая трагедия политического распада, известная в истории под именем «Смуты». Иван Болотников пристал ко второму самозванцу, получил от него право команды небольшим отрядом сторонников самозванца и пошел с ними на Москву, проповедуя холопам и крестьянам:

 

«Бейте бояр, берите их жен и все достояние их. Бейте торговых и богатых людей, делите между собой их имущество».

 

Эта соблазнительная программа примитивного коммунизма привлекла к Болотникову десятки тысяч холопов, крестьян и бродяг, они неоднократно били войска царя Василия, вооруженные и организованные лучше их; они осадили Москву и с великим трудом были отброшены от нее войском бояр и торговых людей. В конце концов, этот первый мощный бунт крестьян был залит потоками крови, Болотникова взяли в плен, выкололи ему глаза и утопили его.

 

Имя Болотникова не сохранилось в памяти крестьянства, его жизнь и деятельность не оставила по себе ни песен, ни легенд. И вообще в устном творчестве русского крестьянства нет ни слова о десятилетней эпохе – 1602-1613 гг. – кровавой смуты, о которой историк говорит, как о «школе своевольства, безначалия, политического неразумия, двоедушия, обмана, легкомыслия и мелкого эгоизма, неспособного оценить общих нужд». Но все это не оставило никаких следов ни в бытие, ни в памяти русского крестьянства.

 

В легендах Италии сохранилась память о фра Дольчино, чехи помнят Яна Жижку, так же. Как крестьяне Германии Томаса Мюнцера, Флориана Гейера, а французы – героев и мучеников «Жакерии», и англичане имя Уота Тайлера – обо всех этих людях в народе остались песни, легенды, рассказы. Русское крестьянство не знает своих героев, вождей, фанатиков любви, справедливости, мести.

 

* * *

 

Жестокость – вот что всю жизнь изумляло и мучило меня. В чем, где корни человеческой жестокости? Я много думал над этим и – ничего не понял, не понимаю.

 

Давно когда-то я прочитал книгу под зловещим заглавием: «Прогресс как эволюция жестокости». Автор, искусно подобрав факты, доказывал, что с развитием прогресса люди все более сладострастно мучают друг друга и физически, и духовно. Я читал эту книгу с гневом, не верил ей и скоро забыл ее парадоксы.

 

Но теперь, после ужасающего безумия европейской войны и кровавых событий революции – теперь эти едкие парадоксы все чаще вспоминаются мне. Но – я должен заметить, что в русской жестокости эволюции, кажется, нет, формы ее, как будто, не изменяются.

 

Летописец начала XVII века рассказывает, что в его время так мучили: «насыпали в рот пороху и зажигали его, а иным набивали порох снизу, женщинам прорезывали груди и, продев в раны веревки, вешали на этих веревках».

 

В 18 и 19 годах то же самое делали на Дону и на Урале: вставив человеку – снизу – динамитный патрон, взрывали его...

 

Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников – любимое чтение грамотеев в глухих деревнях.

 

Если бы факты жестокости являлись выражением извращенной психологии единиц,– о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека.

 

В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда – вниз головой – пленных красноармейцев, оставляя ноги их – до колен на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнется позднее других.

 

Забайкальские казаки учили рубке молодежь свою на пленных.

 

В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землей и наблюдали, как эти – нарочито неправильно распятые люди – мучаются.

 

Кто более жесток: белые или красные? Вероятно – одинаково, ведь и те, и другие – русские. Впрочем, на вопрос о степенях жестокости весьма определенно отвечает история: наиболее жесток – наиболее активный...

 

* * *

 

Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких вот пословиц-советов:

 

«Бей жену обухом, припади да понюхай – дышит? – морочит, еще хочет». «Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут», «На бабу да на скотину суда нет». «Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее»...

 

Вообще в России очень любят бить, все равно – кого. «Народная мудрость» считает битого человека весьма ценным: «За битого двух небитых дают, да и то не берут».

 

Есть даже поговорки, которые считают драку необходимым условием полноты жизни.

 

«Эх, жить весело, да – бить некого».

 

Я спрашивал активных участников гражданской войны: не чувствуют ли они некоторой неловкости, убивая друг друга?

 

Нет, не чувствуют.

 

«У него – ружье, у меня – ружье, значит – мы равные, ничего, побьем друг друга – земля освободится».

 

Однажды я получил на этот вопрос ответ крайне оригинальный, мне дал его солдат европейской войны, ныне он командует значительным отрядом красной армии.

 

– Внутренняя война– это ничего! А вот против чужих – трудное дело для души. Я вам, товарищ, прямо скажу: русского бить легче. Народу у нас много, хозяйство у нас плохое; ну, сожгут деревню – чего она стоит! Она и сама сгорела бы в свой срок. И, вообще, это наше внутреннее дело, вроде маневров, для науки, так сказать. А вот когда я в начале той войны попал в Пруссию – Боже, до чего жалко было мне тамошний народ, деревни ихние, города и вообще хозяйство! Какое величественное хозяйство разоряли мы по неизвестной причине! Тошнота!.. Когда меня ранили, так я почти рад был – до того тяжело смотреть на безобразие жизни... Это говорит человек, по-своему гуманный, он хорошо относится к своим солдатам, они, видимо, уважают и даже любят его, и он любит свое военное дело.

 

Я попробовал рассказать ему кое-что о России, о ее значении в мире – он слушал меня задумчиво, покуривая папиросу, потом глаза у него стали скучные, вздохнув, он сказал:

 

– Да, конечно, держава была специальная, даже вовсе необыкновенная, ну, а теперь, по-моему, окончательно впала в негодяйство!

