Тони Уайт

САТАНА! САТАНА! САТАНА!

I

Кто– то нарисовал на стене перевернутый крест. И целую чертову дюжину радостных черепов, обтекающих красной краской и явно стебущих троицу юных девиц, преклонивших пред ними колени на скользкий холодный бетон, как будто пришла пора для какого-то несвятого причастия. И, хули тут говорить, так и было. Деб засунула руку за пазуху кожаной куртки, извлекла на свет божий какой-то бумажный пакетик и осторожно его развернула. Музыка, долетавшая до толчка, превратилась в глухое невнятное буханье баса, но подружки все же узнали завывающее вступление к свежайшему синглу «Псов Тора» и обменялись взглядами избранных, а Деб нежно щелкнула ногтем по краю пакета и высыпала чуть-чуть порошка на крышку толчка.
– Деб, она розовая.
– Да знаю я, хули. Джез говорит что она круче торкает.
Тиш тихо хихикнула:
– Ну ему ли не знать. Этот хуй затолкал себе в нос больше грамм, чем весь ебаный Лидс вместе взятый. Давай, бля, дели.
Деб вытащила из-за пазухи бритву, висевшую у нее шее, и раскропалила скорость, чтоб не осталось комков. Потом двумя ловкими взмахами произвела на свет божий три прекрасных дорожки.
– Ебаный в рот, у меня же с собой нет лове…
– И у меня нет. Ебать тебя…
– Ща, один сек, – Тиш порылась в карманах, – вот он где, бля.
Она извлекла из кармана слегка мятый флаер чьего-то будущего турне и стала сворачивать в трубку.
– Наконец-то эта хуйня хоть зачем-нибудь пригодилась.
– Даа, – согласилась Деб, – Имейте в виду, этот Ричи – кореш что надо, он мне сказал мы сегодня сможем пройти хоть за дырку от бублика…
– Вот пусть и ебет свою дырку от бублика! Грязный ублюдок…
Девицы по очереди наклонились над крышкой толчка и занюхали скорость. Через пару секунд они, спотыкаясь, вывалились из кабинки в залитый ярким светом сортир и столпились у зеркала, чтоб завершить боевую раскраску. Они были похожи на ходячие трупы – белые лица, черные губы и здоровенные черные круги под глазами. Тиш была самой высокой из троицы, самой здоровой и все дела, ее длинные волосы были зачесаны вверх в виде черной колонны, презирающей силу тяжести. К ней постоянно влекло всяких тощих хануриков, жаждущих задохнуться в ее мощных сисярах. Сэл и Дэб были обе такие же тощие, как те ханурики. Сэл выбрила себе две трети башки, и оставшийся черный ирокез был гофрирован на хуй. Волосы Дэб прямыми мертвыми патлами висли до самых плеч. Все в наколках и рваных ажурных чулках и викторианских корсетах из китового уса и фальшивых брильянтах из лавки старьевщика в Уитби все они трое смотрелись пиздец охуительно круто.
Когда он вывалились из сортира и ломанулись сквозь клубный тусняк, кто-то крикнул:
– Ха, это ж три ебаных ведьмы! Все ништяк, цыпочки?
– Йее, – Тиш хихикнула снова, – Но, бля, берегись, Билко, а то я тебя заколдую в пизду.
– Чо, превратишь меня в стремную жабу, да?
– Очень надо, ты, хуй уродливый, ты и так похож на стремную жабу.
– Какой-нибудь гадости, цыпочки?
– Нет уж, спасибо! – хором пропели все трое – и их хохот исчез вместе с ними в толпе.
Билко был широко известным банчилой, банчившим гадостью редкостно стремного качества, которую он вдобавок бодяжил чем только можно, чисто от жадности. Выглядел он потрясающе – сломанный нос и выпученные глаза, казавшиеся еще огромней за толстыми стеклами очков в толстой черной оправе, очков, навсегда прописавшихся у него на носу, и вечная банка СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm) в лапе, без которой его почти никогда не видели; Билко умел был прикольным парнем, когда не втыкал или не отъезжал от побочек всякой бодяги, которую вечно пихал себе в вену – но так как это случалось не очень-то часто, мало кто слышал о Клевом Билко. Дэб всегда считала его просто клоуном и изо все сил старалась не вспоминать, как однажды купила у него дэцл дряни, а потом всю неделю валялась, как труп в лихорадке. Впрочем, хоть раз поимев такой опыт и научившись не хавать его ушлый треп – типа, «дайте наличку и я чисто щас прошвырнусь и стопудово куплю вам нормального торча» (после чего он с гарантией испарялся хуй знает куда на все несколько сраных недель) – вы могли быть уверены: Билко вполне безобиден. Но он никак не был частью культурной программы ни в эту свободную ночь, ни в какую другую.
Клуб «Адский огонь» был набит под завязку: вечерок светил оказаться вполне заебатым. В качестве разнообразия местность была полна похотливо пасущих молодчиков в готическом стиле – вместо привычного сборища университетских юнцов, косящих под педиков-декадентов только из-за того, что были полнейшим отстоем в постели – и Дэб утешала себя надеждой, что в этот-то раз найдется хотя бы один настоящий мужик, который с радостью клюнет на предложение выебать в одного всю их верную троицу. Она уже присмотрела себе особенный экземпляр. Новый кадр, она его раньше не видела. Он стоял у дверей, когда они вошли внутрь. Он казался изнеженным, почти что женоподобным, полные крови глаза слегка и небрежно обведены черной кохлой. И, в отличие от всех прочих клубистов, у него были белые волосы, они были сложены в аккуратную и никогда не устаревавшую прическу. Он пялился в пол, избегая смотреть в глаза завсегдатаям, которым он раздавал свои флаеры. Несмотря на его откровенную некрутизну, в нем было что-то чудное, что-то, из-за чего он казался гнилым и порочным, что-то, от чего ее кровь напрочь заледенела, а пизда зачесалась от похоти. Одна только мысль о его вставшем хуе – и Дэб охватили судороги огня.
«Вы знаете, где я тусуюсь, цыпочки!» – крикнул Билко вдогонку троице. Но никто не услышал, и до Билко дошло, что на этот раз стопудово послали вовсе не его гадость, а конкретно его самого. Он бухнул своего СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm), похлопал себя по карману, услышал шуршанье надежных запасов, с облегчением выдохнул и заработал локтями, вбуравливаясь в толпу.
Сортир вонял до самых небес. Повсюду валялись забытые клубные флаеры, впитывая пиво с мочой, а вода, что упорно текла неизвестно откуда, образовала на потолке чудные бетонные сталактиты. Билко вытащил из кармана скорость и произвел небольшую разминку в умственной арифметике. Планы были такими: продать два пакета и инвестировать выручку в вечернее пиво, а третий пакет приберечь для себя и для троицы Деб и безжалостно вынюхать вместе с ними, так сказать, козырь, который он вытащит из кармана и сунет ей прямо в лицо, когда крыша ее поедет от отходняка. Но данный расклад был весьма нереален – мало того, что Дэб едва обратила внимание на него, похоже, что Джез до хуя недосыпал в пакеты. Сраный ублюдок. Ебать их всех начерно, думал Билко, я снюхаю все и спизжю пиво у Рона когда слезу с ебаного потолка.