 

Мне кажется, что война создала немало людей, подобных ему, и что начальники бесчисленных – и бессмысленных – банд люди этой психологии.

 

* * *

 

Говоря о жестокости, трудно забыть о характере еврейских погромов в России. Тот факт, что погромы евреев разрешались имевшими власть злыми идиотами – никого и ничего не оправдывает. Разрешая бить и грабить евреев, идиоты не внушали сотням погромщиков: отрезайте еврейкам груди, бейте их детей, вбивайте гвозди в черепа евреев – все эти кровавые мерзости надо рассматривать, как «проявление личной инициативы масс».

 

Но где же – наконец – тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература XIX века?

 

В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и – не нашел его. Я встретил там сурового реалиста и хитреца, который – когда это выгодно ему – прекрасно умеет показать себя простаком. По природе своей он не глуп и сам хорошо знает это... Люди – особенно люди города – очень мешают ему жить, он считает их лишними на земле, буквально удобренной потом и кровью его, на земле, которую он мистически любит, непоколебимо верит и чувствует, что с этой землей он крепко спаян плотью своей, что она его кровная собственность, разбойнически отнятая у него. Он задолго раньше лорда Байрона знал, что «пот крестьянина стоит усадьбы помещика». Литература народолюбцев служила целям политической агитации и поэтому идеализировала мужика. Но уже в конце XIX столетия отношение литературы к деревне и крестьянину начало решительно изменяться, стало менее жалостливым и более правдивым. Начало новому взгляду на крестьянство положил Антон Чехов рассказами «В овраге» и «Мужики»...

 

* * *

 

Существует мнение, что русский крестьянин как-то особенно глубоко религиозен. Я никогда не чувствовал этого, хотя, кажется, достаточно внимательно наблюдал духовную жизнь народа. Я думаю, что человек безграмотный и не привыкший мыслить, не может быть истинным теистом или атеистом и что путь к твердой, глубокой вере лежит через пустыню неверия. (...) Беседуя с верующими крестьянами, присматриваясь к жизни различных сект, я видел прежде всего органическое, слепое недоверие к поискам мысли, к ее работе, наблюдал умонастроение, которое следует назвать скептицизмом невежества.

 

В стремлении сектантов обособиться, отойти в сторону от государственной церковной организации мною всегда чувствовалось отрицательное отношение не только к обрядам и – всего меньше – к догматам, а вообще к строю государственной и городской жизни. В этом отрицании я не мог уловить какой-либо оригинальной идеи, признаков творческой мысли, искания новых путей духа...

 

Мне кажется, что революция вполне определенно доказала ошибочность убеждения в глубокой религиозности крестьянства в России...

 

Когда провинциальные советы вскрывали «нетленные», высоко чтимые народом мощи – народ отнесся и к этим актам совершенно равнодушно, с молчаливым, тупым любопытством. Вскрытия мощей производились крайне бестактно и часто в очень грубых формах – с активным участием инородцев, иноверцев, с грубым издевательством над чувствами верующих в святость и чудотворную силу мощей. Но – и это не возбудило протестов со стороны людей, которые еще вчера преклонялись перед гробницами «чудотворцев»...

 

– Это хорошо сделано – одним обманом меньше.– Но затем у них являются такие мысли – я воспроизвожу их буквально, как они записаны мною.

 

– Теперь, когда монастырские фокусы открыты,– докторов надо пощупать и разных ученых – их дела открыть народу.

 

Нужно было долго убеждать моего собеседника, чтобы он объяснил смысл своих слов. Несколько смущаясь, он сказал:

 

– Конечно, вы не верите в это... А говорят, что теперь можно отравить ветер ядом и – конец всему живущему, и человеку, и скоту. Теперь – все озлобились, жалости ни в ком нет... Другой крестьянин, член уездного совета, называющий себя коммунистом, еще более углубил эту тревожную мысль.

 

– Нам никаких чудес не надо. Мы желаем жить при ясном свете, без опасений, без страха. А чудес затеяно – много. Решили провести электрический свет по деревням, говорят: пожаров меньше будет. Это – хорошо, дай Бог! Только, как бы ошибок не сделали, повернут какой-нибудь винтик не в ту сторону и – вся деревня вспыхнула огнем. Видите, чего опасно? К этому скажу: городской народ – хитер, а деревня дура, обмануть ее легко. А тут – затеяно большое дело. Солдаты сказывали, что на войне электрическим светом целые полки убивали. Я постарался рассеять страхи Калибана – и услышал от него разумные слова:

 

– Один все знает, а другой – ничего; в этом и начало всякого горя. Как я могу верить, ежели ничего не знаю?

 

Жалобы деревни на свою темноту раздаются все чаще, звучат все более тревожно. Сибиряк, энергичный парень, организатор партизанского отряда в тылу Колчака, угрюмо говорит:

 

– Не готов наш народ для событий. Шатается туда и сюда, слеп разумом. Разбили мы отряд колчаковцев, три пулемета отняли, пушечку, обозишко небольшой, людей перебили с полсотни у них, сами потеряли семьдесят одного, сидим, отдыхаем, вдруг ребята мои спрашивают меня: а что, не у Колчака ли правда-то? Не против ли себя идем?* [ В Сибири, в Кустанае, отряд крестьян-партизан переходил от большевиков к Колчаку и обратно двадцать один раз.] Да и сам я иной день как баран живу – ничего не понимаю. Распря везде! Мне доктор один в Томске – хороший человек – говорил про вас, что вы еще с девятьсот пятого года японцам служите за большие деньги. А один пленный, колчаковский солдат из матросов, раненный, доказывал нам, что Ленин немцам на руку играет. Документы у него были, и доказано в них, что имел Ленин переписку о деньгах с немецкими генералами. Я велел солдата расстрелять, чтобы он народ не смущал,– а все-таки долго на душе неспокойно было. Ничего толком не знаешь – кому верить? Все против всех. И себе верить боязно.

 

Не мало бесед вел я с крестьянами на разные темы, и в общем они вызвали у меня тяжелое впечатление: люди много видят, но – до отчаяния мало понимают. В частности, беседы о мощах показали мне, что вскрытый обман церкви усилил подозрительное и недоверчивое отношение деревни к городу. Не к духовенству, не к власти, а именно к городу как сложной организации хитрых людей, которые живут трудом и хлебом деревни, делают множество бесполезных крестьянину вещей, всячески стремятся обмануть его и ловко обманывают.

 

Работая в комиссии по ликвидации безграмотности, я беседовал однажды с группой подгородних петербургских крестьян на тему об успехах науки и техники,

 

– Так,– сказал один слушатель, бородатый красавец,– по воздуху галками научились летать, под водой щуками плаваем, а на земле жить не умеем. Сначала-то на земле надо бы твердо устроиться, а на воздух – после. И денег бы не тратить на эти забавки!

 

Другой сердито добавил:

 

– Пользы нам от фокусов этих нет, а – расход большой и людьми, и деньгами. Мне подковы надо, топор, у меня гвоздей нет, а вы тут на улицах памятники ставите – баловство это!

 

– Ребятишек одеть не во что, а у вас везде флаги болтаются...

 

И в заключение, после длительной, жестокой критики городских «забавок», бородатый мужик сказал, вздыхая:

 

– Если бы революцию мы сами делали – давно бы на земле тихо стало и порядок был бы...

 

Иногда отношение к горожанам выражается в такой простой, но радикальной форме:

 

– Срезать надо с земли всех образованных, тогда нам, дуракам, легко жить будет, а то – замаяли вы нас!

 

В 1919 году милейший деревенский житель покойно разул, раздел и вообще обобрал горожанина, выманивая у него на хлеб и картофель все, что нужно и не нужно деревне.

 

Не хочется говорить о грубо насмешливом, мстительном издевательстве, которым деревня встречала голодных людей города...

 

Один инженер, возмущенный отношением крестьян к группе городских жителей, которые приплелись в деревню под осенним дождем и долго не могли найти места, где бы обсушиться и отдохнуть, – инженер, работавший в этой деревне на торфу, сказал крестьянам речь о заслугах интеллигенции в истории политического освобождения народа. Он получил из уст русоволосого, голубоглазого славянина сухой ответ:

 

– Читали мы, что действительно ваши довольно пострадали за политику, только ведь это вами же и писано. И ведь вы по своей воле на революцию шли, а не по найму от нас – значит, мы за горе ваше не отвечаем – за все Бог с вами рассчитается...

 

Я не привел бы этих слов, если бы не считал их типичными – в различных сочетаниях я лично слыхал их десятки раз.

 

Но необходимо отметить, что унижение хитроумного горожанина перед деревней имело для нее очень серьезное и поучительное значение: деревня хорошо поняла зависимость города от нее, до этого момента она чувствовала только свою зависимость от города.

 

* * *

 

В России – небывалый, ужасающий голод, он убивает десятки тысяч людей, убьет миллионы. Эта драма возбуждает сострадание даже у людей, относящихся враждебно к России, стране, где, по словам одной американки, «всегда холера или революция». Как относится к этой драме русский, сравнительно пока еще сытый, крестьянин?

 

– «Не плачут в Рязани о Псковском неурожае», – отвечает он на этот вопрос старинной пословицей.

 

– «Люди мрут – нам дороги трут», – сказал мне старик новгородец, а его сын, красавец, курсант военной школы, развил мысль отца так:

 

– Несчастье – большое, и народу вымрет много. Но – кто вымрет? Слабые, трепанные жизнью; тем, кто жив останется, в пять раз легче будет.

 

Вот голос подлинного русского крестьянина, которому принадлежит будущее. Человек этого типа рассуждает спокойно и весьма цинично, он чувствует свою силу, свое значение...

 

– Мужик как лес: его и жгут, и рубят, а он самосевом растет да растет,– говорил мне крестьянин, приехавший в сентябре из Воронежа в Москву за книгами по вопросам сельского хозяйства.– У нас не заметно, чтоб война убавила народу. А теперь вот, говорят, миллионы вымрут,– конечно, заметно станет. Ты считай хоть по две десятины на покойника – сколько освободится земли? То-то. Тогда мы такую работу покажем – весь свет ахнет. Мужик работать умеет, только дай ему – на чем. Он забастовок не устраивает – этого земля не позволяет ему!..

 

Очень любопытную систему областного хозяйства развивал передо мной один рязанец:

 

– Нам, друг, больших фабрик не надо, от них только бунты и всякий разврат. Мы бы так устроились: сукновальню, человек на сто рабочих, кожевню – тоже не большую, и так все бы маленькие фабрики, да подальше одна от другой, чтобы рабочие-то не скоплялись в одном месте, и так бы потихоньку, всю губернию обстроить небольшими заводиками, а другая губерния – тоже так. У каждой – все свое, никто ни в чем не нуждается. И рабочему сытно жить и всем – спокойно. Рабочий – он жадный, ему все подай, что он видит, а мужик – малым доволен...