***

Когда через несколько часов свет, наконец, врубили, из Тиш, Сэл и Дэб мозги вылетали вместе со скоростью, и они хохотали, как школьницы-сатанистки. Да, бля, это была Ночь Зла. Танцпол оккупировала парочка готических японцев, они танцевали брейкданс, как зловещие роботы, а все остальные стояли вокруг с опущенным видом и пинтами гиннесса, лагера или черного кофе. Ну, скажем так, почти все; казалось, Билко был всюду, куда б она ни посмотрела – он хаотично метался, как угорелый выебанный хорек, и нес околесицу каждому, кто был в состоянии слушать; глаза он таращил еще пуще обычного и постоянно оглядывался, чтобы встретить взгляд Дэб. Было вполне очевидно, что он хотел впечатлить ее, но сама мысль о том, чтобы трахнуться с Билко… ну, скажем, это была просто жуткая мысль.
Дэб провела почти всю ночь, пытаясь сбежать от него, пытаясь найти того странного парня, который стоял у дверей, но, казалось, он перешел в тонкий план. Она спросила у пары экс-ебарей, кто он такой, но они только странно на нее посмотрели и пожали плечами. Во имя Ебли, только из-за того, что она с ними больше не хотела ебаться, им не стоило так вот пухнуть от ревности. В конце концов от отчаянья верная троица скорешилась с компанией крутых чуваков в стильных тату и с конскими хвостиками; они утверждали, что таскали аппаратуру во время последнего тура «Сестер Милосердия», и у каждого был большой ботл «Джека Дэниелса» где-то во внутреннем кармане древней кожаной куртки. Казалось, из-за чего-то они прикололись к девчонкам, Дэб отразила кривые улыбочки, коими парни обменивались между собой, услаждая их слух развеселыми байками о закулисной жизни Элдрича и Компании. Они таскали аппаратуру даже для «Баухауса», и это в натуре было слегка жутковато, потому что как только Пит начал об этом рассказывать, ди-джей тут же поставил «Бела Лугоши Мертв». Охуеть пиздатое совпадение.
«К нам обращается Дьявол!» – захихикала Тиш. Они все уже обоссались от смеха.
Чтобы залезть к Дэб в трусы, нужно было обычно больше, чем дать ей пару глотков «Джека Дэниелса», но когда они трое рванули в сортир и впылесосили все, что осталось от Джезовой скорости, Тиш просто сказала: «Ебаный в рот, у Энди крутые наколки, может, у него и соски проколоты» – и все стало ясно. Когда музыку сделали тише и чуваки пригласили девчонок на пати («Я думаю, кое-кто из „Сестер“ тоже может прийти…»), Дэб поняла, что, конечно, никого кроме них там не будет, что их будет только шестеро в какой-нибудь засранной меблирашке, и что эти ребята всего лишь любили ебать поэтично настроенных готических цыпочек, но ей было наплевать:
– А чо, это круто. Мы с удовольствием.
И, возможно – всего лишь возможно – кое-кто из «Сестер» действительно может прийти.
Направляясь на выход, Пит указал на спящий мешок с дерьмом, бесформенной грудой свалившийся на пол одной из кабинок.
– Смотрите, какой позор!
– Ха, это ж ебаный Билко, – сказала Тиш.
Сэл хихикнула:
– Наверно, нюхал свою бодягу!
После чего они дружно расхохотались и ломанулись сквозь двери на улицу. По пути Дэб заметила стопку флаеров, лежащую на полу как раз там, где стоял тот таинственный сексапильный блондин. Она взяла один с самого верха стопки и запихала в сумочку Сэл.


***

Снаружи было тепло, и Тиш объявила во всеуслышанье, что сам черт ей не брат.
– Где должна быть эта ебаная вечеринка, а, Энди?
– В Вудхаусе.
– Давайте-ка сделаем маленький ебаный крюк.
– Круто.
Через несколько минут они лезли один за другим через дырку в старинной железной ограде, окружавшей разрушенную церковь рядом с Вудхаусской Пустошью. Парочка запоздалых автобусов проехала мимо, а так их никто не заметил. Улицы были мертвы; лишь издали доносился хохот, а время от времени – чей-то пьяный крик. Полная луна помогала им пробираться сквозь ежевику и плющ, опутавшие оскверненные статуи. Безголовые ангелы встали на страже, когда они сели на вымокшую траву у огромной гробницы. Один ее край обвалился, и все по очереди заглянули в дыру, светя зажигалкой, но увидели только кирпичную кладку. Трупа там не было. Дэйв достал ботл и пустил по кругу, виски ожгло их глотки, губы их онемели, но справиться с бешеной скоростью, омывавшей их вены, виски было не в силах.
– Ну чо тогда, я приколочу, – сказал Энди.
– Клево, – сказала Сэл, – а чо у тебя за гэш?
– Черный.
– Круто!
Энди достал из кармана бумажки для самокруток и начал склеивать их в полоску с уверенностью ветерана. Потом он стрельнул у Пита мальборо и начал скручивать косячину. Через пару минут он чиркнул сучком люцифера, который щелчком отправил во тьму, когда тот сделал свою работу. Сдунув пламя, на мгновение вспыхнувшее на конце косяка, он втянул мощный дым в глубину своих легких.
Потом они все разбились на пары. Прямо на кладбище. Два-три нетопыря бестолково порхали над их головами, ловя последних москитов, и когда луна скрылась за старым тисом, тьма придала их возне немного интимности. Дэб вдруг вскочила на ноги.
– Ну, похиляли, бля.
Она ухватила ближайший ботл и изрядно бухнула, потом ткнула им в Пита, который начал вставать. Он добил ботл, резко вдохнул сквозь зубы, вытер рот тыльной стороной ладони и громко выразил свое удовлетворенье. Потом он увидел черный чулок – это Дэб задрала свою юбку, чтоб прыгнуть через могилу – и бросился вслед за ней.
– Погоди.
Они отыскали плоский надгробный камень, на коем не было плюща с ежевикой. Они целовались долго и страстно. Хитро выебанные руны, некогда сообщавшие имя того, кто гнил под ними, стерлись до неразборчивости, но пока они целовались, Деб почувствовала, как руки Пита залезли под черный рваный шелк ее лифа и как он ногтями нанес ей на кожу не менее хитро выебанные письмена, а уж их-то смысл был вполне однозначен.
Дэб протянула руку и стала мять его хуй, который начал топорщить промежность его черных ливайсов. Пит резко вдохнул сквозь зубы и громко выразил свое удовлетворенье. Потом он скользнул рукой за вырез ее платья и начал мять ее сиськи. Когда он слегка ущипнул ее за сосок, у нее в пизде тут же включилась динамо-машина, и Дэб принялась извиваться от жуткого жара своих дьявольских вожделений. Дэб задрала юбку, отодрала руку Пита от своих сисек и положила ее на гладкую кожу собственной ляжки. Питу не требовалось большего поощренья, и пальцы его стали рыться в ее трусах и тянуть их вбок в жгучей жажде найти сучью жаркую адскую дырку. Он быстро пробрался сквозь лобковые заросли, в дебрях которых укрывалась пизда, раздвинул дрожащие губы и стал щипать и терзать ее клитор с демонским блеском в глазу. Дэб реагировала, как одержимая, она вонзила зубы ему прямо в шею и сосала, пока не почувствовала набухший синяк, тем временем ее руки боролись с ремнем и зиппером, чтобы освободить его полную крови любовную кость из хватки благопристойности.
– Пососи мой хуй! – вдруг взмолился он.
– Сам соси свой хуй! – ответила Дэб, положив ему руку на грудь и грубо толкнув на холодный камень. Она собрала свои юбки одной рукой, а другой ухватила его за древко хуя и направила его в волосатые врата гадеса.
– Я проедусь верхом на тебе до ада, ты, похотливый ублюдок! – вскричала она, садясь, как на кол, на его огромный венозный хуй, и, будто в ответ, он вбуравился им безошибочно в разгоряченное, пульсирующее сердце ее естества. Пит ощутил, как стены чистилища сомкнулись над ним, пока Дэб скакала на нем, завывая, как сучка-баньши на электрическом стуле. Когда они оба одновременно кончили, формы и звуки ночного кладбища канули в небытие, и на их месте вознесся косящий под Босха ландшафт декадентских и извращенных желаний; империя нечестивого удовольствия. Дэб и Пит создали собственный Сад Земных Наслаждений и, когда он изверг буквально галлоны горячей молофьи в ее судорожную пизду, они осознали, что это хорошо.

II

– Ибо семя твое будет будто млеко ослицы, и семя твое будет во многих водах, и очистит оно всех тех, кто испьет от них, и царь его будет возвышен, и царство его возликует. Но внемли тому, что скажу я, и остерегись. Не дай твоему врагу испить от твоей доброты: он будет повержен пред ликом твоим, он пойдет на тебя единожды и устрашится тебя семижды…
Белый Валлиец прервал свою громогласную проповедь и оперся рукой об алтарь для надежности. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, как святой дух наполняет его тело светом, причащая его Божественной Силе. Выдыхая, он даже увидел частички святого духа, вылетающие у него его рта вместе с воздухом. Он поборол искушение закрыть рот и дышать через нос, чтоб уменьшить потери, потом внутренне рассмеялся над своею тщетой и возвел очи горе, бормоча неслышимую молитву благодарности Богу за то, что тот даровал ему привилегию быть таким совершенным сосудом. Глаза его тут же наполнились слезами радости.
– Благодарю Тебя, Господи, за то, что наполнил нас Духом Твоим! – прорычал он.
– Аминь! – автоматически проблеяли в ответ прихожане Церкви Вечного Дня.
Альбинос– проповедник осмотрел свою церковь и понял, что все это хорошо. Глядя на паству, преклонившую перед ним колени, Иеремия Джонс вновь глубоко вдохнул и вполне преднамеренно выдохнул в их направлении. В конце концов, духа святого было хоть завались. Да, сказал он про себя, воистину Господь наполнил чашу мою! И не затем ли в те далекие морозные утра на берегах Галилеи люди задирали свои одежды, когда обращались к Богу в попытках впитать хоть немного Его туманного утреннего дыхания? Да, воистину, было так. И поверг ли он их в прах? Нет, не поверг. Духа святого было хоть завались. И разве они не сбирали парные плоды Его тела и не чтили их, не строили церкви там, где Он мучился и кряхтел на карачках среди пустыни? Несомненно, сбирали и чтили. Джонс благодушно обвел глазами белобрысые головы, склоненные вокруг него в молитве.
– Тот, кто истово верует, да приимет слово Господне!
– Аминь! – отозвались хором послушники Белого Валлийца.
– Тот, кто истово верует, да позволит именем Господа смиренному слуге Господню очистить его!
– Аминь! – отозвались еще раз послушники Белого Валлийца.
– И кто среди вас больше всех заслужил высочайшую честь быть очищенным, чтоб стать достойным принять слово Господа в сердце свое, как Господь завещал нам в Писаньи?
Паства заверещала у него под ногами, целуя с мольбой подол его рясы, и он ощутил, как Господня рука ложится ему на чресла. Время пришло. Он отдал свое тело Богу. Я только лишь марионетка Воли Твоей, прошептал он неслышимую молитву, покажи мне Путь Твой. Покажи мне, кто здесь достоин сделать твою работу.
Солнечный луч внезапно пробился сквозь разноцветный витраж позади алтаря, озаривши пылинки, порхавшие над послушниками и оседавшие прямо на голову одного из них, который вовсе не верещал, вставши на четвереньки, выбрав того, кто, в отличие от всех, все так же стоял на коленях в неслышной молитве. Кроткие сердцем, подумал Иеремия, воистину унаследуют землю.
– Благодарю тебя, Господи, – проревел он, – за то что Ты указал смиренному слуге своему Путь Твой!
– Аминь! – промямлила благословенная паства, чьи губы были прижаты к его одеждам, а руки хватали его ягодицы с преданностью и жаждой служенья.
Иеремия Джонс сделал шаг вперед, раскидавши своих любимцев как осенние листья, и возложил свою руку на голову той, что послужит Господу.
– Встань, юная леди. Господь сказал свое Слово.
Преданная послушница начала неуклюже вставать, потом посмотрела на белоснежное лицо Джонса и увидала, как свет образует нимб вокруг его гривы белоснежных волос. Она отразила вопрошающие морщины, собравшиеся на альбиносьем челе Иеремии Джонса; увидела весь свой грех, отразившийся в пристальном взгляде его святых и розовых глаз; ощутила давление, теперь уже сильное, его руки на своей голове. Она упала на четвереньки и поползла по ступенькам наверх, как грязная сука, какой, несомненно, и была в глазах Господа.
Джонс взял с алтаря кубок, и осторожно, чтобы не расплескать ни капли святой воды, коей тот был наполнен, поднял его над собой и перекрестил, благословляя в глазах Господа, а потом нежно прижал к груди.
– Господь, твой истинный Бог, показал мне, что воды святой реки Иордан текут внутри нас! – проревел Иеремия Джонс.
– Аминь!
– А ты, дева, – промурлыкал Джонс, поддев подбородок прелестной послушницы пальцем и заставив ее посмотреть наверх, чтобы внять слову Бога, – отдала ли ты сегодня хоть чуть-чуть своих вод?
Со стыдом на лице послушница потрясла головой.
– И с юга пожертвуй, сказал Господь, и с запада не скупись, вы не можете сдерживать воды святой реки Иордан, – теперь Иеремия говорил почти умоляющим шепотом, – Достойна ли ты пролить свои воды на глазах Господа, твоего Бога?
Она закивала, задирая свою простоватую хлопковую тунику, а страдающий от отсутствия меланина священник поставил золотую дароносицу перед нею на пол. Она была полна почти до краев, но послушница села над нею нараскорячку и пролила свои воды, повинуясь приказу. Янтарная жидкость перелилась через край, и бесцветный священник в восторге облизал свои губы. Когда ливень иссяк, он поднял чашу и нежно прижал к груди, возвел очи горе и неслышно пробормотал благодарственную молитву.
Девушка завозилась в облаченье Валлийца и быстро нашла, что искала. Момент – и белоснежный хуй бледнолицего проповедника освободился из складок пурпурной рясы.
Когда привлекательная послушница начала правоверно дрочить его хуй рукой, Джонс узрел Путь, Свет и Истину и ощутил Святой Дух, трепещущий в его чреслах.
– Это есть тело мое! – проревел он. – Съешь его! Чтобы ты смогла войти в райское царство!
Когда девушка стала сосать жезл его жизни, Иеремия понял, что слово Господне неумолимо вырвется из него. Он стукнул ее в висок, а потом передал ей украшенную изумрудами чашу. Он резко вдохнул сквозь зубы и громко выразил собственное удовлетворение.
– Благодарю тебя, Господи! Чаша моя переполнена! – яростно проревел он, когда горячая сперма упала в святые воды.
– Ибо семя твое будет будто млеко ослицы, и семя твое будет во многих водах, и очистит оно всех тех, кто испьет от них, – напевал он, пока дароносица передавалась по кругу, чтоб правоверные могли отхлебнуть благословенную жидкость, – и йоу, царь его будет возвышен, и царство его возликует. Но внемли тому, что скажу я, и остерегись. Не дай твоему врагу испить от твоей доброты: он будет повержен пред ликом твоим, он пойдет на тебя единожды и устрашится тебя семижды…

III

День уже успел почти кончиться, пока Дэб соизволила выбраться из постели. Когда они ушли с кладбища, начинало светать, и Джезова скорость совсем перестала торкать. Дэйв, Пит и Энди похиляли на хаус и все дела, но сначала обзавелись телефонными номерами, чтоб гарантировать продолжение блудней с похотливыми пташками в черном прикиде и в готическом стиле.
Сэл и Тиш по-прежнему дрыхли. Они все настолько утрахались, что завалившись домой, были не в силах даже кобениться друг перед дружкой, описывая свои ночные победы.
Дэб врубила чайник и радио. Из радио тут же с ревом понесся какой-то хит, и Дэб, подумав получше, тут же радио вырубила. Ебаный в рот, ей было хуево. Она проспала отходняк со скорости, и теперь отходняк от всего остального начал ее потихоньку колбасить. Ноги тянуло, и почему-то болели колени. Лишь осмотрев их и обнаружив на каждом по здоровенной ссадине, Дэб припомнила, что всю ночь ебла Пита. На ебаной, хули, надгробной плите! Мимо промчалась полицейская тачка с ревущей ослицей, но Дэб едва обратила на это внимание, так засосали ее воспоминанья прошедшей ночи. Она улыбнулась в собственный адрес, плеснув кипятка себе в кружку, и громко расхохоталась, выбросив чайный пакетик в переполненный черный мешок для мусора, что торчал в углу кухни, тщательно не обращая внимание на кубышки скисшего молока и прочую гнойную муть, скопившуюся внутри. Тиш в смежной комнате издала тяжкий стон, означавший, что щас она пробудится или типа того. Дэб потянулась и сволокла с полки еще одну чашку.


***

Резко дернувшись, Билко проснулся в подвальном флэту еще ниже по склону холма. Полицейская тачка промчалась мимо с ревущей ослицей, и этот внезапный нойз прервал дикий сон, в котором Билко в натуре был превращен в отстойную жабу и горько и одиноко скакал по мощеным линолеумом коридорам Департамента Социального Удовольствия, пытаясь хоть как-то сформулировать суть своего иска. Он испытал известное облегчение, вновь вернувшись на землю живых. Он лежал ничком на постели, в полном прикиде, не сняв даже свой пресловутый «ослиный чехол». Сбросив ноги с кровати и попытавшись сесть прямо, он ощутил приливную волну сногсшибательной тошноты, рот наполнился горькой начинкой желудка, лицо покрыл жирный холодный пот. Он умудрился доскакать до толчка до того, как тело его с негодованьем извергло, при этом довольно жестоко, непереваренный шашлык из свинины, чипсы неясного происхождения и СУПЕРКРЕПКИЙ ЛАГЕР(tm), очевидно, показавшийся телу особенно оскорбительным.
Когда тело пришло в состоянье весьма деликатного равновесия, он слабо наощупь дополз до кровати и был весьма удивлен видом грязной лопаты, лежащей на подлокотниках кресла. Совковой лопаты. Нет, хули блядь, натуральной саперной лопаты. «Л. Ц. К.» – возвещали чьи-то инициалы, выжженные на дереве. Потом Билко внезапно увидел грязную моррисоновскую дорожную сумку, которая, судя по положению на кровати, всю ночь служила ему уютной подушкой. В ту же секунду он вспомнил обрывки вчерашней ночи, и то, что он сделал, когда вышибалы столь непочтительно дали ему поджопник из опустевшего клуба. Тут же желудок его конвульсивно сжался, и, зажимая рот своей грязной рукой, чтоб сдержать наводнение, он вновь выбежал из «гостиной» и преклонил колени перед толчком, и его изнасилованные кишки не замедлили продолжить процесс, столь триумфально начатый ими пару минут назад.