 

– Многие ли думают так? – спросил я...

 

– Думают некоторые, кто поумнее.

 

– Рабочих-то не любите?

 

– Зачем? Я только говорю, что беспокойный это народ, когда в большом скоплении он. Разбивать их надо на малые артели, там сотня, тут сотня... А отношение крестьян к коммунистам – выражено, по моему мнению, всего искреннее и точнее в совете, данном односельчанами моему знакомому крестьянину, талантливому поэту:

 

– Ты, Иван, смотри, в коммуну не поступай, а то мы у тебя и отца и брата зарежем, да – кроме того – и соседей обоих тоже.

 

– Соседей-то за что?

 

– Дух ваш искоренять надо.

 

* * *

 

Какие же выводы делаю я?

 

Прежде всего: не следует принимать ненависть к подлости и глупости за недостаток дружеского внимания к человеку, хотя подлость и глупость не существуют вне человека. Я очертил – так, как я ее понимаю, среду, в которой разыгралась и разыгрывается трагедия русской революции. Это – среда полудиких людей.

 

Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа. Когда в «зверстве» обвиняют вождей революции – группу наиболее активной интеллигенции – я рассматриваю эти обвинения как ложь и клевету, неизбежные в борьбе политических партий, или – у людей честных – как добросовестное заблуждение...

 

Не отрицаю, что политики наиболее грешные люди из всех окаянных грешников земли, но – это потому, что характер деятельности неуклонно обязывает их руководствоваться иезуитским принципом «цель оправдывает средство».

 

Но люди искренно любящие и фанатики идеи нередко сознательно искажают душу свою ради блага других. Это особенно приложимо к большинству русской активной интеллигенции – она всегда подчиняла вопрос качества жизни интересам и потребностям количества первобытных людей. Тех, кто взял на себя каторжную, Геркулесову работу очистки Авгиевых конюшен русской жизни, я не могу считать «мучителями народа», с моей точки зрения они – скорее жертвы...

 

Теперь можно с уверенностью сказать, что ценою гибели интеллигенции и рабочего класса русское крестьянство ожило.

 

Да, это стоило мужику дорого, и он еще не все заплатил, трагедия не кончена. Но революция, совершенная ничтожной – количественно – группой интеллигенции, во главе нескольких тысяч воспитанных ею рабочих, эта революция стальным плугом взбороздила всю массу народа так глубоко, что крестьянство уже едва ли может возвратиться к старым, в прах и навсегда разбитым формам жизни; как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те; почти страшные люди, о которых говорилось выше, и место их займет новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей. На мой взгляд, это будет не очень «милый и симпатичный русский народ», но это будет – наконец – деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям.

 

Он не скоро задумается над теорией Эйнштейна и научится понимать значение Шекспира или Леонардо да Винчи, но, вероятно, он даст денег на опыты Штейнаха и, несомненно, очень скоро усвоит значение электрификации, ценность ученого агронома, полезность трактора, необходимость иметь в каждом селе хорошего доктора и пользу шоссе.

 

У него разовьется хорошая историческая память и, памятуя свое недавнее мучительное прошлое, он – на первой поре строительства новой жизни – станет относиться довольно недоверчиво, если не прямо враждебно, к интеллигенту и рабочему, возбудителям различных беспорядков и мятежей.

 

И город, неугасимый костер требовательной, все исследующей мысли, источник раздражающих, не всегда понятных явлений и событий, не скоро заслужит справедливую оценку со стороны этого человека, не скоро будет понят им как мастерская, где непрерывно вырабатываются новые идеи, машины, вещи, назначение которых – облегчить и украсить жизнь народа.

 

Вот схема моих впечатлений и мыслей о русском народе.

 