***

Вот и Тиш соизволила всплыть. Три готических птахи сосали чай за кухонным столиком. Все дружно молчали, по лицам размазалась тушь. То и дело одна из них хваталась руками за голову и издавала жалобный вой.
– Эй, Дэб, – наконец простонала Тиш, – у тебя есть какой-нибудь, блядь, анальгин, или типа того?
Не ответив, Дэб встала и, покопавшись в выдвижном ящике, и извлекла на свет божий пузырек с анальгетиками и пачку «Черного Собрания», оставшуюся от какой-то из прошлых бурных ночей. Она вступила в неравный бой с крышечкой пузырька, а победив ее, выдала каждой подруге по паре колес.
– О, это клево! – сказала Сэл, запихавши колеса в свой зоб и запивши чайком, – завтрак, бля.
– Уж скорее обед, хули, – сказала Тиш, заглотав свою дозу.
– Нет, на хуй, ужин, в натуре, – поправила подруг Дэб, глянув в окошко на быстро угасающий день. Но, ебать-колотить, день ведь угаснет и без их участия.
Они были тварями ебаной ночи, не так ли, эй, бля?
Дэб стащила из пачки одну из бессмертно модных декадентских сигарет и испытующе потрясла коробку заляпанных жиром сучков люцифера, стоявшую вот уже несколько месяцев на грязнющем столе. Открыв ее, она с нетерпением стала выкидывать палочки бесполезного древесного угля, пока не наткнулась на ту, что еще не использовала. Чиркнув ею, она глубоко и чуть-чуть нарочито затянулась «Черным Собранием», потом затушила сернисто пахший сучок люцифера и положила его обратно в коробку.


***

Билко сидел на столе у себя на флэту еще ниже по склону холма. Он только что сползал до лавки – надыбать чего-нибудь похомячить, ну, и еще там хуе-мое, и теперь вот сидел себе и посасывал холоднющую банку СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm). Он поставил последнюю запись «Псов Тора» на старенькую вертушку и притопывал ножкой в такт зловещим запилам шведских рокеров-сатанистов. На секунду он оторвался от лагера, поставил его на стол и вытащил из кармана свой «Старый Холборн». Открывши пластиковую пачку, он покопался в ее отсыревшем и досконально покоцанном содержимом, случайно накнувшись на пакетик оранжевых «Ризл». Секунду спустя он чиркнул сернисто пахшим сучком люцифера и глубоко затянулся отстойнейшей самокруткой, набирая полные легкие ароматного дыма и прерывая этой процесс лишь затем, чтобы выплюнуть блудные табачные крошки.
Наконец Билко начал, пока еще смутно, ощущать себя человеком. Чего он кое о ком ну никак не мог сказать, подумал он с самодовольным хихиканьем. Отвращенье, испытанное им в момент пробужденья, потихоньку сменилось осознаньем того, какой же он все-таки ушлый ублюдок. Впрочем, он никогда не петрил в чистящих веществах. Никогда не видел в них особой нужды, и уж, точно, не представлял, что сортов их такая прорва. Что существует такой охуенный выбор. Кто, имеем Ебли, покупает всю эту поебень? До него никак не могло дойти, в честь чего это «Джиф» лучше «Доместоса», а «Флэш» эффективнее «Харпика»? Кто, блядь, может это определить? В натуре, искрящая белизна не была по его части, и ни на одной бутылке к тому же не было никаких указаний, как сделать то, что он задумал. И в натуре, не мог же он просто взять и об этом спросить? От одной этой мысли он громко расхохотался посреди магазина, представив себе выражение сонной физии продавца, когда тот допрет, с каким, в сущности, типом имеет дело: «Прости, кореш, а у вас есть хоть что-нибудь, чтобы…» Он поднял глаза посредине очередного приступа хохота и увидел, что старый кассир внимательно наблюдает за ним, глядя в кривое зеркало для контроля за клептоманами. Соберись-ка, сынок, подумал он, потом распрямился, прочистил горло и попытался сканать за нормального покупателя.
В оконцовке он решил купить по экземпляру всех средств. Чувачина за кассой посмотрел на него с непонятной иронией. Все, зачем Билко приходил сюда раньше – это был лишь его дневной рацион СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm).
– Прибираемся перед весной? – спросил чувачина.
– Йе, типа того… Надо кое-что дэцл почистить, брателло! – подтвердил Билко, чудом сдержав истерический хохоток. Вернувшись домой, он просто вылил в ванну все, что купил, предоставив различным разноцветным растворам смешиваться, как попало.


***

Примерно в это же время Дэб и нашла тот флаер. Он был выполнен строго в черных и красных тонах, совсем не как те радостно-желтые рожи, взывавшие к заурядным клубистам.
– Эй, гляньте-ка на это, – сказала она, бросив флаер на стол под нос своим подружкам.
По верху готическим шрифтом шла надпись, похожая на легенду:
ФЕСТИВАЛЬ НОЧИ
А еще ниже значилось:
АББАТСТВО В УИТБИ, 31 ОКТЯБРЯ
Это ж ебаный Хэллоуин! Круто!
– Бля, заебись! Поехали, хули! – с энтузиазмом подпрыгнула Сэл, точно эхо, повторив мысли Дэб. – Скока стоит?
– Вот ведь жопа, целых тридцать ебаных фунтов.
– Ну а кто хоть лабать-то будет? – спросила Тиш, явно все еще не сеча поляну.
Сэл зачитала вслух список команд:
– Псы Тора, Суккубы, Адские Шлюхи, Христианские Хуесосы, Сестры Милосердия, Баухаус, Сепультура, Кьюбенейт, «Зэ Неф», Розы Лавины, Автралиский Белый Дом, Австралийский Погром…
– Йоу, супер, я это НЕ ПРОПУЩУ! – завопила Тиш, едва в силах сдерживать возбуждение. Она взяла штуку «Черного Собрания» и чирканула сернисто пахшим сучком люцифера, а потом набрала себе полные легкие дыма. – Это в натуре пиздец заебато круто, а? Это, дифчонки, как вы считаете, каковы, хули, шансы, что парни нас проведут?
«О йе, шансы-обжимансы! – подумала Дэб. – Чертовы Сестры тоже будут лабать. Уж Пит-то как пить дать проведет ее хоть за дырку от бублика.»
– Ну, хули, парням придется немного растолковать, чего хотят девочки, – она захихикала, – Но, блядь, ручаюсь, они просекут поляну!