сильмарильон

Вложение: 3578186_john_ronald_ruel_tolkien.doc

Джеймс Хэрриот. И все они - создания природы

   - О-о-х, о-о-о!
   Надрывные рыдания в трубке мигом прогнали мой сон. Был час
ночи, и, когда меня разбудило назойливое бренчание телефона, я
ожидал услышать хриплый голос какого-нибудь фермера, чья коро-
ва никак не могла растелиться.
   - Кто это? - спросил я с легким испугом. Что случилось?
   Ответом мне было горькое всхлипывание, а затем мужской
голос произнес между двумя рыданиями;
   - Хамфри Кобб говорит. Ради всего святого, поскорей приез-
жайте. Мертл, по-моему, умирает!
   - Мертл?
   - Ну, да. Собачка моя! До чего же ей плохо, о-о-о-х, о-хо-о!
   - Но что с ней?
   - Пыхтит, хрипит. По-моему, вот-вот дух испустит. Приез-
жайте побыстрее.
   - Где вы живете?
   - Седр-Хаус. В конце Хилл-стрит.
   - Знаю. Сейчас буду у вас.
   - Вот спасибо! Мертл долго не протянет. Поторопитесь, а?
   Я спрыгнул с кровати, схватил плисовые рабочие брюки со
спинки стула у стены, в спешке сунул обе ноги в одну штанину
и растянулся во всю длину на полу.
   Хелен привыкла к ночным звонкам и обычно тут же снова за-
сыпала. Тем более что я одевался, не зажигая света, чтобы ее не
тревожить. Мне хватало ночника, который всю ночь горел на
лестничной площадке ради Джимми, тогда совсем маленького.
   Однако на этот раз система не сработала, и грохот моего па-
дения заставил Хелен привскочить на постели.
   - Джим, что это? Что с тобой?
   Я кое-как поднялся с пола.
   - Ничего, Хелен. Просто я споткнулся, - сказал я, сдерги-
вая со стула рубашку.
   - Но что за спешка?
   - Абсолютно неотложный случай. Мне надо торопиться.
   - Я понимаю, Джим, но ты же сам себя задерживаешь. Со-
бирайся спокойнее.
   Разумеется, она была совершенно права. Я всегда завидовал
тем моим коллегам, которые сохраняют невозмутимость даже в
крайне критических обстоятельствах. Но сам я из другого теста.
   Я скатился по лестнице и галопом промчался через темный сад
в гараж. Ехать мне было меньше мили, и времени на обдумыва-
ние симптомов не оставалось, но я уже не сомневался, что столь
резкое нарушение дыхания указывало на сердечный приступ или
внезапную аллергическую реакцию.
   Не успел я позвонить, как на крыльце вспыхнул свет и передо
мной возник Хамфри Кобб, невысокий толстячок лет шестидесяти.
Сияющая лысина еще больше придавала ему комическое сходство
с огромным яйцом.
   - Мистер Хэрриот! Входите же, входите! - произнес он пре-
рывающимся голосом, а по его щекам струились слезы. - Я так
вам благодарен, что вы среди ночи встали, чтобы помочь моей
бедненькей Мертл.
   С каждым его словом мне в нос ударял такой крепкий запах
виски, что у меня закружилась голова, а когда он повел меня
по коридору, я заметил, что походка у него не слишком твер-
дая.
   Моя пациентка лежала в корзинке возле новой электрической
плиты в отлично оборудованной кухне. Так она же бигль, как мой
Сэм! И я опустился на колено с самой горячей симпатией. Пасть
Мертл была полуоткрыта, язык свисал наружу, но никаких приз-
наков агонии я не обнаружил. А когда погладил ее по голове,
хвост весело застучал по подстилке.
   И тотчас у меня в ушах зазвенело от пронзительного вопля:
   - Так что с ней, мистер Хэрриот? Сердце, да? О, Мертл,
Мертл!
   - Знаете, мистер Кобб, - сказал я. - По-моему, она вовсе не
так уж плоха. Не надо волноваться. Просто разрешите мне ее
осмотреть.
   Я прижал стетоскоп к ребрам и услышал ровное биение на
редкость здорового сердца. Температура оказалась нормальной,
но когда я начал ощупывать живот, мистер Кобб не выдержал:
   - Это все моя вина! - простонал он. - Я совсем забросил
бедную собачку.
   - Простите, я не понял?
   - Так я же весь день проболтался на скачках в Каттерике,
ставил на лошадей, пьянствовал, а про несчастное животное и
думать забыл!
   - И она все время была тут одна взаперти?
   - Да что вы! Жена за ней присматривала.
   - Так, наверное, она и покормила Мертл и погулять в сад
выпускала? - предположил я, совсем сбитый с толку.
   - Ну и что? - Он заломил руки. - Только я-то ведь не дол-
жен был ее бросать. Она же меня так любит!
   Я почувствовал, что одна щека у меня начинает подозрительно
гореть, и тотчас пришла разгадка.
   - Вы поставили корзинку слишком близко к плите, и пыхтит
она, потому что ей жарко.
   Он бросил на меня недоверчивый взгляд.
   - Мы ее корзинку сюда поставили только нынче. Полы пере-
стилали.
   - Вот именно, - сказал я. - Поставьте корзинку на прежнее
место, и все будет в полном порядке.
   - Это как же, мистер Хэрриот? - Его губы снова задро-
жали. - Наверняка другая причина есть. Она же страдает! Вы ей
в глаза поглядите!
   Я поглядел. У Мертл были типичные глаза ее породы - боль-
шие, темные, и она умела ими пользоваться. Многие считают, что
пальма первенства по части задушевной грусти во взоре принад-
лежит спаниелям, но лично я считаю, что тут они биглям и в под-
метки не годятся. А Мертл, как видно, была чемпионкой.
   - Это пусть вас не тревожит, мистер Кобб, - ответил я.
Уверяю вас, все будет в порядке.
   Но его лицо не посветлело.
   - Вы что же, совсем ее не полечите?
   И я оказался перед одной из критических дилемм ветеринар-
ной практики. Владельцы наших пациентов чувствуют себя обма-
нутыми, если мы не "полечим" животное. А мистер Кобб нуждал-
ся в лечении куда больше своей любимицы. Тем не менее я не
собирался тыкать в Мертл иглой только ради его спокойствия,