***

Билко выпустил жидкость из ванны, и теперь на плите побулькивала большая кастрюля. Уж такая-то штука точно впечатлит Дэб. Она просто не сможет устоять перед ним. Весь день он слушал «Псов Тора», но только что врубил ящик, чисто в качестве фона. Он протопал на кухню и заглянул в кастрюлю. Так. Угощение варится. Пар затуманил его очки, стекла которых были толщиной с дно молочной бутылки, от дезинфектора дэцл защипало глаза. Так, еще часик, подумал Билко. Он пошел к холодильнику, достал еще одну банку СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm) и открыл ее, топая в комнату. Он оглядел обветшалую мебель, доставшуюся ему вместе с флэтом. Пару месяцев назад он слегка ошаел, разглядывая в гостях у кореша фотки в книжке о настоящих убийствах. Ебать-колотить, у него на полу такой же ковер, как у Денниса, ебтыть, Нильсона. Массового убийцы. Варил трупы жертв и всякое-разное неприятное говно. Билко задумался на секунду, а не был ли сам ковер воплощением Зла, не было ли чего-то такого в его дизайне, от чего у народа сносило башню, потом одернул себя, продумал еще раз, бухнул дэцл лагера и пошел и сел в скрипучее кресло. Поставив пиво на подлокотник, он поискал глазами свой «Старый Холборн», не нашел и принялся рыться сбоку сиденья. Секунду спустя он чиркнул сернисто пахшим сучком люцифера и набрал себе полные легкие ароматного дыма. Ведущий выпуска новостей вернул Билко к действительности.
– И главные новости дня. Террористические группы Лоялистов-раскольников, протестующие против мирного соглашения, заключенного в Страстную Пятницу в Северной Ирландии, взяли на себя ответственность за взрыв дветысячифунтовой бомбы, произошедший сегодня днем в Белфастском католическом соборе и унесший жизни двадцати трех человек. Полиция и Силы безопасности недоумевают, как бомба, бомба такого размера, могла быть подложена под здание, которое является центром отправления культа для всех католиков, живущих в провинции. Передаю слово нашему корреспонденту в Северной Ирландии Симусу О'Коннору, в данный момент находящемуся в Белфасте. Симус, о чем, по-вашему, думали люди, которые…
Скромные запасы внимания Билко рассеялись напрочь от перспективы выслушивать нудный анализ старого пердуна. Предпочтя смотреть на пейзаж за спиной ветерана-репортера, он разглядывал, в какие жалкие полыхающие руины превратилась некогда впечатляющая постройка. Внезапно шпиль содрогнулся и с грохотом рухнул в адское пламя. Это было пиздец охуительно круто. Типа как в каком-нибудь фильме. Типа как в «Омене» или типа того. Он еще раз бухнул СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm) и ради эксперимента присосался к бычку. Результат отрицательный. Он настолько был потрясен новостями, что самокрутка погасла, но он взял коробку сучков люцифера и за пару секунд раскурил бычок снова.
Когда он поднял взгляд на экран, там было уже про другое.
– …а Епископ Дерби привел сегодня в полное замешательство глав Англиканской церкви своим заявлением, что Иуда, а не Иисус Христос, был истинным Сыном Божиим. Он заявил также, что его высказывания были «напрочь выдраны из контекста». Спикер Генерального Синода, однако, отказался сделать по этому поводу официальное заявление, заметив только, что в свете сегодняшних ужасных событий в Северной Ирландии не следовало бы фокусировать внимание общественности на тонкостях теологических споров, и что симпатии и мысли всех прихожан всего мира должны быть в этот трагический час на стороне народа Северной Ирландии…
Билко с отвращением вырубил звук телевизора. Ни хрена они ему не показали. У них там, наверно, были целые рулоны пленки со съемками этой ебаной полыхающей церкви, а они вместо этого распизделись о каком-то набожном сутенере из сраного Дерби. Он нажал кнопку «плей» и извлек из иллюзорной гитары сокрушительной силы аккорд, когда раздалось завывающее вступление заглавного трека свежайшего диска «Псов Тора». Через два такта со страшной силой забухал напрочь расстроенный бас, а потом демонический голос Влада Варгстрома истошно заверещал над полной отчаянья страной звука, будто по волшебству вызывая из ниоткуда образы злобных и мстительных норвежских богов, что рыщут подобно сюрреальным волкам по примитивной Европе, затаптывая последние уголья надежды. Поправив сползшие на нос очки, Билко соединился с потоком похабных вокальных наездов Варгстрома:
Хуй– спаситель, хуй СОСИТЕ, -громко орал он,
Отрывайте хуй врагам,
Хуй– спаситель, хуй СОСИТЕ,
Ждите церкви к четвергаааааааааааааам!
Билко с размаху дал воздуху в морду, когда вновь заорало охуевшее соло.
Мы по праву всех ебем,
Ночью хуй всем оторвем,
Сук еби и убивай,
Рви им пизды, НЕ ЗЕВАААААААЙ!
Потом Билко принялся прыгать по комнате, потому что в последний раз грянул припев. Эта песня была двухминутным блицкригом темнейшей стороны скандинавского воображения, и, сука блядь, он ее обожал. Варгстром орал, как спятивший старый ведьмак, которого сам Сатана ебет в жопу.
Хуй– спаситель, хуй СОСИТЕ,
Отрывайте хуй врагам,
Хуй– спаситель, хуй СОСИТЕ,
Ждите церкви к четвергаааааааааааааам!
Ждите церкви к четвергаааааааааааааам!
Но что– то было не так. «Ждите церкви к четвергам»? Чем громче Билко подпевал брутально звучащей абсурдной строке, тем абсурдней она звучала. Внезапно картинка разбомбленной церкви еще раз мелькнула на экране телевизора в заключительной сводке главных событий дня, и до Билко дошло, чего же на самом деле требовал Варгстром:
Жгите церкви к всем чертям!
Жгите церкви к всем чертям!
Жгите церкви к всем чертям!
Жгите церкви к всем чертям!
Неожиданно успокоенный сим откровением, Билко поставил песню еще раз, потом протопал на кухню – проверить кастрюлю – и ради эксперимента по пути присосался к бычку. Опять, блядь, потух. Он прикурил от горелки и выключил газ. Должно быть, готовчинский. Спустив рукава, он накрыл кастрюлю какой-то уж слишком не подходящей крышкой, а затем, с косяком во рту, со слезящимися от дыма глазами, он вылил в раковину грязную от дезинфектора воду. Она была цвета куриного супа и пахла больничным сортиром, но ебать всех чертей, подумал он, заглянувши в кастрюлю, когда пар рассеялся – трюк-то в натуре охуительно удался!


***

Дэб и вся ее кодла тоже смотрели телик. Похмелье ее как рукой сняло, и она учинила бурную активность, вспомнив, КАКИЕ фотокопии она наделала вчера в колледже. Она спиздила книжку об Остине Османе Спэре из тамошней библиотеки, так как решила, что его зарисовки автоматических духов были охуенно круты. Она увеличила один из них во много раз на библиотечном фотокопере, так что наружу вылезло около пятидесяти листов бумаги – будто гигантская ебаная мозаика – и они с Тиш потеряли примерно час жизни на то, чтоб их склеить и повесить а стену; это был пиздец какой медленный процесс. Картина была похожа на безликого монстра, восстающего из Геенны, и надо сказать, очень круто смотрелась, оттеняя софу. Когда они кончили маяться этой дурью, Тиш пошла в магазин, Сэл пошла в ванну, а Дэб пошла докурить последнюю штуку «Черного Собрания».
– Ебаный в рот! Смотри, чо творится, – сказала Сэл, войдя в комнату и одной рукой грубо ткнув в телевизор, а другой рукой нежно гладя свой свежевыстиранный ирокез. Она заржала, надевая свои охуенные бусы из странных рунических четок с черепом птицы посередине, которые обнаружила в прошлом году, собирая грибы:
– Ни хуя это ни лоялисты-раскольники! Это ж просто «Псы Тора» какие-то, да?
– Да уж, блядь, – захихикала Дэб. Только она собралась скорчить морду в духе Влада Варгстрома, как дверь открылась.
– Чо за хуйня? – спросила Тиш, входя внутрь с какой-то растворимой лапшой.
Сэл издала особый замученный вздох, означавший обычно «подруга-сука-не-тормози»:
– Северная, ебать ее в рот, Ирландия, вот чо…
– Не… – ответила Тиш, – в смысле я это, чо, ну я знаю чо там такое. Не. В смысле это вот чо за хуйня? На пороге валяется, чуть не запнулась.
Она положила на стол картонную коробку. Та была вся обмотана скотчем, а на крышке красным маркером было написано: «ДЭБ – ОТ ЕЕ ОБОЖАТЕЛЯ».
– У нас, блядь, вроде не Валентинов день, а? – пробормотала Дэб, – Чо ж там такое, в натуре?
Она прильнула к окну, чтоб проверить – может тот, кто это принес, все еще там ошивается. На долю секунды ей показалось, что какая-то тень улепетывает вдаль по аллее на заднем дворе, но было слишком темно.
– Ну, блядь, открывай уже, Дэб! – в фальшивом изнеможении спели Сэл и Тиш хором.
– Ну, блядь, а почему бы и нет?
Она содрала весь скотч и чуть-чуть повозившись, справилась с крышкой. На мгновение она отпрянула в ужасе, но потом снова взглянула на странно изящный предмет внутри.
– Ебать всех чертей, ну разве ж не красота? – закричала она, доставая предмет из коробки.
– Ааааааааа! – завизжала Тиш, – он чо, настоящий, а?
– Йо! Как мило! – промурлыкала Дэб, – Эт, должно быть, от Пита. Эти, как их, ну, «Сестры» его – у них все песни про такую херню. Чо, как считаете, может нам поставить его на эту, блядь, как ее, на каминную полку?
– Круто, – сказали Тиш и Сэл в унисон. – Йо, это круто, йо. – И они слегка нервно пронаблюдали за тем, как Дэб смела в сторону всякую херь, чтоб очистить место, и аккуратно поставила череп над самым камином.

IV

Реджинальд С. Феллоуз был вдумчивым и слегка озабоченным преподобным отцом в духе благородной традиции вдумчивых и слегка озабоченных преподобных отцов, которую на протяженье столетий воспроизводила старая добрая Англиканская Церковь. Его красноватая физиономия и клочковатые волосы говорили о слишком, пожалуй, уж сильной любви к старой доброй Крови Христовой для человека его положения, и, может быть, думал он, запирая дверь ризницы в старом огромном Соборе, бывшем его обиталищем добрых лет тридцать, именно эта любовь и заставила так его вляпаться в это дерьмо. Он никак не мог взять в толк, почему вчера так ужасно отклонился от темы речи, заранее им сочиненной для ежегодного Епископского Обеда, разве что вправду вину нужно было валить на ослабшее с возрастом и чудовищным литражом сопротивление Бахусовым соблазнам.
И теперь, точно зная, что банда жующих гамбургеры газетных фотографов заняла дислокацию на лужайке перед входом в его домик рядом с Собором, он счел надежным убежищем сам Собор и прятался там. Они не дерзнуть войти сюда, он знал это. А учитывая, что дети его давным-давно выросли, а жена его жила во грехе с каким-то полным счастья и триппера баптистским священником Бог-знает-где, было весьма непохоже, что назойливые и шумные папарацци смогут здесь кого-либо серьезно обеспокоить.
Его собратья-священники оказали ему единодушную поддержку, и это чертовски много значило для Реджинальда С. Феллоуза.
Было, однако, странновато и жутко думать обо всех тех обычных преступниках, что точно так же искали убежища в стенах Собора за всю его тысячелетнюю историю. О грабителях и бандитах, хватавших здоровый медный дверной молоток, долбивших в двери Западного Крыла и требовавших своего Богом данного права на посещенье святилища; две недели бесстыдного объедания и обпивания Церкви, вытворение соответствующих их призванию гнусностей и, наконец, побег во Францию на каком-нибудь судне – все это входило в свое время в их обязательную программу. Господи Боже! – сказал сам себе Феллоуз, – как ужасно-то времена поменялись, раз теперь здесь вынужден прятаться Я. В заморских странах такое, конечно, случалось – в Восточной Европе до паденья Берлинской Стены, или в какой-нибудь из тех Богом проклятых адовых ям Латинской Америки – но ему никак не удавалось припомнить хоть одного английского епископа, который бы прятался в собственном Соборе с тех пор, как Томас Беккет однажды не попробовал провернуть это дело в Кентербери и не потерпел сокрушительное фиаско.
Феллоуз решил обратиться за помощью к тому единственному человеку, чьи советы спасали его на протяжении почти что всей жизни. Человеку, который всегда был готов оказать поддержку, и на мудрость которого в вопросах как великих, та и незначительных можно был полагаться, как ни на чью другую. Но когда он поднял в ризнице телефонную трубку и набрал номер чеширского дома престарелых, где его мать постепенно кончалась в тумане старческого маразма и довоенной поп-музыки, линия оказалась занятой. Чертово невезенье!
Он печально спустился по нефу, в который раз поражаясь царственной грации древних норманнских колонн, и бормоча под нос те слова, что навеки скрепили смертный приговор Томасу Беккету: «О кто меня избавит от сего святоши-баламута?»
– О Боже! – возопил он, воздевая руки к превосходным и заслуженно прославленным соборным витражам, – неужто я – еще один святоша-баламут? Терния, впившаяся в плоть… простите, нудная помеха, от которой нужно поскорей избавиться? Блоха, которую раздавят прямо на хребте сего мирского общества, не дав ей и шанса на искупление, да?
Он вздрогнул от неожиданности, когда резкий голос с оттенком веселья громогласно ответил ему, раскатившись эхом по элегантным готическим зенитным фонарям:
– ДА!
Феллоуз обернулся, уставившись на роскошный барочный свод в вышине, который тут же пришел во вращение, будто после особо тяжелого состязания со старым добрым соком, способствующим единению душ.
– К-кто з-здесь? – робко спросил он.
Внезапно величественный орган времен династии Тюдоров ожил, и, озираясь в полном замешательстве, Феллоуз узрел некую стройную юную особу с белокурыми волосами, сидящую, как на жердочке, высоко над покрытой изящной резьбой ширмой для хора, сделанной во времена короля Якова I-го, и, без сомнения, исполняющую с невиданным блеском один из его, Феллоуза, самых любимых гимнов. Будучи слишком старомодным с точки зрения большинства его коллег, гимн этот, однако, всегда казался Реджинальду С. Феллоузу воистину пророческим. Но на сей раз пророчество, похоже, собиралось сбыться.
– Жатва началась, жатва началась, – грохотал на весь Собор самый изысканный баритон, который Феллоуз мог припомнить. Он еще раз осмотрелся и с облегчением увидел фигуру священника, входящую в неф из викторианско-готического уродства, официально известного как «Мемориальная Часовня Рабочих Железной Дороги», но которую сам он всегда несколько презрительно называл «Станцией Святого Панкрата».
Жатва началась, жатва началась…
Таинственный священник продолжал распевать. У него в самом деле был на удивление сильный и берущий за душу голос. И когда священник свернул в гранитное великолепие нефа, Феллоуз увидел, что он несет перед собою свой жезл. Значит, епископ. Но голоса он не узнал. Он бы точно узнал этот голос, однажды услышав. Голос просто невероятный, подумал Феллоуз, подлинный дар, и мысль сия заставила его тихо возблагодарить Господа за его чудесные деяния.
Жатва началась, жатва началась…
Приближаясь, неведомый «епископ» вдруг вступил в огромную лужу золотого сияния, образованную посреди пола солнечными лучами, прошедшими сквозь Окно Благодати в восточном конце трансепта. Феллоуз никогда не мог уразуметь, почему открытки с фотографией этого окна всегда лучше всего раскупались в «Сувенирной лавке» Собора, хотя оно, вне всяких сомнений, изливало почти что магический свет в такие роскошные осенние вечера, как сегодня.
Он еще раз глянул на обладателя баритона и довольно громко с удивлением ахнул. Человек этот был с головы до пят облачен в одежды чистейшего белого цвета; мало того, его кожа и волосы также прямо-таки сверкали от белизны. Единственным мазком цвета в фигуре были глаза, лучистые розовые глаза, которые будто бы прожигали Феллоуза насквозь, чтобы заглянуть в самые недра его души и проклясть без всякого сожаления за увиденное внутри. На мгновение Феллоуз, обнадежась, решил, что это какое-то привидение. Но когда Белый Валлиец приблизился и вновь начал петь, все волосы на затылке Феллоуза встали на дыбы, и, полузадушенно ахнув еще раз, он сорвался с места и драпанул мимо алтаря вдоль восточной стороны нефа.
Он бежал под древними каменными сводами, подпиравшими в свое время норманнские зенитные фонари, и наконец забился в Часовню Пресвятой Девы рядом с огромной Восточной Дверью. Он всю свою жизнь недоумевал, почему такой странный рудимент папства до сих пор никто не убрал из его протестантского собора, но теперь все сомнения были забыты, и он фанатично взмолился Пресвятой Богородице Деве Марии, как перепуганный насмерть мальчик-хорист, которого в первый раз ебет в жопу Отец-настоятель.
Но все было без толку – грохочущий голос, казавшийся ныне воплощением ужаса, а не красоты, раздавался все ближе и ближе, все громче и громче.
Жатва началась, жатва началась…
И шаги белого, как сама смерть, обладателя баритона приближались тоже.
Феллоуз, стоя на коленях, оглянулся через плечо и с ужасом понял, что таинственный священник держит в руках вовсе не ординарный церемониальный епископский жезл; он нес с собой самую настоящую косу и методично косил ею воздух, как мускулистый французский фермер, которого Феллоуз как-то видел в музее Курбе в Париже, а может, и не в Курбе, в конце концов в данный момент он ни за что в жизни не вспомнил бы, что это был за музей…
Жатва началась, жатва началась…
– Ч-что вам угодно? – пролепетал Феллоуз своему белолицему палачу, – К-кто вы?
Белый Валлиец не снизошел до ответа на эти вопросы.
– А также не смеешь ты приносить сию мерзость в свой дом, иначе ты будешь проклят, как и она, – пророкотал Иеремия Джонс, – но ты воистину должен возненавидеть ее, и ты воистину должен отвергнуть ее, ибо проклята мерзость сия.
– О, ради Бога, – сказал Феллоуз, постаравшись придать своему голосу самые увещевательные интонации, – как я уже объяснял Архиепископу, мои замечания были напрочь вырваны из контекста… Я просто хотел указать на то, что…
– Еще до первых петухов ты трижды отречешься от меня! – пророкотал в ответ Иеремия Джонс.
Феллоуз потерял дар речи. Что это, черт возьми, за насмешка над Богом? Этот тип точно не имел никакого отношения к старой доброй Англиканской Церкви.
– Осмелишься ли ты быть крещенным точно так, как Иисус Христос был крещен в священных водах реки Иордан?
Феллоуз задохнулся от ужаса и был не в силах оказать сопротивления, когда Белый Валлиец резко поднес косу к его шее. С некоторым облегчением, впрочем, он осознал, что широкое лезвие только слегка касается его горла. Но он, безусловно, не был готов к тому, что случилось потом.
– О Господи, нет! – завопил он, когда подлый падре извлек на свет божий, как мощный хлыст, жезл своей жизни.
– Омой себя, о грешник, священными водами реки Иордан! – приказал Джонс, направляя свой белоснежный хуй на падшего раба Божьего и извергая водопад святой воды прямо в открытый рот перепугавшегося насмерть Епископа.
Но Феллоуз отнюдь не собирался сдаваться. Внезапно налившись благородным негодованием, он рывком приподнялся, выставив вперед руки, чем застал Валлийца врасплох – и тот повалился навзничь, дернулся вбок, и тут рукоятка косы вошла ему прямо в солнечное сплетение. Феллоуз тут же воспользовался шансом на спасенье, вскарабкался на статую Девы Марии, лапая ее где попало, и перелез на высоченный алтарь, стоявший за нею. Но вероломный викарий уже вскочил на ноги и с диким видом махал косой, стараясь достать его ноги; Феллоуз принялся прыгать и почти потерял равновесие. Он в отчаянье огляделся и внезапно увидел путь, ведущий к спасению. Ну же, трус! – подумал он, прыгая на дорогую занавесь синего бархата, которая драпировала всю верхнюю часть стен Часовни Пресвятой Девы, – Если б я только…
Но Иеремия Джонс обладал невероятной реакцией и ударил своим смертоносным орудием, опередив Феллоуза, и окровавил косу о его ногу, прорубив ее до кости.
– Замахнись же серпом своим и пожинай! – пророкотал он с триумфом, – Ибо время пришло тебе пожинать; ибо созрел урожай земли твоей!
Феллоуз крикнул от жгучей боли, соскользнул с бархата и неуклюже сорвался, случайно запутавшись в роскошном золоченом шнуре, коим была украшена занавесь. Крик ужаса тут же застрял у него горле, так как изысканно украшенная серебристыми кисточками петля захлестнулась вокруг его шеи. Он тут же отцепился от бархата и скончался, успев дернуться два-три раза, повиснув над алтарем; пятно молофьи моментально начало расползаться по переду его рясы.
Джонс посмотрел на свою работу, и увидел он, что это хорошо. Но он моментально сорвался с места, развернулся и побежал, когда занавесь синего бархата порвалась надвое под воздействием мощного веса болтающегося тела епископа, которое рухнуло на алтарь с тошнотворным хлюпаньем. А в вышине, медная рейка в виде пики, на которую была натянута завесь, сперва неуверенно заскользила, а потом сорвалась с крепления. Падая наземь, за секунду до того, как пробить насквозь труп фиолетоволицего экс-епископа, огромная медная пика сбила чудовищных размеров серебряный канделябр, украшавший алтарь со времен гражданской войны, и когда он, в свою очередь, перевернулся, древний и напрочь высохший бархат мгновенно охватили мстящие языки огня.