а потому извлек из чемоданчика витаминную таблетку и затолк-
нул ее собачке в глотку.
   - Ну, вот, - объявил я. - Думаю, это пойдет ей на пользу.
А про себя решил, что не такой уж я и шарлатан: вреда от вита-
минов ей во всяком случае не будет.
   Мистер Кобб приободрился.
   - Расчудесно! Очень вы меня успокоили. - Он проследовал
впереди меня в роскошно обставленную гостиную и зигзагами на-
правился к домашнему бару. - Выпьете на дорожку?
   - Нет, спасибо, - ответил я. - Лучше не стоит.
   - Ну, а я капелюшечку выпью. Надо нервишки в порядок
привести, а то уж очень я расстроился. Он плеснул в стопку
порядочную порцию виски и кивнул мне на кресло.
   У меня перед глазами маячила постель, но все таки я сел и
смотрел, как он прихлебывает свое виски. Мало-помалу я узнал,
что он букмекер, но удалился от дел и месяц назад переехал в
Дарроуби из Уэст-Райдинга. Только скачки у него все равно в
крови, и он посещает на севере Англии их все, но только уже как
зритель.
   - Всегда такси беру и денек провожу преотлично! Мистер
Кобб весь просиял при воспоминании об этих отличных деньках.
Но тут же его щеки затряслись, и лицо вновь приняло страдаль-
ческое выражение.
   - Только вот собачку мою бросаю. Дома ее оставляю.
   - Ерунда! - сказал я. - Ведь я вас часто вижу на лугах.
Вы же с ней много гуляете?
   - Ну, да. Каждый день и подолгу.
   - Следовательно, живется ей очень хорошо. И выбросите из
головы эти глупости.
   Он оснял меня улыбкой и плеснул в стопку новую порцию
виски, пальца на три.
   - А вы славный парень! Дайте-ка, я вам все-таки налью одну
на дорожку.
   - Ну, хорошо. Только поменьше.
   Пока ми пили, он совсем разомлел и смотрел на меня уже по-
чти с обожанием.
   - Джеймс Хэрриот, - произнес он заплетающимся язы-
ком. - Джим, значит?
   - Ну-у, да.
   - Так я вас буду звать Джимом, а вы зовите меня Хамфри.
   - Ладно, Хамфри, - сказал я и допил свою стопку. - А те-
перь мне пора.
   Проводив меня на крыльцо, он положил руку мне на плечо,
и лицо его вновь посерьезнело.
   - Спасите тебе, Джим. Мертл ведь очень худо было, так я
тебе ну так благодарен, что и сказать нельзя.
   Только развернув машину, я сообразил, что не сумел его пере-
убедить, и он по-прежнему считает, будто собачка была на грани
смерти и я спас ей жизнь. Визит был странноватый, желудок у
меня горел от виски, проглоченного в третьем часу ночи, но я ре-
шил, что Хамфрн Кобб очень забавный человечек. И он мне пон-
равился.
   После этой ночи я часто встречался с ним в лугах, где он про-
гуливал свою собачку. Его почти сферическая фигура, казалось,
подпрыгивала на траве, точно мячик, но держался он всегда спо-
койно и рассудительно, хотя и не переставал благодарить меня за
то, что я вырвал его собачку иа лап смерти.
   Затем - бац! Все началось сначала. Телефон зазвонил в пер-
вом часу ночи, и в ухо мне ударили отчаянные рыдания даже
прежде, чем я успел толком взять трубку.
   - О-о-ох. О-о-ох! Джим, Джим, Мертл совсем худо. Ты
приедешь?
   - А... А что с ней на этот раз?
   - Дергается.
   - Дергается?
   - Ну да. Смотреть страшно Джим, давай приезжай, а? Не то
я не выдержу. Сил никаких нет ждать. Чума у нее, не иначе.
И он разрыдался.
   В голове у меня гудело.
   - Чумы у нее быть не может, Хамфри. Так сразу чумой не
заболевают.
   - Ну, прошу тебя, Джим, - продолжал он, словно не слы-
ша. - Будь другом, приезжай, посмотри Мертл.
   - Ну, хорошо, - сказал я устало. - Через несколько минут
буду.
   - Ты настоящий друг, Джим, настоящий... - Голос смолк,
потому что я повесил трубку.
   Одевался я в обычном темпе, не паникуя, как прежде. Видимо,
что-то в том же роде. Но почему снова за полночь? По пути в Седр-
Хаус я уже не сомневался, что тревога опять окажется ложной.
И все-таки, как знать?
   На крыльце меня опять обдала невидимая волна алкогольных
паров. По пути в кухню Хамфри, стеная и причитая, раза два по-
висал на мне, чтобы удержаться на ногах. Он указал пальцем на
корзину в углу.
   - Она там, - объявил он, утирая глаза. - Я только вернулся
из Рипона - и на тебе!
   - Со скачек, э?
   - Угу. На лошадей ставил, виски пил, а бедная моя собачка
тут без меня помирала. Последняя я тварь, Джим, самая по-
следняя!
   - Чушь, Хамфри. Я вам уже говорил. От того, что вы на день
уедете, ей никакого вреда быть не может. Потом вы сказали, что
она дергается, но я что-то не замечаю...
   - Ага, она сейчас не дергается. А вот когда я только вошел,
задняя нога у нее ну просто ходуном ходуна. Вот так. - И он
подергал кистью.
   Я беззвучно застонал.
   - Может быть, она просто чесалась или муху отгоняла.
   - Ну уж нет. Ей же больно. Да ты только погляди на ее гла-
зищи.
   Я его вполне понимал. Глаза Мертл были двумя озерами глу-
боких чувств, и в них без труда читался кроткий упрек.
   Стиснув зубы, я ее осмотрел, заранее зная, что не найду ни-
чего ненормального. Но втолковать это толстячку мне не удалось
   - Ну, дай ей еще одну чудотворную таблеточку, - взмолился
он. - В тот раз ей мигом полегчало.
   Спорить с ним у меня не было сил, и Мертл снова навитами-
нилась.
   С огромным облегчением Хамфри неверным шагом направился
в гостиную к заветной бутылке.
   - После таких переживаний не грех немножно взбод-
риться, - сказал он. - Выпей рюмочку, Джим, не артачься, а?
   Следующие несколько месяцев эта сцена повторялась вновь
и вновь - всегда после скачек и всегда между полуночью и ча-
сом. У меня было достаточно возможностей проанализировать
ситуацию, и вывод просто напрашивался.
   Большую часть времени Хамфри оставался в меру заботливым
владельцем собаки, но под влиянием алкоголя привязанность к
Мертл преображалась в сентиментальное обожание и ощущение
вины перед ней. Я покорно приезжал по его вызовам, понимая,
как его потрясет мой отказ. Лечил я Хамфри, а не Мертл.
   Меня забавляло упрямство, с каким он отмахивался от любых
моих уверений, что приезжал я совершенно зря. Он был глубоко
убежден, что его любимица осталась в живых только благодаря
волшебной таблетке.
   Нет-нет, я вовсе не отвергаю возможность, что Мертл действи-
тельно обращала на него свои томные очи с горьким упреком.
Собаки вполне способны чувствовать и выражать неодобрение.
Моего Сэма я брал с собой почти повсюду, но если иногда остав-
лял его дома, чтобы свозить Хелен в кино, он забирался под кро-
вать, долго там дулся, а вылезши, еще час старательно нас не
замечал.
   Меня пробил холодный пот, когда Хамфри сообщил мне о сво-
ем решении повязать Мертл. Ее беременность не сулила мне ни-
чего хорошего.
   Так оно и вышло. Толстячок то и дело впадал в пьяненькую
панику, всякий раз совершенно без причин и на протяжении де-
вяти недель через правильные промежутки времени обнаруживал
у Мертл то одни, то другие, но всегда воображаемые симптомы.
   Наконец, к огромному моему облегчению, Мертл произвела
на свет пятерых здоровых щенков. Ну уж теперь-то я передохну!
По правде говоря, я по горло был сыт полуночными звонками
Хамфри. Я всегда считал себя обязанным ехать, когда мне звони-
ли ночью, однако Хамфри довел меня до белого каления. Прин-
ципы принципами, но я чувствовал, что в одну прекрасную ночь
я ему все выскажу.
   Кризис наступил недели две спустя. День у меня выдался жут-
кий. Выпадение матки у коровы в пять утра, потом бесконечная
тряска по дорогам туда-сюда практически без завтрака и обеда,
а на сон грядущий - схватка с министерскими анкетами. (Я силь-
но подозревал, что безбожно напутал в графах.)
   От своей бюрократической бездарности я всегда приходил в
бессильную ярость, и когда наконец заполз под одеяло, перед
моими глазами продолжали кружить эти пыточные анкеты, так
что сон ко мне пришел только глубокой ночью.
   Я знаю, что это глупо, но во мне живет суеверное чувство,
будто судьба злорадно выжидает, когда мне особенно захочется
выспаться, и тут она, похихикивая, подстраивает очередной вы-
зов. А потому, когда у меня над ухом взорвался телефонный
звонок, принял я его как должное, апатично протянул руку к
трубке и увидел, что стрелки на светящемся циферблате будиль-
ника показывают четверть второго.
   - Алло! - пробурчал я.
   - О-о... о-о... о-о-о-х! - Знакомое, знакомое вступление!
   Я скрипнул зубами. Только об этом я сейчас и мечтал!
   - Хамфри! Ну, что на сей раз?
   - Ох, Джим, Мертл и вправду помирает. Я всем нутром чую.
Приезжай побыстрее, а?
   - Помирает? - Я хрипло перевел дух. - Это почему же?
   - Ну... вытянулась на боку и вся дрожит.
   - Еще что-нибудь?
   - Ага. Хозяйка говорила, что Мертл, когда она ее в сад вы-
пустила, какая-то тревожная была, и ноги у нее словно бы не
гнулись. Я ведь только-только из Редкара вернулся, понимаешь?
   - Так вы на скачках были, э?
   - Это точно. А свой собачку бросил. Скотина я последняя!
   Я закрыл глаза. И когда только Хамфри надоест придумывать
симптомы! Ну что на этот раз? Дрожит, тревожится, ноги не
гнутся. А раньше - пыхтела, дергадась головой трясла, уши
мелко дрожали, - что он в следующий раз углядит?
   Но хорошенького понемножку.
   - Вот что, Хамфри, - сказал я. Ничего у вашей собаки нет.
Сколько раз мне вам повторять.
   - Ох, Джим, милый, поторопись! О-о-о! О-о-о-х!
   - Я не приеду, Хамфри.
   - Да ты что? Ей же все хуже становится, понимаешь?
   - Я говорю совершенно серьезно. Это просто напрасная тра-
та моего времени и ваших денег. А потому ложитесь-ка спать.
И за Мертл не тревожьтесь.
   Стараясь устроиться поудобнее под одеялом, я подумал, что
отказываться поехать на вызов - дело очень нелегкое. Конечно,
мне было бы проще встать и принять участие в еще одном спек-
такле в Седр-Хаусе, чем впервые в жизни сказать "нет", но так
продолжаться не могло. Надо же когда-нибудь и твердость про-
явить.
   Терзаемый раскаянием, я кое-как задремал, но, к счастью, под-
сознание продолжает работать и во сне, потому что я вдруг про-
снулся. Будильник показывал половину третьего.
   - Господи! - вскрикнул я, глядя в темный потолок.
У Мертл же эклампсия *
   Я слетел с кровати и начал торопливо одеваться. Видимо, я
нашумел, потому что Хелен спросила сонным голосом:
   - Что такое? Что случилось?
   - Хамфри Кобб, - просипел я, завязывая шнурок.
   - Хамфри... Но ты же говорил, что к нему торопиться не-
зачем...
   - Только не сейчас. Его собака умирает! Я злобно посмот-
рел на будильник. Может быть, вообще уже поздно. - Маши-
нально взяв галстук, я швырнул его в стену. - Уж без тебя я
обойдусь, черт побери! И пулей вылетел на лестницу.
   Через бесконечный сад - и в машину, а в голове разверты-
валась стройная история болезни, которой снабдил меня Хамфри.
Маленькая сука кормит пятерых щенят, тревожность, скованая
походка, а теперь вытянутая поза и дрожь... Классическая после-
родовая эклампсия. Без лечения - быстрый летальный исход.
А после его звонка прошло почти полтора часа. От этой мысли
у меня сжалось сердце.
   Хамфри так и не лег. Видимо, он утешался в обществе бутыл-
ки, потому что еле держался на ногах.