V

Билко давал себе поджопники. Он проклинал себя за то, что не остался прошлой ночью посмотреть, как Дэб выражает благодарность и любовь мужчине, который, как она, несомненно, знала, был ее единственным настоящим поклонником. Единственным, кто ее по-настоящему понимал.
Ему следовало забраться на самый верх мусорных баков, стоявших на заднем дворе ее дома, и подсмотреть в окно гостиной, как Дэб открывает его подарок. Хотя… Билко немного напряг мозги и вспомнил, почему так не сделал. Баки были под завязку полны кубышками скисшего молока и гнойной мутью всех разновидностей. Из одного из пластиковых мешков выскочила здоровая крыса, а он, скажем так, не собирался видеться с крысами чаще, чем то было необходимо. Не то, чтобы тухлые яйца и грызуны были чем-то противным до рвоты. По крайней мере, не для него. Они полностью меркли в сравненье с его эскападами третьего дня, то есть третьей ночи.
И что это, блядь, на него нашло? Он потряс головой и ради эксперимента присосался к бычку. Надыбав коробку сучков люцифера, он снова привел его в дымящее состояние. Он просто-напросто не мог вспомнить, что творилось тогда у него в башке. Что за дьявол вселился в него и заставил сделать то, что он сделал? По правде сказать, все, что было после того, как он снюхал всю скорость, маячило неким смутным пятном. Воспоминания его, казалось, полностью состояли из совершенно не связанных между собой осколков. Разговор с Роном о тибетских трубах из берцовых костей. Зрелище Дэб, уболтанной этими неудачниками. Вылет из клуба после короткой схватки с вышибалами в ирокезах. Прогулка по мертвым улицам – лишь изредка до него доносился хохот, а порой – чей-то пьяный крик. Он точно помнил, что никакой блестящей идеи в его башке тогда не было.
Но раз она, выходит, все-таки родилась, он, должно быть, с относительной легкостью пролез через дырку в старинной железной ограде, окружавшей разрушенную церковь рядом с Вудхаусской Пустошью. А оказавшись внутри, найти раздолбанный сарай давно покойного садовника было как два пальца обоссать. Сарай скрывал свои сокровища за деревянной дверью, обитой снизу ржавым листовым железом. Крышу подпирала балка, вся увитая плющем. Он вспомнил, как содрал железо и изо всех сил пнул дверь, и как его нога просто прошла сквозь трухлявую древесину. Внутри был целый набор инструментов и всякие причиндалы; он выбрал очень крепкую на вид лопату.
Билко бросил быстрый взгляд на кровать. Из-под нее торчала рукоятка лопаты. Он в два прыжка настиг ее и выпнул из поля зрения, потом сел обратно в кресло и ради эксперимента присосался к бычку.
– Пидорасы! – крикнул он, швырнув самокрутку через комнату.
Он продирался сквозь ежевику и плющ в поисках подходящего места. Он мельком увидел силуэты разбитых статуй на фоне полной луны. Казалось, что безголовые ангелы стояли на стреме, пока он свершал свои неугодные богу полночные подвиги. Если сама церковь ныне была секуляризована, не относилось ли это и к ангелам? В конце концов, большинство из них были «падшими» в самом буквальном смысле.
Он вспомнил, как всматривался в темноту за какими-то битыми камнями, валявшимися у подножия опутанного плющом обелиска, видимо, опасаясь увидеть, как чей-то скелет таращится на него в неверном свете сучка люцифера. Но внутри обелиска было пусто, и все, что он там увидел, была кирпичная кладка.
И вот ведь какое дело: не то, чтобы он сам нашел то, что нужно. Как бы не так. Оно само его там нашло, типа этого. Он споткнулся об это, потому что оно все заросло ежевикой и всякой херней. Падая, он инстинктивно оперся на лопату, чем спас свою башню от разрушения, это по-любому. Ебаный хуй, подумал он, только представьте себе, что я выбил свои мозги на могилу, и утром какой-нибудь коп находит мой труп с лопатой в руке. Срань Господня!
В момент охваченный паникой, он вскочил, поднял с пола отвергнутый им косяк, зажег его, снова сел и какое-то время задумчиво пыхал.
Он потряс головой, настолько все это было невероятно. Ты, наверное, просто спятил на хуй, и все, подумал он про себя. Ебанулся-таки башкой. А может, башню как сорвало с тех полутора граммов, рассудил он, так и продолжало срывать, хоть он и вырубился ненадолго в клубе «Адский огонь». Но, по-любому, дело было только в бодяге. И, будучи ответственным за тот факт, что скорость становилась минимум в два раза более бодяжной, попадая в его руки, он персонально мог поклясться, что она была на редкость хуевая.
Билко припомнил, как, обнимая лопату и все еще переводя дух, обнаружил, что смотрит на небольшой надгробный камень, возвышавшийся над относительно безъежевичным, травянистым холмиком. Он не удосужился прочесть эпитафию, или что там было написано, так как сразу решил, что не хочет слишком уж много знать о… ну, не хочет, и все тут.
Лопата легко вошла во влажную землю, и, греясь от бодяжной скорости и страха быть схваченным на месте преступления, он быстро добился значительного успеха. Он развлекал себя, воображая, как бы общался с… ну, с этим самым… «Прошу прощения. Сдается мне, нас не представили друг другу»!… Или с каким-нибудь не в меру любопытным офицером Вест-Йоркширской Полиции: «Добрый вечер, констебль. Я правильно копаю до Австралии?» Его бы тут же заперли и стопудово б выбросили ключ.
Билко почувствовал прилив бодрости оттого, что его-таки не застукали, и празднично отбухнул немного из банки СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm), гревшейся на подлокотнике его кресла.
Сколько же он копал? Сказать было трудно, но ему показалось, что прошло очень много времени, пока лопата не уперлась во что-то, по плотности сильно отличное от мягкой земли. Он нагнулся и отскреб ногтями часть почвы, потом эксперимента ради потопал по дереву. Во второй раз за ночь его нога просто прошла насквозь. Он тут же вытащил ее, внезапно почувствовав отвратительный кисло-сладкий запах, сочившийся из-под гнилых, разломанных досок. Потом он просто вбил лопату под доски и выломал их на хуй, нагнулся, сунул руки внутрь и вытащил свой приз. Что было после, он не помнил вообще. Как он дошел до дома и его в таком виде никто не остановил, не укладывалось в его башке. С муниципальной лопатой через плечо и старой моррисоновской дорожной сумкой в клешне… Срань Господня! Может, он просто казался чернорабочим, идущим на раннюю смену: «Э-эй, ух-нем, э-эй, ух-нем, кого уго-одно возьмем да рю-ухнем…» Ебать-копать! Даже думать об этом не хотелось.
Он выбухал остатки СУПЕРКРЕПКОГО ЛАГЕРА(tm) и решил пойти нанести визит Дэб и всей кодле. Сыграть в крутого парня, типа того. Он затушил свой уже отдавший концы косяк и решительно вцепился в подлокотники кресла обеими клешнями. Они были покрыты пестрым узором из бактерицидных пластырей, ничуть не облегчавших токающую боль от зловещего вида волдырей под ними. Корчась от боли, Билко медленно поднялся на ноги.