    * Поздний токсикоз беременных, выражающийся в судорогах
мышц всего тела и потере сознания. Опасен для жизни матери и
плода. Эклампсия возможна и после родов. Прим. ред.

   - Приехал, значит, Джим, милок, - бормотал он, моргая.
   - Да. Как она?
   - Никак...
   Сжимая в руке кальций и шприц для внутривенных вливаний,
я кинулся мимо него на кухню.
   Гладенькое тельце Мертл вытянулось в судороге. Она зады-
халась, вся дрожала, а из пасти у нее капала пена. Глаза утра-
тили всякую выразительность и застыли в неподвижности. Вы-
глядела она страшно, но она была жива... она была жива!
   Я переложил пищащих щенков на коврик, быстро выстриг
участочек над лучевой веной и протер кожу спиртом. Потом ввел
иглу и начал медленно-медленно, осторожно-осторожно нажи-
мать на плунжер. Кальций в этих случаях несет исцеление, но
быстрое его поступление в кровь убивает пациента.
   Шприц опустел только через несколько минут, и, сидя на кор-
точках, я вглядывался в Мертл. Иногда к кальцию необходимо
добавить наркотизирующее средство, и у меня наготове были нем-
бутал и морфий. Но дыхание Мертл мало-помалу стало спокой-
нее, напряжение мышц ослабло. Когда она начала сглатывать
слюну и поглядывать на меня, я понял, что она будет жить.
   Я выжидал, пока ее ноги совсем не перестанут дрожать, но
тут меня дернули за плечо. Я оглянулся и увидел Хамфри с бу-
тылкой в руке.
   - Выпьешь, рюмочку, а Джим?
   Уговаривать меня особенно не пришлось. Сознание, что я чуть
было не обрек Мертл на смерть, ввергло меня в почти шоковое
состояние.
   Я взял рюмку неверными пальцами, но не успел отхлебнуть,
как собачка выбралась из корзинки и направилась к щенкам.
Иногда эклампсия поддается не сразу, в других же случаях про-
ходит почти мгновенно, и я порадовался, что на сей раз оказалось
именно так.
   Собственно говоря, оправилась Мертл даже как-то слишком
быстро - обнюхав свое потомство, она подошла к столу, чтобы
поздороваться со мной. Ее глаза переполняло дружелюбие, а хвост
реял в воздухе, как это принято у биглей.
   Я начал поглаживать ей уши, и тут Хамфри испустил сиплый
смешок.
   - А знаешь, Джим, нынче я кое-что усек. - Голос у него был
тягучим, но ясность мысли он как будто сохранил.
   - Что именно Хамфри?
   - А усек я... хе-хех-хе... усек я, что все это время здорового
дурака валял.
   - Я что-то не понял.
   Он назидательно покачал указательным пальцем.
   - Так ты же мне только и твердил, что я тебя зря с постели
стаскиваю, и что мне все только мерещится, а собачка моя совсем
здорова.
   - Что было, то было, - ответил я.
   - А я тебе никак не верил, а? Слушать ничего не желал. Так
вот, теперь я знаю, что ты дело говорил. А я дураком был, так ты
уж извини, что я тебе покоя по ночам не давал.
   - Ну, об этом и говорить не стоит, Хамфри.
   - А все-таки нехорошо. - Он указал на свою бодрую собач-
ку, на ее приветливо машущий хвост. - Ты только погляди на нее.
Сразу же видно, что уж сегодня-то Мертл совсем здорова была!

 

СОН

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня - но спал я мертвым сном.

И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.

Но, в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди, дымясь, чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.

1841The Dream

By Mikhail Iurevich Lermontov; translated from Russian by Vladimir Nabokov.


In noon's heat, in a dale of Dagestan
With lead inside my breast, stirless I lay;
The deep wound still smoked on; my blood
Kept trickling drop by drop away.

On the dale's sand alone I lay. The cliffs
Crowded around in ledges steep,
And the sun scorched their tawny tops
And scorched me -- but I slept death's sleep.

And in a dream I saw an evening feast
That in my native land with bright lights shone;
Among young women crowned with flowers,
A merry talk concerning me went on.

But in the merry talk not joining,
One of them sat there lost in thought,
And in a melancholy dream
Her young soul was immersed -- God knows by what.

And of a dale in Dagestan she dreamt;
In that dale lay the corpse of one she knew;
Within his breast a smoking wound showed black,
And blood ran in a stream that colder grew