***

– Дэб, это к тебе! – проорала Тиш в глубину дома. Ебать, подумалось Билко, какая она огромная. Масса зачесанных кверху волос приводила ее к необходимости слегка выгибать шею; она стояла на пороге, возвышаясь над ним, как башня. Ее сиськи тоже были массивными, и он глаз не мог оторвать от сосков, выпиравших из-под черного шелка ее лифчика, словно парочка кукишей.
Внезапно он пришел в себя и спрятал пластырями поросшие клешни глубоко в карманы поношенной синей псевдофлотской штормовки. Он весь гудел от нервного напряжения, предвкушая, как Дэб, наконец, признает его за того, кем он на деле является, и одарит его любовью и благодарностью, которые он заслуживает.
Дэб замаячила в прихожей позади Тиш, и когда ее любопытное лицо показалось у той над плечом, Билко не смог сдержаться.
– Приветики, Дэб! – ликующе прохихикал он и тут же взял себя в руки. – Вот, заскочил по дороге, такие дела.
Дэб выглядела фантастически. Словно смерть в лихорадке. Словно трагический, но все равно прекрасный персонаж какой-нибудь новеллы Эдгара Аллана По. Ну, это было по Джезовой части; так он сказал, когда Билко однажды ночью поднял данный вопрос в клубе «Адский Огонь». А Эдгар ебать-его-в-жопу Аллен как-его-там, скорей всего, был как раз таким чтивом, каким Джез увлекался, так что Билко решил, что ему оно тоже должно проканать. Но когда Дэб взглянула через плечо Тиш на Билко и ночь, он не мог не заметить смутного облома, исказившего на миг ее совершенные черты. Он поправил сползшие на нос очки и улыбнулся.
– О, э-э, Билко. Как ты, – вяло сказала Дэб.
– Йе-е, все ништяк, спасибо, – сказал Билко. – Вот, заскочил по дороге, такие дела.
– Йе-е, ты тока что сказал то же самое, – сказала Дэб, подавив ухмылку, – Проходи тогда, что ли.
Билко распрямил плечи. Дэб улыбнулась ему. Улыбнулась вне всяких сомнений. Он улыбнулся в ответ, но Дэб куда-то девалась, и он был вознагражден лишь блестящим оскалом Тиш, которая тут же запрыгала вслед за Дэб из прихожей по коридору, потом обернулась к нему и сказала:
– К нам сюды.
– Ой, чо это в натуре за поебень? – спросил остолбеневший Билко.
– Это презент от Пита, круто ведь, да?… А, вот это…
Билко с открытым ртом стоял и смотрел на рисунок Остина Османа Спэра, закрывавший всю стену за софою в гостиной.
– Это Остин Осман Спэр, вот чо, – сказала Дэб, – ты чо, про него не слышал никогда?
Билко вовсе не хотел показывать своего невежества.
– Э-э, йе-е. Я про него чо-то слышал, да. В смысле я у него ни разу не видел такого большого… А в какой он щас группе?
– О, нет! Он же помер. Давным-давно помер, ебаный в рот. Ебанутый художник, в натуре, да? Он типа того что духов рисовал. Духи вошли в его руки и рисовали чо надо. Он был типа как в трансе по жизни, во.
– О, йе-е! – тут же выпалил Билко, пытаясь не покраснеть, – О йе-е, я врубился, чо это за чувак. Он был крутой, да ведь, бля?
– Я взяла книжку его рисунков из библиотеки в колледже, – сказала Дэб, пытаясь не засмеяться, взяла со стола книжку и протянула ему, – На, глянь, если хошь.
– О, круто, – сказал Билко, распрямил плечи и взял предложенное. Она опять ему улыбнулась. – Спасибочки.
Тиш стояла у него за спиной и скорчила рожу, показывая на перхоть, усыпавшую плечи его поношенной синей псевдофлотской штормовки. Дэб подавила смешок, но он все равно вырвался, и ей пришлось брякнуть первое, что пришло в голову:
– Это мой любимый художник, – брякнула Дэб, – Возьми посмотреть, если хошь.
Билко не верил своим глазам: она опять ему улыбнулась.
Он смотрел на нее с таким патетическим выражением благодарности на очкастой физиономии, что на сей раз она не смогла ему не улыбнуться.
– Йе-е, давай, бери, говорю. Да бери же. Тока смотри, верни обратно, она уж и так просрочена, бля.
– Круто. Йе-е, спасибочки, йе-е, верну. Круто.
Дэб взяла у него книжку и раскрыла ее на странице, где торчала закладка.
– Гляди, есть вообще заебатые картинки. Вышли бы крутые наколки. Ни на чо ни похожие, бля.
– Эй! – сказала вдруг Сэл, игнорировавшая Билко в пользу телика, – Слушайте…
– …и еще одна трагедия. Епископ Дерби был найден сегодня мертвым под дымящимися руинами Собора Дерби. Есть мнение, что он покончил с собой из-за скандала, вызванного его речью на ежегодном…
– Это вчерашняя новость, – сказал Билко тупо, кивая на кадры горящего собора, мелькавшие на экране, – Северная Ирландия.
– Не. Это уже в другом месте. Это Дерби. Ебать всех чертей!
– Странно! – сказала Тиш.
– Круто! – сказала Дэб.
– Заебись! – сказал Билко, поправив сползшие на нос очки.
Но думал он совсем про другое. Он углядел на столе флаер «Фестиваля Ночи».
– Эт чо такое?
– А, это… Йе-е, звучит круто, а, бля?
– Уитбинское Аббатство. Эт чо такое?
– Ох, Билко, ебать тебя так. Ты чо, никогда там не был, в натуре? Это же просто охуеть как чудесно. Это такое, ну, аббатство на вершине утеса. Пиздец как таинственно. Там, типа, высадился Дракула, ну это, типа, в книжке… Все лабают, кто тока можна: Сестры Милосердия и все-все-все, короче…
– Круто, – сказал Билко, – Йе-е, я б туда и сам съездил.
Но тут его внимание вновь вернулось к проблемам насущного. Он закрыл книжку Остина Османа Спэра. Так вот как, значит, это ее любимый художник. Где-то на задворках его сгнившего от скорости мозга начал срастаться план. План, который должен заставить Дэб рухнуть на спину и умолять Билко сунуть ей по самое плечо. Она ему улыбнулась. В натуре ведь улыбнулась. Интересуется, значит. Он ей еще покажет кое-что интересненькое.
– Э-э, слушай, – сказал он, засунув книгу подмышку, – Мне, типа, топать пора. Но все равно за книжку – спасибочки преогромные. Это круто. Я ее скоро верну. Спасибо еще раз. Йе-е.
С этими словами он вывалился, спотыкаясь, из комнаты, чудом не ебанувшись башкой об косяк.
– Чокнутый, да? – захихикала Тиш, когда дверь парадной захлопнулась вслед за ним.
– Как Мартовский Заяц, бля, – согласилась Сэл.
– Да господи, он и мухи-то не обидит, – сказала Дэб, – но ваша правда. Ебанутый на всю башку.

VI

Влад Варгстром дотянулся до куртки. Курящий как паровоз журналист английской музыкальной газеты выдалбливал из него идеи всю первую половину дня, стараясь выстроить хоть немного бэкграунда для пущей объемистости статьи про грядущий концерт Псов Тора на «Фестивале Ночи», который должен быть стать кульминацией их успешного европейского турне. От дыма у Влада начался очередной приступ астмы, и когда он почувствовал знакомые судороги в грудной клетке и начал хватать ртом воздух, то инстинктивно вытащил портативный медицинский прибор из кармана древнего на вид кожана, накинутого на спинку с умом размещенного в комнате соснового кресла.
Он разок присосался и секунду-другую сидел, будто проглотив кочергу, пока убывала сокрушительная боль в легких, потом вдруг расслабился и глубоко вдохнул.
– Разница для вас есть, если окно я открой? – спросил он.
– Валяй, – сказала акула пера, мысленно взяв на заметку состоянье здоровья Варгстрома.
– Наш воздух в Швеции хорошо, нет?
Кузнец афоризмов выдрал штуку облегченного «Мальборо» из пачки, купленной в зоне «дьюти фри», потом посмотрел на сатанинского певца. Влад Варгстром выглядел, как смерть в лихорадке. На майке его красовалось знаменитое фото, изображавшее бывшего вокалиста группы «Погром», Мертвеца, лежащего на тахте с пушкой в одной клешне и мозгами в другой. Редкие светлые патлы Варгстрома обрамляли болезненно-желтоватую физию и лишь подчеркивали лиловость свастиковидного шрама на лбу. Начитался книг про Мэнсона, подумала акула пера, внезапно отчаявшись набрать достаточно материала для центральных страниц, заполнить коих его сюда и послали. Однако «Псы Тора» были соб